Faith

Слепая вера.       Мировоззрение, принятое без размышлений. Без анализа. Оно зарождается в детстве, укрытое в уютной тени авторитетов. Его принимают, чтобы было проще жить — и консервируют в себе, будто банку с истиной, что не подлежит сомнению.       Я бы отдал всё, чтобы вера оставалась лишь этим. Простым, удобным, безмятежным состоянием.       Шамаш. Энки. Гильгамеш. Мардук. Эрешкигаль… Когда-то их имена звучали с благоговением. Теперь — просто чернила в строчках учебников. Несколько параграфов, отданных в жертву памяти. Их больше нет. Я больше не ощущаю их zi. Они не стали духами — это я стал призраком.       Я, оставшийся.       Я, наблюдатель.       Век за веком я смотрел, как поднимаются и рушатся царства. Как миф становится камнем.       Время танцевало вокруг, просачиваясь сквозь пальцы, и в этом безумном танце уже невозможно было различить начало и конец.       Сколько прошло? Не скажу. Пусть их хроники шепчут: «Середина четвёртого тысячелетия до нашей эры» — для меня это всего лишь символы, чернильные знаки на современном пергаменте.       Как долго я оставался один?       Наверное, вечность.       Я терял их не сразу. Я наблюдал каждую смерть, каждое угасание. Видел, как ещё минуту назад чья-то рука — тёплая, живая — становится золотой пылью, скользящей сквозь пальцы.       Какое проклятие — быть богом смерти и не познать самой смерти.       Сейчас это уже не больно. Не так, как вначале. Тогда, когда одинокий разум впервые осознал: всё ушло.       Мир людей стал моим лекарством. Я растворился среди них — весёлых, хрупких, сияющих.       Но радость угасла. Мне стало скучно.       Я вернулся в свою мёртвую обитель…, но и оттуда ушёл. Слишком тяжело пребывать там, где всё ещё витает Её облик.       Эрешкигаль.       Туманное воспоминание, ускользающее, искажающееся. Память — предатель, она подменяет формы, смазывает образ.       Но я помню её накидку. Серую, лёгкую, почти невесомую. Она сливалась с Иркаллой. Это всё, что осталось, когда её тело — её суть — рассыпалась в моих руках.       Хватит.       Хватит возвращаться туда. Не время для жалости.       Я пришёл сюда не случайно.       Я пришёл, чтобы стать свидетелем — вновь.       Вот он — триумф технического прогресса.       Вот он — его крах.       Слишком шумно. Толпа гудит, в ней — азарт и радость. Эти двое, старые друзья, снова опаздывают. Что ж… я и сам был когда-то таким.       Занятное зрелище: смертные — люди, как они себя называют — с восторгом и нетерпением ждут своей гибели. Они ещё не знают, что им суждено умереть.       А в их глазах — блеск. И он вызывает у меня только улыбку.       Ироничную. Горькую.       Мы тоже так смотрели. Когда впервые ступали на землю.       Но ничто не вечно. Даже боги умирают. — Вот ты где, — раздался голос за спиной.       Тяжёлая рука легла мне на плечо. Перчатка из чёрной ткани, перстни, сияющие, будто кандалы былой славы. Я обернулся.       Дионис.       Щёголь, как всегда. Последняя британская мода. Шляпа. Выглаженный пиджак поверх клетчатой жилетки. Цепочка часов — солнце в металле. Он опирается на трость, глядя исподлобья с насмешкой. — Красуешься? Есть повод? — Конечно, — усмехнулся он. — Не каждый день видишь, как люди с таким восторгом идут на смерть. — Действительно, — прошептал я, глядя на гладь причала. — Как называется эта жестяная посудина? — Тебе понравится. В твоём духе. Они назвали его… «Титаник».       Он рассмеялся. Пара прохожих обернулась. — Волшебно. Просто прекрасно. За это стоит выпить. — Тебе бы только пить да веселиться, Дионис, — я хлопнул его по плечу. — Где Сет? — Карты. В баре. С каким-то юнцом. — И на что играет? — Ты оценишь. На билеты вот на этот лайнер.       Я улыбнулся. В последний раз посмотрел на «Титаник». — Тогда пойдём. Поможем нашему другу… выиграть судьбу.       Дионис расхохотался — и мы исчезли за поворотом.