Мотылек

Душа тоскует по Тебе,

Сердце потонуло уж во мгле.

Сладкий искушенья зов

Готовит мне прекрасный гроб.

      Наш мир — бездна для грешников, и от этих грешников следовало бы избавиться. Как покончить с грехом и злом на земле? Избавиться от греха невозможно, ведь он неотъемлемая часть человеческой природы. Мы все — носители тени, вплетённой в саму ткань бытия, и ни одно стремление, даже самое могущественное, не сможет изменить этот врождённый факт. В этом бесконечном круговороте страстей и противоречий существует лишь один выбор: принять слабости, которые делают нас людьми, и искупить их в свете любви и понимания. Так, возможно, вместо уничтожения, пришло время для обновления, обретения надежды на спасение в самом сердце греха.       Большинство довольствуются тем, что погружаются в мелкие удовольствия мгновения, слепые к бездне, что таится под поверхностью. И вот в этом и заключается подлинная жестокость… не в мнимом пренебрежении к хрупкому эго, а в том, что они никогда не познают себя по-настоящему, никогда не смогут взглянуть в глубины своей души ясными глазами и с тяжёлым сердцем. Даже самая обыденная радость может обрести новый оттенок, если смотреть на неё через линзу экзистенциального отчаяния: вихрь корицы, временное спасение от тяжести смертности. Как это поэтично! Именно самые мелкие, казалось бы, незначительные детали оказывают наибольшее влияние; случайная нитка на пальто, забытый день рождения, вкус жвачки, который исчезает слишком быстро. Эти крохотные трещины на фасаде нашей повседневной жизни позволяют нам на мгновение заглянуть в бездонную пропасть, что зияет внизу.              «Августин» — так именуют меня все, но я сомневаюсь в истинности этого имени. Не ощущаю, что достоин его. Так давно не слышал, как оно звучит с уст моей матери. Никто иной не сможет произнести его так нежно, с тем божественным трепетом, который даровала только она. Эта женщина вставала перед иконой Божьей Матери и, смиренно склонив голову, безмолвно возносила молитвы за меня; в те мгновения время, казалось, останавливалось. Тиканье часов, свет свечи, танцующий на усталом лице матери, создавали атмосферу, густую, липкую, как смола. Мое дыхание налипало в горле, ощущалось, будто вся жизнь исчезала под гнетом её неподвижной молитвы. Я остаюсь в этой тишине, ощущая её тяжелое присутствие в каждом мгновении, в каждой искре света, которую она бережно хранит в своей душе. Не помню даже ее имени. Возможно, оно было резким, грубым, как порыв холодного ветра. Но в моей памяти ярко отпечатались её страдальческое дыхание и выражение лица, полное боли. В глазах её таилась пустота, потерянность и непроявленные слезы, что готовы были сорваться, но не находили выхода. Я боюсь, когда она смотрит на меня с этой бездной в своём взгляде, с безмолвной мольбой о помощи, которой ей не удастся дождаться. В тишине её страданий я ощущаю, как мир вокруг нас становится невыносимым. Ах, да, я могу вспомнить её имя. Оно вырезано на холодном надгробии.       Однажды она взяла с собой кусочек черствого хлеба, сжимая его в худых руках. Губы слегка приоткрыты, а ладони поднимаются к глазам, запрокидывая голову, чтобы не дать слезам сбежать на свободу, скрывая свою слабость. Ногтями она впивается в жесткую корку, пронзая её с горькой настойчивостью. Чего она хотела? Я так и не узнал, как внезапно она повалилась вниз. Тело упало с глухим ударом, а голова, словно игральная кость, насмешливо последовала за ним. Сердце замирает, отражая её жизнь, полностью идентичную этому моменту. Возможно она встретилась с человечностью, с которой встречается во мгновение падения. Марала руки в кошмарном смраде своих добрых намерений, тщетно стремясь сохранить что-то некогда дорогое, но ставшее призрачным и удалённым. Искренне верила, что страшный суд воздаст должное губителям её хрупкого счастья, забывая при этом, что суд — это отражение в наших глазах, свет сотен зеркал, с безмерным презрением и сомнением устремлённых на нас. Боль и надежда пересекались в её душе, искушая сердце невыносимой мечтой о справедливости, что будто наложила печать на каждое её движение. Каждый день вновь искала утешение в заблуждении, что свершится чаша возмездия; и каждое утро приносило лишь новую порцию сомнений.         Теперь я вижу безмятежные белоснежные стены, а в воздухе витает пронизывающий больничный запах — мгновенно выворачивающий душу и заставляющий легкие корчиться в муках, глаза наполняются горячими слезами. Поэтому в моей палате постоянно открыто окно, даже когда холод проникает внутрь. Сейчас меня обдувает ещё тёплый сентябрьский ветер. Он тоже странен и ужасен, но, увы, лучше, чем зловоние медикаментов и детских слёз. Я здесь совсем недавно, и не нахожу подходящего слова для этого места: оно не дом, не психиатрическая больница, не укрытие для исцеления… У меня никогда не было «дома». Возможно, он существовал, но навещали мы его лишь по воскресеньям. Там витает сладковатый аромат свечей, простоты, чистоты, безгрешности. Однако приходят туда лишь грешники. Странно… но я не ощущаю от них ароматного следа отчаяния. Когда я приходил туда с мамой утром, держа ее за руку, то проблемы будто пропадали. За окном утреннее солнце нежно светило, окутывая малахитовой искрой зелёные кроны деревьев. Это было детство. Возможно, именно в такие моменты оно находило меня, когда на моём лице расцветала счастливая, ребяческая улыбка, открывающая ряд молочных зубов. Бабушки молча стояли у различных икон, зажигая свечи в память о своих внуках или покойных мужьях. В те мгновения меня не особенно волновали их молитвы, ведь я не воспринимал Бога ни как друга, ни как проводника.       По вечерам мать настаивала на том, чтобы я обращался к Нему с молитвой, убеждая, что это поможет искупить мои грехи и очистить мое тело, чтобы оно засияло перед Ним, словно я младенец. Эти священные моменты, окутанные полумраком, казались мне чем-то далеким, не поддерживающим, а лишь обременяющим. Взгляд на иконы оставался чуждым, как знакомый голос, который теряет свою теплоту.По этой причине я иногда вступаю в диалог с Всевышним, хотя и не взыскиваю у Него помощи. Молитва перед трапезой, благословение перед сном или чтение Отче наш в минуты тревоги уже стали для меня привычным ритуалом. Эти мгновения наполняют душу тихим умиротворением. Я обращаюсь к Нему не из отчаяния, а скорее из желания остановиться.       От старших детей я нередко слышал, что это место можно покинуть, чтобы вновь увидеть наш прежний мир — тот, что таится за пределами этих стен. Незначительные вылазки, конечно, возможны, но всего лишь на короткий миг, ведь в противном случае смотрящие легко заметят исчезновение одного из нас, выродков, лишенных свободы. Я застрял в круге, из которого нет выхода: невидимые узы не позволяют мне пересечь его границы. Лишь ангелам позволено парить над зловещими высотами этого забора, переживая тот свет, который так отдален и недосягаем для нас. Секунды превращаются в часы, а часы — в бесконечность в этой тени. Мы мечтаем о свободе, о том, чтобы однажды сбросить с себя иго, но тем временем остаёмся пленниками как собственных страхов, так и зловещей реальности, окружавшей нас с тех пор, как мы ступили сюда.Я до сих пор не знаю, каково будет наказание от этих самозваных богов, и, честно говоря, знать не хотелось бы. Возможно, они отберут какую-то вещь или лишат нас пищи. Не хотелось, чтобы эти гнилые создания забирали мой крестик, что напоминает мне о матери. Но зачем лишать питания, если мы все тут как ходячие мощи, трупики, без прежнего румянца на щеках? Вытягивая с нас последние остатки человеческого, они словно отнимают не только нас, но и память о тех временах, когда свет жил в нас. Именно в ней, в женственности моей памяти, в нежном прикосновении крестика я нахожу искру света, которой жаждет душа, стремящаяся к высотам, даже когда наступает ночь.       Моя комната утопает в безмятежном белом цвете, словно облако, поднявшееся в небесную синеву. Заведующая, с искренним блеском в глазах, много раз обнадеживала нас, что вскоре нашу больницу посетят волонтеры, принеся с собой радугу красок и огонь вдохновения, чтобы украсить стены живописными рисунками. Однако в чем же заключается это бесконечное «скоро»? Мы, словно птицы в заточении, жаждем перемен, надеясь на художественные чудеса, которые сделают каждый день менее серым и более живым. Даже и не могут установить нормальные окна, не говоря уже о зоне отдыха. Но окна не так уж меня печалят. Из-за того, что они не пластиковые, зимой на них возникают волшебные узоры, словно растения, вырастающие из морозного дыхания. Мама всегда утверждала, что это дело рук Святого Николая, в то время как я сам читал новогоднюю сказку о старике Морозе и маленькой белокурой девчушке. В эти сказки я уже давно не верю; их очарование растаяло.       Здесь располагаются три кровати, но одну из них я уже занял. Они жесткие, железные, что вполне соответствует этому месту. Даже жаловаться не хочется, ведь неплохо и то, что мы не втыкаем на холодный пол, рядом с нашей самооценкой, с которой здесь играют в мяч. Обитает странный стол, имеющий всего два ящика. «Они», похоже, боятся, что выродки будут прятать свое шаткое благополучие и иллюзию довольства там. И, пожалуй, совершенно правильно делают, пусть беспокоятся. Эти два ящика, как пустые обещания, где лжесвобода и обман утешают лишь мгновенно. Комната пока еще пуста, за исключением меня. Не считаю себя Верховным Существом, но, возможно, мне нужны белые крылья. Не для красоты или гордости, а чтобы перелететь через забор. Интересно, сможет ли ангел, паря над преградой, разорвать свои крылья в кровь? Будет ли его крик разноситься по воздуху или он падет безмолвно, приземляясь прямо на острые штыки? Мне бы хотелось иметь ручного ангелочка, но при этом не желал бы проделывать с ним подобное. О, как порой мечта об идеале перекрывает страх перед реальностью! Но, может быть, именно в этом и заключается суть: ощутив полет, испытать боль и красоту в каждом вздохе.              Я вижу странные узоры на потолке: потолок облупился, а на обнаженных местах остались странные формы. Похожи на зайчика или оболочка... Ох, а это напоминает профиль милой девушки. Но вдруг в моей груди что-о потеплело, что аж захотелось свернуться в клубок. Все ужасно терзало или трепетало. Я не знаю. Единственное, что мне очевидно, так это то, что это жутко неприятно. Я не испытывал никогда этого чувства. Мне кажется, если бы я стоял, мои ноги бы подогнулись, и я упал бы. Новая душа? В дверном проеме, словно искорка света, стоял солнечный ребенок в сопровождении лжебога. Господи… Как он здесь оказался? Это дитя излучает сияние, настолько ослепительное, что становится мерзко... Похож на маленького ангела. Интересно, возможно ли искупить свои грехи, встав на колени перед ним с молитвами?       Лжебог захлопнул дверь, оставив нас в объятиях безмолвия. Страх сжимает душу, но откуда он берётся? Я по сути своей умиротворён, немного безэмоционален… Но сейчас что-то изменилось. Почему же меня колотит, как в лихорадке? Конечности охватил холод, а в груди бушует буря. Внутри меня словно поселился байбак, что с яростью прогрызает ребра, оставляя следы тревоги и неопределённости.Юноша метнул свой небольшой чемоданчик на кровать, переходя к моей. Я отвернулся, надеясь, что он пройдет мимо. Но резкое прикосновение к моей голове застало меня врасплох. Этот ангел, растрепав мои волосы, ослепительно улыбнулся. — Привет! Тебе когда-нибудь говорили, что ты весьма миловиден? — его голос звучал непринужденно, ярко и звонко, словно мелодия, оставляя след в памяти. — Льстишь? Зачем? Только ради привлечения внимания? — я приподнял голову, пытаясь уловить в его поведении, в языке его тела хотя бы малейший намек на обман… но он казался окутанным плотной полупрозрачной оболочкой. — Ради Бога, что с тобой? Почему мне вдруг льстить? — он осторожно приподнял несколько прядей моих рыжих волос, как будто искал в них что-то сокровенное. — Да и у тебя волосы чем-то покрыты… — М? Перхотью? — Чем-чем? — раздался его гулкий смех, словно его ущипнули за бок. — Магией посыпаны! Кажется, в твоих волосах поселились феи! Они порхают, и с них крылышек сыплется волшебная пыль! Я не удержал улыбку, в его словах была невероятная непринужденность, и, несмотря на иронию, он заставил меня почувствовать себя необыкновенно. Но это было и противно, будто я ел слишком приторное пирожное. Убрал его руки со своих волос и принял сидячую позу, пронзая его взглядом. — Цирк и детский лепет. — Но ты же улыбнулся! Я видел! — на лице юнца не отразилось разочарование после моего дерзкого вопроса. Удивительно, как он сохранял такую безмятежность. Я заметил в его волосах яркие заколки в форме ягодок и сочных фруктов. Ох, фрукты… В дни своего пребывания здесь я почти не наслаждаюсь ими — Мэтью! — он протянул мне руку, как знак приветствия. — Мэтью? Так ли это? — ощутив легкое смятение, я ответил ему. С осторожностью и недоверием сжал его ладонь. — Августин, — произнес я свое имя, не столько торжественно, как этот мальчишка, но с легким привкусом надежды. — Ой, просто Матвей! — в миг его лицо приобрело выражение растерянности, словно он получил известие о смерти близкого человека, с которым частичка его души была неразрывно связана. Но как только я произнесла своё имя, Матвей, подобно актёру, внезапно сменил маску. Мгновение, и он выглядел иначе. Или же это вовсе и не маска? Пока я не решил. — Ава! Я буду называть тебя Авой! — воскликнул он с восторгом.