Когда война окончена

В воздухе витает сладковатый запах осени. — Поттер, — звучит даже похожим на приветствие. — Какая ты все-таки задница, Малфой, — говорит Гарри, поворачиваясь, и дует на замерзшие руки. Драко стоит чуть в стороне и ухмыляется, опираясь о подоконник. Его глаза в этот момент по цвету напоминают небо, готовое вот-вот разразиться ливнем. — А ты ожидал чего-то другого? — Я думал, что ты стал хоть немного более… — Гарри машет рукой, пытаясь подобрать слово. — Нормальным. — Сегодня ты красноречив, как никогда, Поттер, — ухмылка Драко становится шире. — И ты не прав. Я всегда был нормальным. Гарри хочется рассмеяться вслух, но он думает, что это невежливо. Не то чтобы его волновала вежливость по отношению к Малфою — но не будет же он опускаться до его уровня. Это их первая встреча после войны, и Гарри хочется, чтобы она прошла гладко. Конечно, от Малфоя можно ожидать чего угодно, но он не собирается его провоцировать. Не собирается делать это первым, по крайней мере. Заново отстроенный Хогвартс выглядит потрясающе. Он мало изменился, но Гарри все равно не может перестать восхищаться замком — его архитектурой (и когда только он стал замечать ее?), неохватностью и величием. У Гарри захватывает дух, и он снова ощущает себя одиннадцатилетним пацаном, которого только что выпустили из чулана. Закатное солнце заливает площадку Астрономической башни, из хижины Хагрида валит дым, внизу раздаются возбужденные голоса детей — Гарри впервые за долгое время чувствует себя дома. Компания Малфоя не смущает, а даже добавляет каплю очарования этому вечеру. Гарри смотрит на Малфоя, чуть щурясь: солнце освещает его сзади, а тень, упавшая на лицо, делает его старше. Драко выглядит мягче, чем в школьные годы — но вместе с этим серьезнее и собраннее. — Ты выглядишь иначе, — замечает Гарри, отворачиваясь и смотря на Запретный лес. Даже он выглядит родным. Малфой не отвечает. Война изменила их всех не только внутренне, но и внешне: вчерашние дети, которым пришлось сражаться наравне со взрослыми волшебниками, навсегда потеряли беспечность во взгляде. — Мы все поменялись, Поттер. Это очевидное последствие войны, — говорит Драко раздраженно. Упоминание о войне — почти табу, но Малфою, видимо, наплевать. — Но, по крайней мере, мы всё еще живы. Гарри думает о том, что так и не поблагодарил Малфоя за то, что тот его не выдал. Хотя Гарри ведь тоже спас его, буквально выхватив из огненных лап смерти. — Мы квиты? — спрашивает Поттер, надеясь, что его поймут. Вслух произнести это он не сможет. Драко молчит некоторое время и медленно кивает. — В некоторой степени. Этого достаточно. — Ты ведь понимаешь, что я сделал это не ради тебя? — вдруг спрашивает Драко, и чувство облегчения, которое Гарри испытывал секунду назад, трещит по швам. Воспоминания о шестом курсе больно бьют под дых, и Гарри проклинает свою сентиментальность, которая как-то в одночасье появилась у него после войны. У них есть шесть лет недопонимания и обид, тысяча «я ненавижу тебя» за спиной и в лицо, петрификус тоталус и сектумсемпра. У них есть один соленый поцелуй с привкусом крови, алые губы Драко и его разбитая скула, откровенный разговор и вечер, проведенный в Выручай-комнате. Это перечеркивает все остальное — но вместе с этим не меняет абсолютно ничего. — Я не настолько высокого мнения о тебе. Мне наплевать, почему ты рисковал своей задницей, когда разыгрывал этот спектакль. Но я благодарен. Вот и все. Говоря это, Гарри даже не кривит душой: он слишком плохо разбирается в чужих поступках для того, чтобы пытаться заглянуть в душу Малфоя. Гермиона как-то сказала, что, возможно, для Драко было бы предпочтительнее умереть, чем в полной мере принадлежать Волдеморту, но Гарри понятия не имеет, так ли это. Драко чуть изгибает губы в улыбке, но молчит. Его, кажется, полностью устраивает такое положение дел: почти беззлобные подначки, высокомерные ухмылки и прямые взгляды. Гарри хочется кричать каждый раз, когда он смотрит в его светло-голубые глаза. Он силится понять, помнит ли Малфой хоть о чем-нибудь — он выглядит слишком безмятежным для человека, который пережил войну не на той стороне. — Ты мог бы вести себя чуть более учтиво с людьми, которые вытащили тебя из огня, — произносит Гарри сиплым голосом, и тут же кашляет и ежится — будто Малфой тут вообще не при чем. Осень — потрясающее время года. — Я ненавижу притворство, — как-то слишком поспешно отвечает Малфой, и Гарри едва ли удерживает себя от смешка: это он-то ненавидит притворство? Но вслух он не говорит ничего, боясь, что разговор выльется в глупую ссору. Он никогда не хотел ссориться с Драко. Но слишком редко прислушивался к своим желаниям. Гарри молчит, хмуро переводя взгляд с хижины Хагрида на Запретный лес, а потом — на детей, спешащих в собственные комнаты. Малфой тоже молчит, и это молчание постепенно меняет плотность: оно будто рассеивается, делается не уютным, конечно, но близким. Гарри почти физически ощущает, как пристально Драко смотрит на него, и подавляет желание развернуться и прижать его к стене, требуя ответов. Эти мысли повисают в воздухе, сгущают его, и Гарри готов поклясться, что Драко в этот момент собирается открыть рот — но он молчит и отворачивается. — Перед тем, как прийти сюда, я разговаривал с Грейнджер, — вдруг говорит он через несколько минут молчания. — Много о чем, на самом деле, но о тебе, Поттер, в первую очередь. Заявление ошарашивает Гарри настолько, что он оступается и едва не летит в ближайшее окно, и от такого впечатляющего окончание жизни всенародного героя спасает только взгляд Драко, в котором напополам плещутся насмешка и лед. — Не знаю, что удивляет меня больше: тот факт, что она захотела поговорить со мной, или то, что я согласился. Но, знаешь, я кое-что понял. Про этот твой синдром героя, — Драко выплевывает последние слова так, будто они причиняют ему физическую боль. — Что ты понял? — удивляется Гарри, вспоминая пятый курс, когда Гермиона говорила ему то же самое. Тогда он не понял смысла этих слов, а если и понял, то не захотел принять во внимание — поступок то ли истинного гриффиндорца, то ли полнейшего идиота. Гарри все еще не может определиться, с болью думая о том, какие последствия имела его горячность. Ему хочется верить, что война смогла остудить его голову на многие годы вперед. — Что ты думаешь не мозгами, а непонятно чем. Что тебя гложет чувство вины. Что ты упорно не хочешь замечать собственные заслуги. Гарри молчит, но Малфой, кажется, и не ждет от него другого, опять отворачиваясь и давая возможность подумать. В голове Поттера бьется мысль о том, что о таком разговоре он мечтал с шестого курса — с того момента, когда они, впервые в жизни поговорив нормально, каким-то образом смогли обозначить собственные отношения. Взаимная симпатия не играла тогда никакой роли, а только все усложняла, и каждый из них понимал, что способ показывать ее, дергая за косички, уже не работает. Копившееся между ними напряжения нашло выход, но не облегчило их жизни, и Гарри уже начал отвыкать от того, что хотя бы в его личной жизни все наладится. А потом появилась Джинни, а потом была война, и мысли о Малфое приходили изредка — когда было совсем погано, или, наоборот, слишком хорошо. Думал ли о нем Малфой, Гарри знать не хотелось, но наверняка думал. — Она сказала кое-что. Я сам думал об этом едва ли не постоянно, но, знаешь, у Грейнджер всегда хорошо получалось придавать мыслям подходящую форму. Гарри ждет, затаив дыхание, сжимая кулаки так, что чувствует, как на ладонях остаются отпечатки ногтей. Он одновременно хочет и не хочет это слышать: Гермиона всегда умела вытащить его душу наружу и засунуть обратно то ли разорванной на кусочки, то ли, наоборот, слишком целой. Она всегда знала его лучше других, и — это уж точно — гораздо лучше его самого. — Так и будешь пялиться вдаль или все же расскажешь? Драко вздрагивает и плотнее закутывается в мантию. Он выдыхает через нос, поправляет пальцами волосы и подходит чуть ближе. — Она сказала, что ты, Поттер, не умеешь делать то, что ты действительно хочешь. И что твои глупые «надо», вбитые в голову на первом курс, до сих пор имеют над тобой силу. Слажено звучит, конечно, но, как по мне, «Поттер — упрямый идиот» звучит не хуже. И целует его. Это второй, и, возможно, последний поцелуй в их жизни, и он так разительно отличается от первого, что у Гарри внутри все переворачивается, и он не может сдержать вздох. Поцелуй короткий и легкий, почти нежный, наверное, если бы Малфой умел быть нежным — но он не умеет. Но Гарри все устраивает. Он хватает Драко за предплечье, сжимает пальцы, надеясь, что придаст ему уверенности, а не просто оставит синяк, и целует в ответ — также неспешно, не пытаясь пересилить, не пытаясь давить. Они наконец-то делят на двоих что-то, что не обозначено обидой, у них наконец-то нет причин друг друга ненавидеть, и Гарри ловит себя на глупой мысли о том, что он наконец-то проснулся. Это не всепоглощающее чувство любви или страсти, это понимает даже он, но это что-то, что смогло смыть с его глаз пелену пыли и очистить горло от вкуса пепла. Смогло тогда, когда остальное — победа в войне, потеря и обретение семьи, почести, слава — сделать не смогло. Драко прикрывает глаза и отворачивает голову. Он сделал также после их первого поцелуя, и после этого взорвался, вскочил и выбежал из Выручай-комнаты так, будто через минуту она должна была загореться. Гарри боится, что он сделает это и сейчас, и поэтому осторожно отходит, протягивая руку, показывая, что он тут — но и на расстоянии, если Драко вдруг это нужно. Драко поднимает глаза и улыбается так типично для него — кривой улыбкой на один уголок рта, надменно, не скрывая холод в светлых глазах. И вкладывает руку в руку Гарри. Война наконец-то закончилась. Они наконец-то очнулись.