И ветер сдует всё вокруг

Не было ничего приятного в запахе кислой капусты и переваренного мутного варева, которое они привыкли называть чаем. Тошнотный шлейф тянулся по всему этажу, безжалостно пропитывал серые бетонные стены, въедался в убогую косую лавочку у двустворчатых облезлых дверей. Голова болела перманентно. А ещё — тошнило. Какёина тошнило всегда. От работы, муторной и однообразной; от безвкусной еды, после которой желудок только сильнее ныл то ли от боли, то ли от тоски; от безнадёжности, пропитавшей воздух вокруг хуже местной вони из столовой. Но сейчас вонь, конечно, его заботила больше. Она усилила боль в животе и в голове, а дыра в груди, прогрызенная отчаянием, стала тяжелее. Не будет другой еды. Никогда. И этаж этот чёртов так и останется с ним навсегда, как и бесполезные, блеклые бумажки, которые он перебирал в тесной каморке вместе с щуплым стариком в огромных очках. В столовой было тихо и пусто. Нориаки всегда специально приходил к концу обеда, когда большой зал почти полностью пустел, а за куцыми столиками оставались всего несколько таких же хронических одиночек, как он сам. Ему и десяти минут было достаточно, чтобы быстро запихнуть в себя очередную отраву местной кухни, залпом выпить из пластикового мутного стакана не менее мутное варево, сдать посуду и быстро вернуться в свою каморку. Судя по запаху, сегодня опять давали проволочную из-за своей жёсткости капусту. Как и вчера, и все три дня до этого. У раздачи его ждал сюрприз — вместо сухой и ненавидящей всё живое поварихи стояла совсем молоденькая девушка, смущённо улыбнувшаяся при его появлении. Из-под застиранного платка на голове выбилась тонкая каштановая прядь, упавшая на худое, уставшее от тяжёлого труда лицо. А вот светло-голубые глаза ещё не выгорели, не потеряли интерес к ублюдской жизни, не пропитались безнадёгой и вынужденным цинизмом. — Мне стандартно, — он протянул ей карточку, понимая, что сам изнутри выгорел настолько, что от её живого огня хотелось отгородиться, уйти побыстрее и больше никогда не пересекаться. Потому что знал, что будет дальше. Любой огонь, если его не поддерживать, однажды догорит, погаснет, напоминая о себе только тлеющими углями в глубине зрачков. Но время заберёт и это. Знал наверняка — с ним случилось то же самое. — Конечно, — она кивнула, мило улыбнулась, принялась накладывать в жестяную миску вязкую капусту, даже не пытаясь скрыть свою досаду от этого месива. Сама ведь ела это же. — Я тут новенькая, совсем недавно дали пропуск на работу на этом этаже. До этого приходилось работать на кухне возле шахт, а тут предложили повышение, я сразу согласилась. Хотя думала, что еда тут будет лучше. На её монолог Какёин скупо кивнул. Он считал всё правильно — новенькая, ещё не понявшая, куда на самом деле попала. Сам таким не был, но прекрасно помнил, как это было. Ей он ничего говорить не будет, пусть хоть какое-то время думает, что ей сказочно повезло перескочить с низшего этажа чуть выше. Чем дольше проживёт в прекрасной иллюзии собственной удачи, тем дольше сможет спокойно просыпаться по утрам. Без этой здоровенной дыры в груди. Он молча взял свою тарелку, поднял с подноса возле раздачи лёгкую, местами погнутую алюминиевую вилку и подошёл к ближайшему столу. Мутная из-за разводов грязной тряпки, поцарапанная светлая столешница отвратила своей липкостью. Какёин сел спиной к девушке, чересчур остро ощущая между лопатками её взгляд. Её лицо успело сбежать из закоулков памяти так быстро, что он даже не попытался ухватить этот образ за хвост. А вот глаза запомнил — яркие и живые. Пока живые. Вилка ткнулась в кусок слишком крупно нашинкованной капусты. Тупые зубцы не смогли проткнуть его с первого раза. На Какёина резко накатил приступ острого, какого-то погребающего отвращения. К капусте, к кислому запаху, к липкой столешнице, к блестящим светло-голубым глазам, сверлящим спину до сих пор, к собственной жизни и самому себе. Отвращение скопилось в горле, уплотнилось и застряло тяжёлым комом, проглотить который не получалось, как бы он ни старался. За него всё решил взрыв голода — оглушающий и болезненный до тошноты. Хотя сложно было понять, от чего его тошнит: от еды, голода или колючего кома отвращения. Капуста мерзко хрустела на зубах, липла к эмали и с трудом жевалась. Нориаки как всегда просто отключился от реальности, не думая вообще ни о чём и не обращая внимания ни на что вокруг. Создать в голове вакуум не требовало усилий — никаких планов он давно не строил, а все остальные мысли давно сами сдохли из-за ненадобности. Неожиданно прямо напротив него мерзко заскрипели ножки отодвигаемого стула. Какёин медленно дожевал, проглотил, нахмурился и только после этого поднял взгляд. Напротив него сел пожилой мужчина с аккуратной седой бородой, ярко-зелёными и живыми, на зависть, глазами и густыми серыми бровями. Выразительное лицо почти не скрывало возраст — морщины вокруг глаз прочертили грубую паутинку. На мужчине была необычная для их этажа одежда — форма Пустынников. Внутри Какёина шелохнулась вялая тень беспокойства. Пустынник к нему мог прийти только с одной целью. А судя по возрасту и фиолетовой нашивке на рукаве бежевого кителя, Нориаки понял, кто потревожил его покой. — Здравствуй, Какёин Нориаки, — мужчина белозубо улыбнулся в полный рот, будто подсел не к незнакомцу, а к давнему другу. — Здравствуйте, Джозеф Джостар, — Нориаки положил свою вилку обратно в тарелку. Теперь поперёк горла у него встала ненавистная капуста. На глубине зелёных глаз пронеслась вспышка короткого удивления. Конечно, Джостар явно не ожидал, что его узнают с первого взгляда. Правда в том, что Какёин его и не узнавал, никогда не видел раньше, а просто сложил два и два. — Это твоя способность? — он задумчиво погладил бороду. — Нет, — отрезал Какёин и откинулся на спинку стула. — Догадался. Он больше не собирался ничего говорить. То, что к нему явился сам командир Пустынников, наталкивало на определённые размышления. Нориаки, вроде как, уже сдавал тест и показал свою полную профнепригодность для работы у них. Завалил тест он специально и доподлинно знал, что ни одна живая душа не была в курсе этого. Никому бы и в голову не пришло сомневаться в результатах теста — стать одним из Пустынников было мечтой многих молодых парней и девушек, родившихся со Стендом. — Я изучил твоё дело, — Джостар доверительно подался ближе, ставя локти на столешницу. Какёин чуть поджал губы, глядя на то, как выстиранная и выглаженная светлая ткань соприкасается с грязными разводами. — Твой Стенд оказался непригоден ни для тыловой работы, ни для вылазок на поверхность. По правде говоря, так плохо сдать даже элементарные начальные тесты ещё никто не смог. — Каким родился, — Нориаки безразлично пожал плечами, слегка напрягаясь от лукавого блеска зелёных глаз. Всю тревогу закономерно высосала огромная дыра в груди, давно уже не позволяющая что-либо почувствовать по-настоящему. — Да, родился, — Джостар весело усмехнулся и покачал головой. — А вот ум у тебя явно незаурядный. Не зря же ты тут должность занимаешь. Он обвёл руками в перчатках всё пространство столовой так, будто служить на этом этаже — самое престижное, что может быть в их жизни. Ком в горле от этого неприкрытого издевательства только сильнее уплотнился. — У меня к тебе деловое предложение, — Джостар перестал скалиться и весь резко стал серьёзным, — в моём отряде недавно освободилось место. Нам требуется пара сильных молодых рук и гибкий ум. — И сильный Стенд, — Нориаки безразлично отвернулся к выходу из столовой. Его обеденное время подходило к концу, и следовало вернуться в свою тесную каморку со спёртым воздухом и вездесущим запахом бумаг и пыли. — Не без этого, — Джостар опять принялся наглаживать свою бороду. Нориаки с неприязнью подумал, что это странно — от такого постоянного дёрганья она давно должна была облысеть. — Но ты же нам подходишь по всем трём пунктам, верно? Нориаки даже ответом его не удостоил, только вновь повернулся и приподнял бровь. Ему уже осточертел этот разговор настолько же, насколько надоела капуста и всё тот же любопытный взгляд из-за пункта выдачи. Новенькая девушка, видимо, не понимала, что такой разговор предназначался явно не для её ушей. — Не юли, я точно знаю, о чём говорю. Уж не знаю, как и зачем ты завалил этот тест, но тем даже лучше. Мне как раз такой человек в отряде и нужен. — Не хочу, — Нориаки не стал ничего отрицать или притворно изумляться. Ему с каждой секундой становилось всё поганее. Было иронично, что один из самых уважаемых и могущественных людей в Колыбели сейчас сидит с ним в убогой столовой на одном из нижних уровней и призывает присоединиться к своему отряду. — Я понимаю, что терять такую яркую и насыщенную жизнь, как у тебя, очень обидно, — неприкрытый сарказм резанул по ушам, — но моё предложение очень настойчивое. Видишь ли, некоторые обстоятельства буквально подталкивают меня просить тебя в добровольно-принудительной форме. Какёин слушал молча, никак не реагируя на сказанное. Он воочию увидел, что может с ним случиться, упрись он сейчас рогами. Отправят глубоко в шахты на такие же добровольно-принудительные работы, от тяжести которых он загнётся ещё до тридцати лет. Джостар открыто не угрожал, даже пока не намекал, но Нориаки с внутренним отрешением просчитал их разговор на пару реплик вперёд. Он мог бесконечно ненавидеть своё жалкое существование, мог презирать этот этаж и населявших его людей, мог всё сильнее погружаться в себя день за днём, но одно он знал точно — по щелчку чужих пальцев может стать гораздо хуже. — Почему я? — Какёин коротко выдохнул носом через пару десятков секунд размышлений. — Тебя никто не знает, — Джостар заговорил куда тише, — ты завалил тест, а потому моё решение даже для моих парней будет казаться полным абсурдом. Ты многого не знаешь, покрываясь тут плесенью вместе со своими бумажками. Чем ты занимаешься? Ведёшь учёт медицинской утвари, верно? Какёин кивнул, чуть не поморщившись. Так упростить его работу надо было суметь. — Значит, даже немного смыслишь в медицине, — сделал Джостар вывод с таким довольным лицом, будто нашёл в лице Какёина непризнанного гения, — мне нужен человек, который сможет изнутри взглянуть на всё свежим взглядом, так сказать. — Шпион, — едва слышно выдохнул Какёин, совершенно не понимая, как типичный в веренице дерьмовых дней обед смог так выбить его из колеи и преподнести такой сюрприз. — Я рад, что мы друг друга поняли без лишних расшаркиваний, — Джостар снова довольно скалился, — ты парень, судя по всему, толковый. Умный уж точно. Мне жаль, что приходится вот так тебя выдёргивать. — Не жаль, — Какёин прямо посмотрел ему в глаза, едва не сгибаясь от тяжести собственного взгляда. — Да уж, смотришь прямо как мой внук, — это повеселило Джостара только сильнее, — пакуй вещи, твой перевод на второй этаж уже подписан. Завтра за тобой приедет мой человек, который и покажет, и расскажет всё. Он поднялся из-за стола так легко, будто только что не раскрошил всю жизнь Какёина собственными руками. Видимо, опыт прожитых лет позволял не ощущать тяжесть поступков. У Нориаки противно засосало под ложечкой. Тошнило. — Кстати, — будто что-то вспомнив, он одёрнул китель и глянул так, будто стрелял в упор, — никто не должен знать о нашем разговоре. Даже тот человек, которого ты встретишь уже завтра. Для всех одна легенда — тебя без объяснения причин выдернули на верхний этаж. Уже позже я лично всё тебе разъясню. До скорого, я побежал. Джостар ушёл из столовой стремительным, не лишённым военной выправки шагом. Какёин снова посмотрел на свою напрочь остывшую и слипшуюся капусту пустым взглядом. Он просто хотел спокойно поесть. Отголосок эмоций почти пробился наружу, поскрёб изнутри, но быстро заткнулся. Могильную пустоту потеснило простое осознание — до тридцати ему теперь дожить не суждено.

***

В каморке опять было нечем дышать. Дряхлый старик, с которого, как казалось Какёину, и летела вся эта пыль, недовольно зыркнул на него через толстые линзы очков. Из-за больших плюсовых диоптрий он выглядел немного нелепо — лупоглазый настолько, что огромные глаза даже навевали неприятное ощущение вдоль хребта. Его наставник был недоволен опозданием с обеда. — Бумага пришла, что тебя переводят, — скрипучий голос противно прорезал желанную тишину. — Почему не сказал? — Сам не знал до сегодняшнего дня, — абсурдность ситуации отнюдь не забавляла. Наверное, не будь Какёин настолько сдохшим изнутри, ему было бы обидно от несправедливости. Или страшно. Что там испытывают нормальные люди? Что когда-то испытывал он сам? На этом их разговор был исчерпан. Нориаки снова углубился в чтение мелкого текста, чтобы отложить очередную бумажку к кипе других таких же бумажек. Он не знал, имело ли сейчас смысл продолжать работать, но ничего другого в голову всё равно не приходило. Собирать вещи? Да и собирать-то нечего: несколько рубашек и две пары брюк, застиранная пижама, зубная щётка, комплект сменного белья… Он так старательно перебирал в голове собственные пожитки, что у него появилась тяжесть в затылке. Ничего у него не было ценного. Даже одежда эта вряд ли теперь пригодится — выдадут на новом этаже свежий комплект формы Пустынников, и будет он в нём ходить до своей скоропостижной смерти. Не поверил он в эту байку про шпионов, скорее его просто используют в непонятных целях и выкинут в топку, как расходный материал. Кем он, по сути, для них и был. Какёин выбросил эти рассуждения из головы и больше не думал ни о чём, кроме своих бумажек, до самого конца рабочего дня. — До свидания, — было странно прощаться уже навсегда. — Удачи тебе. Какёин не испытывал ни грусти, ни печали, ни страха за своё мутное будущее. Он не будет скучать ни по этой каморке, ни по старику, ни по самому тихому и спокойному этажу. Когда-то ему казалось, что он пережил больше, чем мог вынести, но его быстро и больно ткнули лицом в реальность. А потом он и вовсе сдох изнутри. Серые коридоры парадоксально вытягивались бесконечно далеко вперёд. Беспощадный белый свет потолочных ламп резал уставшие от монотонной работы глаза. Головная боль скатилась с затылка на шею, обняла колючими шипами плечи и стекла к желудку. Какёин терпел, глубоко дышал, но ему казалось, что его вот-вот стошнит. В жилом коридоре он широким шагом прошёл мимо своей хлипкой двери прямо в общий туалет, где в косой кабинке склонился над пожелтевшим от древности унитазом. Из желудка в горло протиснулись булькающие звуки, а корень языка обожгла горькая желчь. И ничего. Нориаки выпрямился, стёр отчего-то набежавшие на глаза слёзы и, стараясь лишний раз тут не дышать, вышел на негнущихся ногах обратно в коридор. Серые стены сдавили со всех сторон, нависли тяжёлым мороком, заставив обычно спокойное сердце сорваться с ритма. Нориаки закрыл лицо ладонями, крепко зажмурился, пытаясь прийти в себя. В этих серых глыбах вокруг невозможно было дышать, здесь всегда не хватало чистого воздуха, они ведь, чёрт возьми, сидят, как крысы, глубоко под землёй и пытаются имитировать нормальную жизнь. На секунду, какой-то совсем краткий миг Какёин ощутил всепоглощающий ужас с острым привкусом ненависти. Давно он не чувствовал ничего подобного. Этот всплеск добил уставшее тело, но… Внутри шевельнулся давно спящий Иерофант. Стенд, словно в панике, обвил руки Нориаки зелёными лентами и крепко сжал. Будто они пытались успокоить друг друга, являясь одним целым. Какёин с трудом втянул густой воздух, мечтая о кислороде как никогда, привалился спиной к стене и слушал, как постепенно успокаивается сердце. Стёр холодную испарину со лба, сглотнул горький привкус во рту и остро захотел сделать хоть один глоток воды. Какёин на трясущихся ногах вернулся к своей двери, начал отпирать заедающий замок хрупким ключом. Руки тряслись так сильно, что он вдруг панически испугался, что ключ сломается пополам прямо в замочной скважине, и он на всю ночь застрянет в этом пустом, душном коридоре, слушая, как со всех сторон шуршат другие обитатели этажа в своих жилищах. Он так ярко представил, как будет подпирать спиной собственную дверь, как будет пялиться в серую стену напротив, сидя на грязном полу, пока ровно в десять вечера не выключат свет и весь этаж не сожрёт тьма. Ключ с надсадным скрипом провернулся в замке. Нориаки влетел внутрь, заперся изнутри, вновь зарылся лицом в ладони. Он с трудом понимал, что с ним происходит, с чего вдруг стало так погано внутри. Думал ведь, что сдохло всё, намертво перегорело, а теперь стоял и трясся, как подросток, которому только-только сказали, что родителей больше нет. Вид его маленькой, убогой комнатки чуть успокоил. Здесь он почувствовал себя в безопасности, лживой, но такой нужной. Хотелось стащить с себя все вещи, забраться на узкую жёсткую койку и больше никогда с неё не подниматься. Лучше бы он и дальше отравлял себя безразличием ко всему вокруг, варился в этой пустоте, чем вновь ощущал этот удушающий страх напополам с отчаянием. Почему проснулось? Откуда столько сразу взялось? Думал ведь, что покончено с эмоциями, со страхом и отчаянием, но нет, сейчас выворачивало так, что дрожали губы. Он не просто так завалил тест шесть лет назад на Инициации. Всю жизнь ведь знал, что из себя представляют Пустынники, какую работу выполняют и как часто мрут. В восемнадцать лет ему парадоксально и эгоистично хотелось пожить подольше, хотя сейчас, возвращаясь мысленно в прошлое, Какёин не понимал почему. У него никогда не было толковой жизни — скучное и одинокое детство, наполненная презрением обычных людей без Стенда юность и всё продолжающаяся дерьмовая молодость. За двадцать четыре года ничего не добился, кроме выгорания и хронической апатии. Другая причина, из-за которой он пошёл на обман, тут же постучалась в сознание, но её он заткнул быстро. Не завалил бы тест тогда — едва ли дожил бы даже до своих лет. Его Стенд с натяжкой можно было назвать сильным, а в последнее время Нориаки им совсем не пользовался, не развивал, пытался самого себя обмануть. Иерофант внутри уснул давно, а встрепенулся и вынырнул из долгой спячки лишь сегодня. Какёин сосредоточился и с внутренним отторжением выпустил Стенд наружу. Зелёные гибкие ленты тут же опоясали тело, минуя одежду, а прямо напротив материализовался сам Иерофант. Жёлтые вытянутые глаза безучастно уставились в его собственные. Нориаки испытывал к своему Стенду особую нежность, которую мог бы понять только другой стендюзер. И прятал он его с самого детства с большой неохотой, с чувством предательства собственной натуры. Потом привык, смирился, решил для себя, что только так и выживет. Оказалось, обмануть получилось не всех. Как Джостар понял? Инициация всегда записывалась на камеру, но Какёин тогда показал комиссии две короткие зелёные ленты, которые с огромным — совершенно наигранным — трудом подняли со стола стакан. Простейший тест на силу. Потом у его Стенда та же комиссия искала уникальные способности вроде телепатии, разных температурных трюков, даже манипуляции с временем. Какёин осознанно не показал ничего, а потому был освобождён от военной службы в особом подразделении Пустынников. Обычную военную службу пройти пришлось. Он думал, что смог всех одурачить, перехитрить, а реальность опять оглушающе стукнула его прикладом по голове. Думал наивно, что если даже комиссия его забраковала, то всё получилось. Нориаки покачал головой, и Иерофант напротив него качнулся. Какёин смотрел на Стенд с сожалением, безмолвно извиняясь за годы заточения. Совсем скоро должны погасить свет на всём этаже. Нориаки достал небольшую сумку с потрёпанными ручками из-под кровати. В ней он перевозил свои вещи в прошлый раз, когда переезжал в эту комнатку. В ней же и увезёт. Рубашки из дряхлого маленького шкафа он уложил первыми. К ним же — пара брюк. Вещи укладывались друг за другом, Нориаки даже не задумывался, что и как уедет с ним в новую недолгую жизнь. Даже не сомневался, что осталось ему от силы пара месяцев. Вылазки на поверхность, где суточная температура скакала от плюс сорока до плюс пяти градусов за какие-то сутки, борьба с живущими на ней тварями, совсем потерявшими даже звериный облик, поселения Диких людей, едва разумных, повышенная радиация и внутренний разлад у Пустынников — что-то из этого обязательно его убьёт. Не то чтобы его хоть что-то держало на этом свете. Семью потерял ещё в восемнадцать, друзьями и девушкой так и не обзавёлся, даже работа вызывала лишь гольную неприязнь. Но только мёртвый не боится смерти, наверное. Он вот, как оказалось, боялся. Не хотел до дрожи вдоль хребта. Иерофант бестолково метался вслед за ним по комнате. Его ленты перехватывали вещи прежде, чем дотягивались руки, и тут же погружали в сумку. Нориаки, кажется, совсем выжил из ума, раз настолько отвык от собственного Стенда. В тишине комнаты, мёртвой и густой, шелест зелёных лент звучал дико. Монотонный сбор вещей не успокаивал — только бесил и раздражал, усиливал въедливую тревогу. Зелёные ленты без его указа залезли под кровать и вытащили наружу небольшую коробку. В неё Какёин ещё шесть лет назад убрал те немногие, до смешного ничего не значащие вещи родителей, которые ему отдали. Что лежало в этой коробке? Кажется, в последний раз он заглядывал в неё года четыре назад. И сегодня у него тоже не хватило духу поднять пыльную крышку. Вырвутся ведь давно похороненные чувства, взбунтуются ещё хлеще, и тогда он точно загнётся прямо тут. Небольшая коробка отправилась на самое дно сумки. Может, ну его к чёрту? Опять провернуть похожий трюк, как шесть лет назад, доказать в очередной раз свою полную непригодность для вылазок наружу, только так, чтобы чёртов Джостар точно отстал навсегда, а после вернуться… сюда. Нориаки оглядел лёгкий беспорядок, наполненную вещами сумку, убогий шкаф и выцветший линолеум на полу. Подкосились ноги, и он тяжело осел на кровать. Жёсткую и узкую. Это сюда он хочет вернуться? Всё его нутро сжалось от отвращения к самому себе. Опять. Ком в горле уже мешал дышать. Тошнило.

***

Огромный лифт никогда не стоял без дела. Серые матовые двери плотно смыкались от пола до самого потолка, а за ними монотонно гудели тросы в шахте. Какёин в таком лифте ездил всего несколько раз в жизни. У него не было карты вызова, которую следовало приложить к блестящей на ярком свету чёрной панели. Без неё вызвать лифт было нельзя. Этот участок этажа — тупик — пустовал всегда. К ним редко приезжали гости. Нориаки подпирал спиной стену, а сумку бросил возле ног. Ему никто не сказал, когда именно за ним приедут, а потому он уже около часа сверлил противоположную стену пустым взглядом. За ночь эмоции утихли, перегорели и вновь оставили его измученное тело. Сейчас уже было безразлично, что ждёт его дальше. Хотя какой-то полудохлой частью он всё ещё надеялся на жестокий розыгрыш. Или что про него вовсе забыли. Вдруг у Джостара на старости лет началась деменция? Лифт загудел где-то совсем близко. Настолько близко, что Какёин подобрался и на всякий случай поднял с пола сумку. И не ошибся. Серые двери бесшумно разъехались в стороны. — Ты Нориаки Какёин? — в него впились внимательные светло-голубые глаза под белёсыми нахмуренными бровями. Высокий, крепкий парень в форме Пустынников так и не сделал ни шага из лифта. Какёин кивнул. — Заходи. Его тон смело можно было назвать командным. Нориаки ощутил внутри слабый укол раздражения, но тот быстро был погребён под апатией. Он молча зашёл в большую кабину лифта и замер рядом, пока незнакомый парень возился с внутренней панелью. Что-то тихо пискнуло, и двери начали бесшумно закрываться. Повисшее молчание его совсем не беспокоило. — Меня зовут Жан-Пьер Полнарефф, — взгляд голубых глаз почти физически ощущался на коже лица. — Тебя командир Джостар определил ко мне. Введу в курс дела, покажу твоё новое жильё, отвечу на вопросы. В его тоне сквозила плохо спрятанная неприязнь. Какёин даже не стал размышлять, на него или на саму ситуацию эта неприязнь направлена. Ему было наплевать. Жёсткие ручки сумки впивались в кожу ладони, почти резали в кровь. — Понял, — Нориаки всё-таки поднял взгляд на Полнареффа и ещё раз рассмотрел его лицо. Бледная кожа, тонкие, почти прозрачные брови, пухлые губы и высокие скулы. Светло-голубые глаза смотрели с непонятным вызовом. Его белые волосы — седые, что ли? — были собраны в низкий пучок. Жан-Пьер молча разглядывал его в ответ, будто пытаясь что-то найти. Интересно, сколько он уже на службе у Пустынников? Сколько раз совал белобрысую голову в самое пекло и выходил оттуда живым? И сколько самому Какёину осталось жить? Он смотрел в своё будущее оптимистично, наверное, раз накинул себе ещё пару месяцев. Скоро они поднимутся почти на самый верхний этаж, где и селились Пустынники, и его жалкое существование изменится навсегда. Какой бы исход ни был у сегодняшнего дня, уже ничего и никогда не будет как прежде. Нориаки отвернулся от Полнареффа и отрешённо уставился на стык дверей лифта. Ему впервые за шесть лет по-настоящему захотелось домой.