Пока я жалею, что встретил тебя

Ночь мутная, липкая, наполненная до краёв сменяющимися чашками кофе и бесконечными сливающимися в чёрно-белое пятно древними символами пустынного диалекта. Аль-Хайтам в очередной раз перелистывает фотографии с руин, пытаясь состыковать зрительный образ с текстом, когда экран телефона вспыхивает. Каждый в этой чëртовой вселенной знает: тревожить аль-Хайтама ночью не стоит. Если он ещё не спит, значит, сидит над работой. Что ещё хуже: сбитый режим не добавляет плюсов к и так непростому характеру. И, несмотря на многочисленные предупреждения, кто-то все-таки нарушил запрет. Аль-Хайтам смотрит на экран долго, пока гул от вибрации волнами расходится по столу. Кто мог бы звонить ему в такой час, ещё и с таксофона? Ответ не спешит всплывать в голове сам. Аль-Хайтам может поставить разве что на Сайно или кого-то из его окружения. Желание принимать вызов сразу пропадает, так и не успев толком сформироваться. Но работа следователем в убойном отделе грозит некоторыми рисками, и если Сайно сейчас пытается откинуться от очередного пулевого, то аль-Хайтам должен знать. Приходится сдвинуть зеленую иконку на экране вправо. — Слушаю, — коротко и по-деловому отвечает аль-Хайтам, не давая голосу выдать ни одной лишней эмоции. Пару секунд в ухо втекает лишь тишина, едва приправленная помехами старого телефонного автомата, а после — шуршащий шумный выдох. — Аль-Хайтам? Это я. Голос втекает через динамик в ухо, пачкая мысли. Знакомый в каждой ноте, но почти забытый. Лишь почти, ведь забыть столь яркое пятно эмоций, что привнес в жизнь Кавех и так же быстро забрал – невозможно. Аль-Хайтам узнаëт его с первого звука, словно не было нескольких лет молчания и взаимного игнорирования, а поссорились они только вчера и вот ему звонят мириться. — Это Кавех. Мы какое-то время... Голос затухает, теряет силу, сливается с помехами. Сдувается, словно шарик, из которого каждый звук выпускает воздух, уменьшая внутреннее напряжение связок. — Я помню, — заполняет образовавшуюся пустоту аль-Хайтам. — Что случилось? Перейти сразу к делу проще, не надо думать о том, что вызывает внутри глупый ночной звонок, которого по всем канонам быть не может. Такие звонки противоречат законам логики и, возможно, мироздания, ломая вселенную пополам, на до и после, тем, что произошло в жизни звонящего. Кавех в беде. Это очевидно. Он не стал бы звонить, переступая через собственную обиду и гордость. Хотя беда — это, наверное, слабо сказано. Кавех в полной жопе, если набрал именно тому, с кем клялся не общаться больше никогда в жизни. Аль-Хайтам не вешает трубку тут же лишь потому, что никогда не желал зла Кавеху на самом деле, какие слова ни выливал бы на него во время ссор. Они много чего успели наговорить друг другу, но это было так давно, что уже не трогает. Аль-Хайтама так точно. — Помнишь, — эхом повторяет Кавех и, конечно, не говорит ничего, что прояснило бы ситуацию. В трубку просачивается тяжёлое нервное дыхание, словно абонент задыхается от слов, что планирует произнести. — Я... И снова пауза. Неловкая, шуршащая, давящая на каждую клетку в черепной коробке. — Тут такое дело… А знаешь, наверное, нет. В смысле... — Кавех снова замолкает. Аль-Хайтам снимает очки, в которых работает с текстами, и устало потирает переносицу, откидываясь в кресле. Кавех мнëтся, заставляет додумывать, но аль-Хайтам не в состоянии даже предположить, что могло случиться. А ещё он не выносит игры в угадайку. Кавех — одна большая катастрофа. Вечно во что-то влипает, всегда в центре всех патологических событий, так что удивления нет. Только усталость от работы и раздражение от того, что Кавех не может прямо объяснить, зачем звонит. — Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя, Кавех? — в голосе нет и оттенка усталости или эмоций. За эмоции в их диалогах всегда отвечал Кавех, пусть оно так и продолжается, а аль-Хайтам останется тем голосом разума, что направляет к озвучиванию проблем. Аль-Хайтам пока не решил, что делать с просьбой Кавеха, но отказывать сразу не планирует. Ответ будет зависеть от еë сложности. В конце концов, в любой момент можно повесить трубку. — Забери меня, — совсем убито произносит Кавех, наконец находя слова, не иначе как по старой привычке отвечать на поставленные ребром вопросы. — Пожалуйста. Я потом отдам. К концу голос Кавеха совсем слабеет, словно сил держать голосовые связки в нужном напряжении не остаётся. Может, так оно и есть. Аль-Хайтам не настолько хорош в прочтении эмоций и глубинных чувств, чтобы понимать в Кавехе хоть что-то. Он способен только делать наивные предположения, надеясь, что попадет в десятку. «Пожалуйста» звучит, но Кавеху явно не до благодарностей и обязательств, в нём нет ни искренности, ни просьбы. Те иссякли на коротком «забери меня». Аль-Хайтам обнаруживает, что уже поднимается с кресла, почти не отдавая себе отчëта. Он лишь вслушивается в тяжелое дыхание, колышущее динамик. — Где ты? Аль-Хайтам не уточняет, что произошло. Это не кажется уместным, они не друзья — больше нет — чтобы плакаться друг другу в жилетку. Аль-Хайтама попросили лишь забрать, выручить по старой памяти, не более. — На стоянке, — ответ, как и вопрос, прямой и чёткий, но всё такой же бессмысленный. — Больничная стоянка. Не уверен... не знаю адреса. Где-то на южной окраине. Благотворительный госпиталь. Кавех принимается тараторить, словно испугавшись, что аль-Хайтам устанет ждать и сбросит вызов. — Я знаю, где это, — отзывается аль-Хайтам. — Мне ехать минут двадцать. Тебе придëтся подождать. Госпиталь не так далеко от дома. Аль-Хайтам специально выбрал для себя вместо шумного центра тихий спальный квартал со всеми удобствами. Работает он сейчас из дома, поэтому оказалось естественным осесть где-то среди детских площадок и небольших магазинчиков на каждом углу. — Ты приедешь? — переспрашивает Кавех с каким-то детским, даже наивным, если бы не отсутствующее выражение, удивлением. Он явно дезориентирован и, похоже, не очень осознает, где находится и что там забыл. Если аль-Хайтам поймет, что Кавех принимал наркотики, то надаёт ему по первое число. Это не та причина, по которой стоит вызывать старых не-друзей, если выбрал подобный путь. Кавех никогда не демонстрировал страсть к пагубным увлечениям, но за прошедшее время жизнь способна повернуть в любую сторону. Кавех падок на соблазны. — Приеду. Разве аль-Хайтам мог не приехать? Он никогда не относился к Кавеху плохо. У них были конфликты, они часто не совпадали во мнениях, принесли друг другу много негативных эмоций, но аль-Хайтам не считал Кавеха плохим человеком, заслуживающим только презрения. Наивным до тупости — да. Аль-Хайтам берёт ключи от машины с тумбочки возле двери, накидывает пальто, застëгивает высокие ботинки, но трубку не вешает. Кавех говорит так, словно может сбежать, не дождавшись. Отпускать его слоняться по городу в подобном состоянии — плохая идея. Аль-Хайтам вслушивается в тяжëлое дыхание. — Ты ранен? — на всякий случай уточняет аль-Хайтам. Не зря же Кавеха принесло к больнице, верно? — Я? Да... нет, — Кавех путается, но, шумно сглотнув, говорит уже увереннее. — Нет. Я помешал, да? Аль-Хайтам закрывает дверь, щёлкает кнопкой лифта, стараясь не постукивать ногой, ожидая прибытия. Внутри вертится какое-то странное, тревожное чувство – то ли от ожидания встречи с человеком, которого он слишком долго пытался выкинуть из головы, то ли от того, что Кавех темнит про причину звонка, не подготовив аль-Хайтама ни на грамм. — Работал над переводом, но сдача ещё не скоро. Ничего серьëзного. Аль-Хайтам, конечно, врет. Сдача ближе, чем хотелось бы, а он застрял на одном куске. Ему бы действительно остаться работать до утра, чтобы потом поспать часа два и сесть за редактуру перевода, а не ехать за, скорее всего, обдолбанным студенческим знакомым. Если бы позвонил кто-то другой, то аль-Хайтам не сдвинулся с места. Но это Кавех, поэтому без лишних причитаний он заводит машину. Кавех молчит, и аль-Хайтам тоже. Он просто не знает, что сказать, чтобы развеять напряжённую тишину, разрываемую лишь шумным дыханием, звучащим так, словно его обладатель на грани истерики. — Говори со мной, — выдыхает аль-Хайтам и искренне старается не давить на Кавеха, вопреки давно сложившейся привычке. Не тот момент, когда сухая рациональность и жестокость поможет удержать на плаву. Когда-то они общались достаточно тесно, аль-Хайтам много успел узнать об университетском знакомом, но сейчас, спустя годы, они оба стали другими и общих тем для поддержания формального разговора больше нет. Но и прервать беседу, чтобы ехать в тишине, аль-Хайтам не может. Едва ощутимая тревога будто приклеивает трубку к уху. — Ты за рулём? — спрашивает Кавех. — Да, сдал на права сразу, как выпустился. Оказалось, что без машины передвигаться по городу слишком муторно. Аль-Хайтам хватается за любую тему. Он много что мог бы рассказать Кавеху, заполняя пустоту, но всё это кажется таким нелепым и лишним. Им не нужно узнавать друг друга снова. Аль-Хайтам просто заберёт Кавеха, отвезёт его домой, и на этом они снова разойдутся. — Тебе подходит, — Кавех пытается засмеяться, но это звучит жалко. — Могу представить лица экзаменаторов, когда они поняли, что ты разбираешься в правилах лучше них. Аль-Хайтам тихо хмыкает в трубку. Он настолько предсказуем или просто Кавех знает его слишком хорошо? На самом деле, в этом нет ничего удивительного, ведь они много времени провели вместе в студенческие годы, писали совместную работу, зависая либо в библиотеке, либо у Кавеха дома вдвоём. Аль-Хайтам достаточно открылся перед старшекурсником в то время, а привычки и жизненные принципы не сильно изменились с той поры. — Разве я виноват, что экзаменаторы некомпетентнее экзаменуемых? От пустого перекидывания фраз становится как-то легче. Кавех кажется на секунду прежним – лёгким и звонким, только его опустевший голос ломает это ощущение. Аль-Хайтам с грустью признаëт, что уже совсем и не злится на всё, что произошло между ними. Наверное, он был бы даже рад поговорить, но не в подобных обстоятельствах, не когда голос в трубке звучит так, словно Кавех сейчас сломается пополам. Когда Кавех замолкает, аль-Хайтам напряжённо вслушивается в дыхание, чтобы понимать, что собеседник ещё остаётся на линии. Только мерное щëлканье поворотника разрезает мягкую тишину салона, но Кавех снова говорит. Хорошо. Это хорошо – слышать его и знать, что он не теряет связь с реальностью. — Какого цвета? — Кавех, помолчав, зачем-то поясняет. — Машина. — Тёмно-зелёная. Это тоже мне подходит? Кавех хмыкает. — Ещё как. Тёмная, чтобы не приходилось мыть слишком часто, но не чёрная. Очень в твоём стиле. Так что даже если ты сейчас скажешь, что выбрал её случайно, я не поверю. — Ты прав, не случайно. Кажется, аль-Хайтам согласился бы сейчас с чем угодно. Голос в трубке всё больше надламывается, хотя Кавех явно старается это скрыть. Только не получается. Аль-Хайтам знает интонации Кавеха, когда тот расстроен, когда зол. Всё ещё помнит. Но это… новые оттенки, которых аль-Хайтам предпочёл бы не слышать. Кавех как будто задыхается на той стороне, и аль-Хайтам едва держится, чтобы не превысить скоростной режим, вопреки всем своим принципам. Слишком чётко понимает, что нужен там, в несчастной будке на несчастной парковке с несчастным бывшим коллегой по проекту. Время в дороге тянется медленно, капает тишиной между фразами. Аль-Хайтам тормозит, когда заезжает на стоянку. Щурится, вглядываясь в полупустое пространство, пока не замечает светящийся прямоугольник вдали. Выруливает к нему, и сгорбленный силуэт, на который сверху льётся тусклый жёлтый свет, рождает в груди тревожную неловкость. Мотор глохнет, аль-Хайтам выбирается из салона, но не вешает трубку. Замирает с прижатым к уху телефоном напротив двери будки, но не решается открыть. Кавех развёрнут к нему полубоком, растрëпанный, с красной корочкой в уголке губ и посиневшей скулой. — Кавех, — тихо зовёт аль-Хайтам. — Выходи. Дальше они молчат. Динамик периодически издаёт хрипящие звуки, словно звонок вот-вот оборвётся. Наверное, поэтому и не обрывается. — А...ага. Подожди минуту. За два десятка вдохов и выдохов аль-Хайтама Кавех разжимает пальцы по одному и вешает трубку, ещё десять уходят на то, чтобы размазать грязь по пальто в попытке отряхнуться, и ещё три –толкнуть дверь кабины и неуклюже выйти наружу. На аль-Хайтама он при этом не смотрит. Аль-Хайтам ждёт. Он мог бы сам открыть дверь, вытащить Кавеха за шкирку и закинуть в машину, но… слишком ярко ощущает, что это действие надломит что-то ещё, помимо того, что уже повреждено. Движения за стеклом — нелепые, медленные, надорванные. Из Кавеха, как из треснутого сосуда, вытекла вся его привычная грация. Он всегда был таким изящным и плавным, завлекавшим каждым жестом, а сейчас стал похож на неуклюжую марионетку. — Уверен, что не хочешь зайти в больницу? — осторожно спрашивает аль-Хайтам. Он рассматривает грязные пятна на светлом пальто и едва касается сгорбленного плеча. Кавех отшатывается, вжимается лопатками в дверь телефонной будки так резко, что аль-Хайтам даже пугается, что сделал больно. Но он не сделал. — Прости, — Кавех извиняется. Но голос ломается. Снова. Проседает. Тоже снова. И в итоге он почти шепчет. — Нет, не надо в больницу. Я хотел проверить... потом. Просто. Спасибо. Можешь..? Осознание — гадкое, мерзкое — рождается в голове внезапной вспышкой. Грязные колени, разбитые губы и синяк на скуле, панически раскрытые глаза — всё это складывается в единую картину, которую аль-Хайтам не хочет видеть. Его мечет между внезапно вспыхнувшей злостью — не на Кавеха, нет, только на того, кто мог сделать такое с ним — и болью в межреберье.