Младший лейтенант

В чреве тесной печурки мурлычет сверчок. Землянка дышит густо, сухо и душно, точно большая бурёнка в знойный летний час под палящим солнцем. Солдаты — юный десяток с небольшим бывалых и опытных, — все пыльные и веющие парной истомой, устало опускаются на лавки, разматывают грязные портянки и, наскоро обмываясь, меняют пропитанную потом одежду на чистую. Пахнет хозяйственным мылом и едой, совсем недавно приготовленной их удалым поварёнком Васькой. А каша-то с пылу с жару — горячая-прегорячая, так и дымится, растворяясь жарким дымком на языках голодных солдатиков. Судорожно полнятся стаканы, дружно режется ржаной кирпичик, и тут же подбираются рассыпанные по столу крошки. — Рубай, младший лейтенант, вечер долгий! — весело говорит Васька, накладывая «не голодному» до краёв. А тот, делать нечего, ложку в руку и давай понемногу-помаленьку полнить продрогший желудок, с утра ведь во рту ни крохи не держал. Есть хоть и не хочется, а надо. Вечер наседает незаметно. Внутри землянки хорошо, как в яслях; она полна спокойствия и чистой мысли: шкварчит русскими голосами и всюду потрескивает, как певчая пташка, разморённая живым теплом. Каждый находит себе дело. Кто-то с филигранностью штопает подранные телогрейки, кто-то чистит оружие и работяще бренчит шомполами, а кто-то, до того умаявшись за день, постепенно готовится ко сну. Лишь младший лейтенант с несвойственной безмолвностью сидит себе на дальней лавке, понуря светлую голову, да в руках непонятную весточку треплет. Весь жёваный, как мятый лист, тихий и неприкаянный, тяжело вздыхает и — удивительное дело! — от махорки нос воротит. Все ему что-то предлагают, а он пожимает острыми плечами да веснушчатый нос от пыли потирает. — Что ж ты, лейтенант, от махорки отказываешься? Случилось, поди, чего? — недоумевают товарищи и, потакая братскому любопытству, вытягивают навстречу шеи. Видят: а у юнца руки подрагивают и молодое лицо, всегда румяное, со свежими щеками и ясным несломимым взором, вдруг ни с того ни с сего омрачено неясным томлением. — На сердце маета какая-то, теснит душу, — едва слышно молвит он, припадая мокрым лбом к рукаву. Нервная дрожь бьётся в суставах неумолимо, глубинным тремором оплетает крепкую грудь и давит на кости до болезненного стона. Письма́, давеча забранного с полевой почты, из рук не вынимает, прижимается к нему вплотную, вдыхает запах бумаги и, кажется, наяву чует тот родной, до сих пор не позабытый аромат. Тот, что является ему во снах потаённым миражом, ласкает истёртую душу девичьим восторгом и мерещится в каждом тонком табачном запахе, невыносимо нежном, дышащем в сознании неугасимым любовным чувством и тоской. Крупные, как монеты, глаза младшего лейтенанта непрерывно со страшной страстью скользят по плавным строкам как в первый раз, словно надеясь выискать среди них что-то упущенное… Но разве можно что-то упустить, когда слова эти, в коих вложена лелеемая родной душой мысль, все до единого отпечатаны на корке сознания ещё с первого прочтения? Глупость, конечно, но что тут сделаешь, если алчет сердце. Юноша — ещё совсем на вид мальчонка, безусый, безбородый, с наивностью в больших голубых глазах — впитывает каждую выведенную линию чернил и невольно трясётся в душевном зное. Каллиграфический, беглый и по всей своей повадке размашистый почерк, такой, каким владеет лишь один человек на всём белом свете, волнует всё его существо необыкновенным трепетом. От него взбирается разум и до постыдных мгновений потеют ладони. А к письму этому фотокарточка ещё прикреплена, серенькая, но видно, что свежая. На неё и подавно глядеть страшно — глаза сразу на мокром месте. Лейтенант лишь осторожно разглаживает её мозолистыми пальцами не то в попытке смахнуть невидимую пыль, не то в наивном порыве ощутить тепло отображённого на ней человека… — Лейтенанту нашему, знать, невеста какая письмо посвящает. Видали вы его лицо? Ей богу, как влюблённая корова! — по-доброму шутит моложавый майор Булатов, что, немного ссутулившись, чистит неподалёку свой медный мундштучок. Остальные охотно подхватывают заразительный смех. — Да с чего же это? — тотчас же возмущённо восклицает лейтенант. — А кто ж ещё? Ты, как небезызвестно, голый сирота, да только лицом — жених. Небось, красивая?.. — откликается всё тот же Булатов низким нерасторопным слогом, тая на устах беззлобную усмешку. Щёки Наруто незамедлительно заливаются густой краской, и рука сама собой шустро прячет за пазуху ценное письмо. Что ни говори, а читаем он как раскрытая книга — на лице всё разом написано. Но никто и не думает над ним глумиться, ибо каждому так или иначе непременно хочется быть на месте этого мальчонки. Знать, что любим и незабыт, отдалённым рядовым сердечно необходимо всегда и везде. Рябинин, стреляный мужичок средних лет, поневоле ударившись в свои нелёгкие думы, громко и тяжело вздыхает: — А моя вот Любушка писала недавно, что мальчишка наш, полугодовалый, растёт такой же, как и я: вр-е-е-дный, горл-а-а-стый, что ему ни дай, закатывается страшным плачем! Тяжко ей, однако, без меня, а тут и не знаешь уже, успешь ли на своём веку понянчить родного… Что ни день, жизнь на волоске от гибели. — Окстись, Петрович! — звонко голосит рыжий Котофей, перебивая отягощающий тон Рябинина сильным хлопком по коленям. — Вернёмся, все вернёмся, немного осталось нам перетерпеть! Не успеешь оглянуться, как уже дома нянчить своего будешь. Все без исключения уверенно поддержали эти правильные слова. Тут же, долго не мешкая, Котофей просит Ваську принести его баян, свой собственный, сопутствующий ему в любых тяжёлых случаях. Поварёнок понимает всё без лишних вопросов и, исполняя просьбу, сам достаёт из кармана трофейную губную гармошку. — Ох, помню, сяду с мамкой за стол и как запою, как заиграю наши песни на весь одинокий хутор, что сразу и веселее на сердце делается! Васька, до предела наполнив воздухом грудь, первым начинает наигрывать знакомую мелодию. Второй подхватывает через несколько чётких аккордов. Весело, бодро, хлёстко, щерясь во всю ширь улыбчивого рта. И поневоле на губах солдат расползаются лёгкие, приветливые улыбки, а глаза так и блестят, светятся при робком свечном освещении, как светятся у детей, увидевших перед собою какие-нибудь, должно быть, совершенно удивительные вещи. Распахнутые меха старого баяна, что вновь и вновь ревёт на всю округу новыми штормовыми звуками, подобны душе самого баяниста — как никогда одушевлённого и играющего так отчаянно и страстно, словно в долгий путь, на прощание. Переливчато и басовито поются задушевные русские песни, особенно резвые парни зычно «хейкают», «гикают» и «ойкают»: — Прочь грусть! Резче, давайте смелее, чего медлите! Немного погодя солдатики один за другим тянутся в пляс. Важно одёргивают рубахи, подбираются, с показушной манерностью прихорашиваясь, и как закружатся, заприседают, что доски в такт гремят зубами. — Младший лейтенант, утешь лихую забаву как умеешь! — завлекающе басит Петрович и подталкивает юнца в самое огнище движения. Молодому без раздумий дают место. Скулы лейтенанта краснеют пуще прежнего, а взгляд сочится волнением и радостью. Но вот стучат в наигрышах кирзовые сапоги, утробно вибрирует малая сцена, и баян, бурля грозовыми раскатами, заливается сочными переливами и сотрясает всё вокруг мелодичным рокотом. Секунду бойкий парень, словно утончённая стрелка, мелко семенит вокруг да около кричащих товарищей, а потом вдруг возьми да как закрутись волчком, да и упади вприсядку с задорным кличем! Одиноким золотым ястребом, распахнув скованные крылья, он рассекает собою пространство в воздушном потоке; широкие глаза его высекают искры, а одна лишь удалая улыбка сшибает взрослых мужчин с ног. Белокурая чёлка треплется с порхающей лёгкостью, смуглая кожа, смоченная испариной, отливает чистой бронзой. Не помня себя, позабыв о бренном теле, в минуты забвения он вьётся смертной вьюгой и вспыхивает пламенным вихрем; стремительный, как стриж, юркий и неуловимо исчезающий из-под судорожных взоров, младший лейтенант ловко выбрасывает вперёд ноги, всплёскивает смуглыми руками и скользит, кружится до очередного порывистого прыжка. Только товарищи приглядываются к нему в старании зацепиться взглядом, как он, подобно проворной пташке, ускользает с резким «фию!» — раз, и его уже нет. Одна только пространственная рябь хлещет по коже призрачными прутьями. И чувство — то страстное, возвышенное, бередящее душу — охватывает сердце огненными руками. Баян трубно и часто гудит, точно раскалённый паровоз, губная гармошка ухарски трещит поверх первого. Землянка ревёт и дрожит в братском русском плясе. Бешено мечутся на бревенчатых стенах тени. Солдаты блестят своими приятными простыми лицами, созвучно хлопают ладонями, подпевают в жарком часе и с дерзким мастерством бьют каблуком о каблук начищенных сапог. Ещё долго текут реки песен и мелодий в одиноком жерле матушки-земли. Но столь быстротечна эта милость для веселящихся, что и незаметно для всех становится, когда в одночасье всё кончается. Смолкает музыка, и доски постепенно теряют подвижную тряску. Вновь слышна раскатистая стрекотня сверчка, упарившегося в тесной печурке. Усталые солдаты смыкают свинцовые веки и храпят без задних ног — так, что и пушечным выстрелом не разбудишь. Одному лишь младшему лейтенанту всё не спится. На улице прохладно и очень темно. Он зарывается по голову в тёплый воротник полушубка и, почёсывая светлый надгубный пушок, отрешённо тянет цигарку. Где-то вдалеке с пронзительным криком охотится сипуха. Промозгло и не видно даже зги. Всюду черно и тихо, отчего в голове патокой струится внутренний перезвон. А впереди, в бугрящихся пучинах непроглядного мрака, мерещатся ему какие-то яркие мельтешащие блямбы, очень похожие на больших раздавленных мошек. Режут взор. Щурясь от искрящейся свечи и сгибаясь в три погибели, Наруто выводит на найденном куске бумаги угловатые каракули. Кончиком языка подпирает краешек губы и тщательно, боясь лишний раз дохнуть, коряво излагает рваные мысли на бумажный лоскуток. Руки неконтролируемо подрагивают, и ноздри, сдаётся, трепещут в почти что благоговейном волнении. Закончив, складывает бумажонку в маленький квадратик и, воровски оглядев спящих товарищей, прячет её в тёмный холод подсумка, намереваясь ранним утром непременно отдать на полевую почту. И лишь тогда, в полночь, валится спать со спокойною душой без сил и сновидений.

***

Огромное облако предрассветного тумана всплошь заволакивает небо. И, словно бы налегая сизым брюхом, цепляется клубящимися клочьями за страшно изогнутые корни деревьев; те — тёмные, кривые, как стариковские пальцы, — кажется, извиваются, кряхтят и сплетаются меж собой в мученических болях, трескуче кренятся и стонут протяжными людскими криками. Глухо — гробовски и безутешно. Щетина пожухлой травы, подёрнутая сединой изморози, сполна окроплена кровью; багровая, словно опалённая ржавчиной, стоит в кровавых слезах и безмолвно плачет в суровые предутренние часы. Длинные полосы колосьев — густых, похожих на веники — бесшумно стелются белой простынёй вдоль бугров. И желточное пятно обескровленного, бездушного солнца, еле-еле прорывающегося сквозь полотно тумана невысоко над горизонтом, душит изнутри бесплотным чревом. Румяные, безмятежные солдатики, раскиданные по страшно изрытому полю, бездыханно спят, навечно смежив веки. На их волосах и ресницах тоже лежит изморозь. Лес мрачен, совсем неподвижен. И даже близ проносящиеся бурные речушки, что всегда кипят жизнью и плещутся водяными хвостами, теперь совершенно безмолвны. Их остаётся только трое: младший лейтенант, майор Булатов и другой офицер. Больше из десятка с лишним солдат не остаётся никого. Вывороченный из-за взрыва баян Котофея удушенно хрипит в сырой яме вместе с ним: в обнимку, в одной могиле. Кажется, от них даже идёт по-живому горячий пар. Худая, ломкая фигура контуженного лейтенанта сидит на неузнаваемо вспученной резкими буграми и провалами земле и дрожаще сгребает солёную грязь окровавленными пальцами. Долго и безутешно он хрипит себе под нос сорванным голосом: — Просыпайтесь, вставать пора, хватит вам спать… И на последних силах трясёт непривычно тяжёлые тела товарищей за плечи. Головы их как никогда увесисты, и в глазах — пустые стёклышки, которые более не блестят и не горят, как прежде. А где-то высоко, в непроглядной туманной пелене, раскатисто кричат вороны и тоже пытаются их разбудить. Бессмысленно. Те спят настолько сладко и крепко, что совсем не хотят просыпаться. Роговицу палит незримым факелом. В сизом облаке снуют туда-сюда какие-то длинные тени, вьются рядом бестелесными пятнами и юрко проносятся через клубящиеся слои завесы. Сквозь густой туман видна разинутая пасть тёмного леса. Ни звука больше, лишь зловещее, плотоядное карканье вереницы диких ворон, тучами кружащих над мёртвым белым полем. В бреду, не чувствуя собственного тела, Наруто в судорожной трясучке что-то отчаянно ищет, почти ничего не видя и не слыша вокруг себя. Мокрая грязь оплетает конечности и, кажется, заползает внутрь, теребит кишки и полнит драный мешок желудка. Он давится ею, но всё равно ползёт вперёд. В голове ревёт бесформенный гул. Тремор болезненно дребезжит под кожей. На ногах напитавшиеся влагой и растянувшиеся по пути портянки — истрёпанные, словно побывавшие в собачьих зубах. Сапог нет, где-то растерял. Находит искомую вещь нескоро — порванный, извалянный в вязкой земле подсумок каким-то чудом сохраняет содержимое. Младший лейтенант слепо тормошит его и как пьяный бьётся в накатывающих судорогах. Чёрно-белая фотокарточка размером с большой палец тихо вылетает из кармашка. Целая, чистая, всё с той же родной подписью на обратной стороне. Сухими истресканными губами со слезами на глазах Наруто приникает к изображению, растерянно шепча в гудящей тишине: — Я здесь, живой, слышишь? Здесь... я здесь, я ещё жив… И фарфорово-белое лицо молодого парня — спокойного и неизменно строгого в своих угольных чертах — неуловимо смягчается, будто тот слышит его. Тетива серых губ словно приподнимается на краях, и чёрный взор из-под нависшей на лоб каски неведомо теплеет, струясь маленькими ртутными капельками в самых уголках ястребиных глаз. Так, свернувшись в сыром ухабе костлявым клубком и приложив к лицу хранимую фотокарточку, младший лейтенант бешено летит в глубокую падь, оказываясь погребённым в тягучем сне. Под носом и на правом его виске, вскипая, засыхает густая, тёмно-красная кровь. А белокурая копна и некогда свежее, ещё по-детски округлое лицо вконец теряют свою прежнюю мальчишечью приятность. Слышатся где-то на задворках отдалённые песни. Весело трубит на всю ивановскую звонкоголосый баян, и лихо выплясывают вокруг улыбчивые товарищи. До боли знакомо зудит в ноздрях дымовой запах махорки, и крепкие руки солдат по-братски треплют его за, как они всегда шутят, «хлипкие девичьи» плечи. Теплеет. В грудине жарко и больно ворочается какой-то огненный зверёк, в голове — застывший свинец и долгий, невыносимо долгий стон колокольни. А рядом незамеченной лежит раскрывшаяся бумажонка, что выпала из кармашка вместе с фотокарточкой. Тихая, робкая бумажонка с корявыми на ней словами: «В моих руках до сих пор пульсирует дрожь. Каждый день я вижу смерть и сам становлюсь ею. Боже, избавь меня от этого, забери меня. Нага моя надежда увидеть тебя вновь, но я всё равно хочу верить в это, Саске...»