Окно

Это наша жертва. Чтобы защитить то, что нам дорого, мы должны отказаться от того, чего больше всего хотим. Шард всю свою жизнь держал руки в крепко сжатых кулаках. Попытаться понять, что значит держать их открытыми, когда мир, казалось, продолжает сжимать свои ладони вокруг его собственных, снова сжимая их в кулаки — казалось невозможным. Он притворялся, что не знает, почему продолжает возвращаться сюда. В этот дом. Но он всегда знал почему. Воздух в доме был тёплым. Стены выкрашены в кремово-коричневый цвет, кухонная утварь аккуратно расставлена, свет включен, картина умиротворения. На уютной кухне они сидели рядом друг с другом, и на несколько драгоценных часов остальной мир и его заботы перестали существовать. Мобианцы были убежищем друг для друга, надёжным коконом, их любовь исцеляла, придавая силу духа, которая поддерживала чувство принадлежности. Это был не просто дом, это был настоящий дом. Дом был прежде всего безопасным местом. Местом, где ты чувствовал себя любимым, настоящим и ценным. Где сердцу было комфортно с уязвимостью, чувством общности и заботой. Важнейшем элементом любви является защита. Это часть рецепта наряду с заботой друг о друге. Поскольку у каждого мобианца было то, что нужно, поскольку они всегда защищали друг друга, они чувствовали себя уютно в обществе друг друга. «Уют» как интуитивное ощущение был, пожалуй, самым недооценённым. За всё время проведённое в Сети, Шард только сейчас начал понимать, что такое дом, и каким он мог бы быть. Дом — это строение, дом — это святилище. Возможно, он и был «дома» с Роботником, но дома он был с ними… и они даже не подозревали о его присутствии. Итак, сегодня вечером, когда он смотрел в окно с глубоким чувством тоски, разница между этим теплом и холодом снаружи казалась невыносимой. Шард недолго пробыл в сети в своём новом теле, но он уже знал, чего хочет больше всего. Дом. Семью. Всё это было прямо перед ним, но оконное стекло отдаляло его от этого. Отдаляло от смеха дяди Чака. Улыбки Джулиуса, когда он взял свою банку масла с гибкой соломинкой, которую заботливо положила туда его жена. Бернадетт с любовью гладит Маттски, пёс радостно виляет хвостом от её нежных прикосновений. Шард никогда раньше не гладил собак. Ему было интересно, какого это. Будет ли она также вилять хвостом? Что Джулиус, герой войны и робианец, хотел бы сделать с ним? Или Бернадетт, ветеран и бывшая робианка? Чего бы хотел от него Сэр Чарльз, самый блестящий изобретатель королевства Акорн, тот, кто превратил его в это? Он был уверен, что Чарльзу он всё равно не нравился. И, наконец, даже сам Соник, после всего, что Шард сделал с ним в прошлом? Нравилось это Шарду или нет, но он никогда бы не смог соответствовать наследию, созданному этими хорошими людьми, потому что он никогда не был хорошим. Груз его грехов был слишком тяжёлым. Непростительным. И он это знал. И подойти близко к этим людям, было равносильно смеху в лицо всему этому. Более того, слишком близкое знакомство могло подвергнуть их опасности, потому что неприятности преследовали его по пятам. Он не хотел, чтобы они подвергались опасности. Он хотел, чтобы всё так и оставалось. Чтобы они были счастливы. Как обычно. Тогда Шард понял кое-что ещё. В чём он никогда не признался бы никому из тех, кто его когда-либо встречал, так это в том, как он отчаянно хотел, чтобы его любили, и он не думал, что когда-нибудь сможет сказать это. Если бы он мог выразить свои чувства словами, то они звучали бы так: Я одинок. Мне страшно. Я хочу, чтобы ты увидел какой я никудышный и плохой человек, и всё равно счёл меня достойным, скажи мне, что ты всё равно мог бы любить меня как члена семьи. Плач потерявшегося ребёнка. Янтарный свет из комнаты падал на него через окно. Раньше он был самодостаточным, как Метал Соник. Что случилось? Шард повернулся, чтобы уйти. Когда он всю жизнь хотел быть желанным, просить об этом было всё равно, что обманывать. Он прятался каждый раз, когда приходил туда, потому что неопровержимые доказательства его желания выявляли в нём что-то уродливое и ужасное. Никто не хотел любить того, кто слишком отчаялся быть любимым, поэтому он шёл, уперев кулаки в бока, в прохладной вечерней синеве, пытаясь выглядеть как человек, который ничего не хочет, который ни к чему не стремится. Ему всегда было стыдно, когда его видели за тем, что он хотел чего-то, что не мог иметь. Сначала, это было желание победить Соника. Теперь, это было желание быть нормальным. Иметь семью, которая любила бы его. Как долго ты можешь хотеть того, кто не хочет тебя? Дверь медленно открылась, тёплый свет пролился на траву и рассеялся в темнеющем воздухе. Шард продолжал идти. Никто не должен видеть его таким. Они не должны знать что он был там. В любом случае, это не имело значения, верно? Голос за спиной заставил его остановится. От удивления его оптика вспыхнула красным. — Знаешь, ты можешь просто постучать. Шард не шевелился. Дядя Чак стоял в дверях, пристально наблюдая за ним. — Привет, дедуль. Я просто проходил мимо. — сказал Шард. Так он называл дядю Чака во время пересборки. Это вызвало лёгкую, едва заметную улыбку у старшего ежа. Ёж был проницателен и заметил, что голос Метал Соника звучал выше, чем ему хотелось бы, когда он говорил, металлический и напряжённый, когда он пытался скрыть своё удивление от того, что его поймали. — Теперь… — сказал дядя Чак, подавшись вперёд. Это было тихо, но слышно. Он заметил как Шард напрягся. — Я не думаю, что ты был таким. — Я был таким. Правда. — Шард старался смотреть прямо перед собой. Напряжение в его голосе не ослабевало. Дядя Чак тщательно обдумывал свои следующие слова. Это был робот, который пытался убить его племянника. Но также это был робот, которого он сконструировал, и тот самый робот, который рассказал ему, что значит быть живым. Он явно чего-то хотел, и ёж подумал, что знает, что именно. — Ты зайдёшь? Шард разжал кулаки. Он оставил ладони открытыми. Позволил свету из гостиной коснуться их, всего один раз, и улыбнулся. — Я не могу, но спасибо. Он продолжил идти. Хотя ему было больно отказываться от этого, простое предложение согрело его душу так, как он никогда раньше не чувствовал. Может быть, когда-нибудь это место станет его домом. Только не сегодня. Ещё нет. Это наша жертва. Чтобы защитить то, что нам дорого, мы должны отказаться от того, чего больше всего хотим.