Рассвет чародей

Уильям стоял, не в силах поднять взгляд от земли. Трава под ногами казалась единственной реальной вещью во вселенной, единственным, на чём можно было сфокусироваться, не рискуя утонуть в собственных мыслях. Попытки собраться, применить жёсткую, вымуштрованную годами дисциплину контроля маны, не давали ровным счётом ничего. Магическая энергия внутри него, обычно послушная и чуткая, сейчас напоминала растревоженный улей — она гудела, разбегалась по венам бессистемными импульсами, отказываясь подчиняться. В голове, перекрывая всё остальное, снова и снова прокручивался тот разговор — последний разговор с королём магов, который не был похож ни на один приказ, ни на одно взыскание, которые он получал раньше. От этого было только больнее. Юлиус тогда сидел в высоком, непропорционально большом для его нынешнего, детского тела, кресле. Это несоответствие — мудрость и власть, запертые в оболочке тринадцатилетнего подростка — резало глаз и надрывало душу. И, что хуже всего, король магов смотрел на него с такой неподдельной, пронзительной теплотой, на какую только мог быть способен человек, прошедший через смерть. В его взгляде не было ни капли обвинения, ни тени желчи — только тихая, всепонимающая печаль, от которой внутренности завязывались в узел. Самое ужасное — он даже ни разу не повысил голоса. Уильям Ванжанс, капитан Золотого рассвета, стоял перед ним, как на плахе, и в его собственных глазах, широко распахнутых и сухих, стояли невыплаканные слёзы. Слёзы, которые он не позволял себе пролить, так как не заслужил даже этого облегчения. — Ты не мог этого контролировать и не мог знать, что всё так обернётся, — голос Юлиуса звучал мягко, но слова падали тяжелыми камнями в пустоту внутри Уильяма. Король магов соскочил со стула легко, почти по-мальчишески, и, волоча за собой подол мантии, которая теперь была ему велика, бесшумно приблизился. — Ты всё ещё остаешься хорошим капитаном и добрым товарищем. — Добрым товарищем?! — эти слова хлестнули больнее пощёчины. Уильям резко, почти конвульсивно, вскинул взгляд. В его голосе звенело отчаяние, смешанное с неверием, он смотрел на наставника так, будто тот внезапно заговорил на незнакомом языке. — Из-за моей доброты вы чуть не умерли! Я лично, этими руками, создал угрозу, нависшую над всем королевством! Моя доброта — это оружие, которое обратилось против вас! — Всё прошло, — ответил Юлиус с мягкой непреклонностью, отсекая саму возможность дальнейших самобичеваний. — И не будем больше об этом. Но для Уильяма этот короткий диалог стал внутренним пожаром. С того дня прошло около недели, и время, которое лечит, для него словно остановилось. В голове всё ещё стоял густой, вязкий туман, заглушающий голос разума и интуиции. Прощение, дарованное ему так легко, с такой обескураживающей безоговорочностью, оказалось куда более тяжким грузом, чем любое наказание. Оно жгло, требовало от него невозможного — простить себя самому. Ответа на простой вопрос «Что делать дальше?» он так и не нашёл. Каждое его действие, каждый приказ, который он мог бы отдать, казался заминированным полем. Разбирательство с Астой, где его собственное парализованное бездействие чуть не стоило парню всего, было прямым и неоспоримым доказательством его несостоятельности. Причинять добро, желая защитить, было его фирменным проклятием. Уильям искренне удивлялся, что его самого, первоисточник всех бед, до сих пор не заковали в кандалы. — Долго себя ещё жалеть будешь? — голос, раздавшийся за спиной, был как удар хлыста по оголённым нервам. Уильям резко обернулся, вздрогнув всем телом. Эмоциональный толчок был настолько сильным, что контроль над связью с мировым древом лопнул, словно перетянутая струна. Ветви, только что полные жизни и получавшие его постоянную, маниакальную подпитку, мгновенно пожухли, лишившись цвета, превращаясь в блеклые тени самих себя. Сукехиро, стоявший в нескольких метрах, на это лишь хмыкнул — звук, полный грубой, снисходительной иронии. Он с деланой небрежностью потушил дымящуюся сигарету прямо о шершавый ствол ближайшего дерева. Его появление, как и всегда, было абсолютно внезапным, игнорирующим любые барьеры и условности. Это вторжение в его добровольное изгнание было подобно тому, как в темную, затхлую комнату внезапно врывается сквозняк, сметающий всё на своём пути. Ями и сам не знал, зачем приперся в эту глушь. Что-то внутри него, какая-то звериная, не терпящая слабости в тех, кого он когда-то считал равными, интуиция, заставила его сдвинуться с места. Видеть Уильяма, некогда гордого и блестящего, превратившегося в тень, было так же тошнотворно, как видеть сломанный клинок. Только вот что с этим делать, он еще не придумал. Может, просто поджечь этот лес, чтобы этот придурок наконец вышел на свет? — Сукехиро, — произнёс Уильям, и сам поразился тому, насколько его голос прозвучал глухо и безжизненно. Он тут же опустил голову, не в силах выдержать взгляда. Смотреть в глаза извечному сопернику, а главное — уже-не-другу, человеку, чьё доверие он растоптал в той же мере, что и доверие короля, было просто невыносимо. Психологически это ощущалось как попытка смотреть на солнце, зная, что сам выжег свои глаза. — Мне тут птичка на хвосте донесла, что ты из своего лесочка не вылезаешь, — Ями даже не пытался скрыть насмешку в голосе, но за ней пряталось что-то другое, более сложное — возможно, раздражение, смешанное с какой-то грубой, не умеющей выражать себя иначе, заботой. — Вот, думаю, может, ты в отшельники податься решил. Грибочки там, ягодки… Капитан Чёрных быков размашистым, уверенным шагом прошёл мимо своего визави к самому берегу реки. Он тяжело уселся на высокий валун, и этот жест, странным образом, сравнял их в росте, лишив одного преимущества в росте над нынешним Ями, а другого — всякой возможности спрятаться. Уильям, стоя посреди увядающих ветвей, напряжённо пытался расшифровать эту грубую шахматную партию. Зачем он пришёл? Чего хочет добиться своим визитом? Причинить боль? Это было бы слишком легко и слишком на него непохоже. Если бы Ями хотел просто раздавить его чувством вины, ему бы даже не пришлось приходить — Уильям и так жил в нём, дышал им, как отравленным воздухом. Это чувство было его постоянным спутником, его тенью, которая становилась лишь гуще с каждым часом. — И знаешь, на мой взгляд, — Сукехиро закурил новую сигарету, глубоко затягиваясь, и выпустил струю дыма, которая тут же развеялась над водой, — тебе этот образ не пойдёт. Ну, отшельник-то. Вечно же, чертяка, на виду был. Блестел аж глазам больно. В тени тебе всё не сиделось. А теперь что? Сам себя в погреб замуровал? Эти слова, сказанные так просто, с такой хлёсткой бытовой прямотой, попали точно в сердцевину его боли. Это было не просто замечание о перемене поведения. Это была констатация его полного падения. Человек, который стремился к свету, признанию, который построил свою репутацию на кристальной честности, теперь прятался в самой глубокой тьме — в тени собственного предательства. Боль и горечь отозвались где-то в самой глубине души с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Прикрыв глаза, Уильям с силой, до побелевших костяшек, сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Физическая боль была якорем, единственным, что удерживало его от того, чтобы не рассыпаться прямо здесь. Он осознавал с мучительной ясностью, что у него нет никакого морального права ни на ответную колкость, ни на защиту. — Так и будешь немым истуканом стоять, раз соперника увидел? — давление Ями нарастало. Он хотел реакции, любой, даже агрессивной. Агрессия была бы понятнее, чем это жалкое, унылое принятие собственного ничтожества. — Или всё же родишь хоть что-то членораздельное в ответ? — Ты сделал свой выбор в ту ночь, Сукехиро, — слова давались с трудом, каждое продиралось наружу, как осколок стекла. — Ты выбрал сторону. Я же… я решил не выбирать, попытался усидеть на двух стульях, думая, что так всех спасу. И мне теперь жить с этим. С последствиями моей трусости. Ванжанс лишь на секунду приподнял голову, чтобы тут же наткнуться на тяжёлый, тёмный, как омут, взгляд мечника. В этом взгляде не было презрения, которого он так боялся. В нём было нечто гораздо худшее — требовательное ожидание. — Вот именно! — Ями резко, взрывным движением поднялся с валуна и в одно мгновение преодолел разделявшее их расстояние, оказавшись вплотную. Жар от его тела, запах табака и чего-то неуловимо металлического окутали Уильяма. — Ты жив!! Уильям шумно выдохнул, когда Ями с грубой, не терпящей возражений силой схватил его за подбородок и задрал голову вверх, вынуждая смотреть прямо в глаза. Это прикосновение было не ласковым, оно было требовательным, почти враждебным, но в нём было электричество жизни, которое пробило вакуум его самоизоляции. — Ты жив! Здоров! Не ранен, ни единой конечности не лишился! — Мечник сжал пальцами его нижнюю челюсть и принялся с нарочитой бесцеремонностью вертеть его голову из стороны в сторону, осматривая, как неисправный механизм. — Так, мать твою, возьми себя в руки и прими ответственность за свой выбор! Хватит ныть, как брошенная девка! Ты мужик или кто? И так же резко, как приблизился, Ями оттолкнул его, разжимая хватку и делая шаг назад. Этот контраст — вторжение и внезапное одиночество — оказался разрушительным. Последний барьер рухнул. Держать спину прямо стало физически невозможно. Все силы, что держали его на ногах, ушли на то, чтобы просто не упасть замертво. Ноги подкосились, и Уильям тяжело опустился на землю, больно ударившись коленями о корни. Дышать стало мучительно тяжело, воздух сделался густым, грудную клетку сдавила невидимая, безжалостная сила. В его сознании, где до этого была лишь бесконечная, серая, давящая пустота, теперь звучал голос Ями, и этот голос, грубый и злой, был почему-то лучше, чем его собственная тишина. Он заставлял чувствовать. — Что… что ты предлагаешь мне делать? — выдавил из себя Ванжанс, и сам до ужаса испугался сорвавшихся, истеричных, вибрирующих ноток в своём голосе. Он надеялся всем сердцем, что этот невозможный, не вписывающийся ни в какие нормы человек, не обратит на эту слабость внимания. Или, ещё лучше, просто не услышит. — А я-то откуда знаю? — Сукехиро пожал плечами с таким искренним недоумением, будто его спросили о высшей математике. — Я ж не ты. Я не на твоём долбаном месте. Я бы на твоем месте знаешь, что сделал? Давно бы разнес тут все к чертям собачьим и пошел дальше. Но раз ты тут сидишь, значит, не можешь. Но прощение-то, дубина ты стоеросовая, у тебя есть. Тебе его дали. На блюдечке с золотой каемочкой преподнесли. Вот и бери свои дела в руки, а не ной. — Бери дела в свои руки… Думаешь, это так просто? — Уильям с трудом поднял голову, чтобы наконец посмотреть на капитана Чёрных быков. В его глазах, полных боли, впервые за эту неделю промелькнуло что-то, отличное от тупого самоуничижения, — отчаянный, жадный запрос. — Сделать шаг, зная, что ты монстр? Каждое решение теперь будет пропитано этим знанием… — А что из всего последнего дерьма было просто? — Ями с философским видом откинул очередной окурок в реку. Лёгкий плевок сердитого пренебрежения к миру. — Слушай, над тобой сейчас даже посмеяться нельзя по-человечески. Боюсь, до слёз тебя доведу, а у меня платка носового нет. Противно смотреть. — У тебя есть право меня ненавидеть, Ями, — внезапно твёрдо, с проблеском прежней стали в голосе, произнёс Уильям. — За всё, что было, и за этот беспорядок тоже. Но не презирать. Презрение — для тех, кто не хочет ничего менять. От этой неожиданной твёрдости Сукехиро на мгновение замер, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он был прав. Презрения он не заслужил. Только хорошую, отрезвляющую взбучку. — Ну так докажи это, — мечник снова подошёл, но на этот раз не для того, чтобы схватить. Он просто навис над сидящим на земле капитаном, как скала. Его голос понизился до низкого, вибрирующего рыка. — И даже не мне докажи. Я тут не судья и не исповедник. Ты себе это докажи. Встань. Встань и начни заново. Споткнёшься — подниму. Но уже с ноги, так и знай.