Осенняя повесть

В следующий раз Мирослав попал на море в семнадцать лет. Они с Никой поступили в университет, и поездка стала наградой от родителей. Ника впервые выезжала дальше областного центра, и у неё всё вызывало неподдельный восторг: долгая дорога на поезде, станции большие и маленькие, быт приморских посёлков, цветущие в каждом дворе сады, миндаль, растущий на обочине, галька и медузы, набегающие с волной на берег и собирающиеся в желейные стаи. Галина одёргивала дочь, а та каждый день разглядывала магнитики, кружечки, тарелочки и прочую мелочь, хотя ничего нового на прилавках не прибавлялось. По дороге домой покупала фрукты и лаваш, последний всегда у одной и той же женщины. Вскоре Ника ей примелькалась, и дородная татарка подзывала: «Подходи, моя хорошая, выбирай, какой на тебя смотрит». Они катались на катере, осматривали дворцы, ездили к горному водопаду, в зоопарк. Ника светилась от счастья. Мирославу было весело только потому, что веселилась Ника. Он ни в чём ей не отказывал. Вместе они уговаривали Галину поехать на экскурсию или сходить в соседнюю деревушку через виноградники, или купить билеты на концерт пародистов. Чтобы Ника накупалась вдоволь, Мирослав просил тётю Галю посидеть на пляже до одиннадцати, половины двенадцатого, половины первого… Чтобы Галина лишний раз не ругалась, Мирослав припрятывал гривны, которые ему давали на развлечения, и покупал Нике новую футболку и булочки с маком. Сам же как будто ничего не хотел. Перебирая горячую гальку, Мирослав прислушивался к разговорам других, к детской возне и редким выкрикам Ники: «Глянь, как я могу!» В кафе он следил за снующими между столиков официантами, разглядывал еду у них на подносах, не замечая, как Ника ворует из его тарелки. И во дворе дома, в котором они сняли комнату, считал белые пятна на лавровых листьях, пока Ника и Галина разговаривали с хозяйкой. — А Слава ваш как? У вас не больной? — кивала она в сторону Мирослава. — Нет-нет, что вы! Просто худенький очень. — А что так? Вы бы его кормили хорошенько. Во время вечерних прогулок, Ника брала Мирослава под руку и как-то льнула по-голубиному. В этом движении заключалось и «прости», и «спасибо», и «люблю». Мирославу потом не хватало подобной близости в том же Египте. Да, он сам настоял на поездке, задолго до вылета смотрел документальные фильмы, рекомендации блогеров, а в самолёте они смеха ради включили «Мумию» с Фрэйзером в главной роли, и всё обсуждали, как лучше распланировать время, куда пойти в первую очередь. Предвкушение переполняло обоих, но эйфория была краткой. Мирослав быстро утомился. Его раздражала жара, толкучка в отеле, обстановка и разнообразие дней. Красиво, познавательно, занятно, но когда уже назад? Со стороны раскусить его оказалось не так-то легко. Щурясь на палящее солнце, Мирослав улыбался навязавшимся собеседницам, соглашался на совместные обеды с ними и на вопрос: «У вас же нет планов на вечер?» — врал, что, какие могут быть планы у двух холостых парней, кукующих на берегу Красного моря. А на заднем сиденье такси, считая постылые пальмы, Мирослав делал вид, что не замечает лёгкого касания коленки о коленку. И, не успел вечер начаться, ссылался на отравление, чтобы раньше вернуться в номер. — А я гадала, чего ты такой бледный!.. Ну, теперь понятно. — Совсем худо, да? — Давай таблетку дам. Погоди, у меня с собой всегда… Бывает, тоже скрючишься… На. — Разве он такой уж бледный? — Шутишь? Я сразу заметила: всё, вроде хорошо, а как отойдёт в сторонку — кажись, вот-вот заплачет. А ты тоже хороша! Он ради тебя боль терпит, а ты глазами хлопаешь, — пожурила девушка подругу. — Я тогда провожу его. — Не выдумывай. — Правильно. Куда ты пойдёшь? А впрочем… Маша, проводи Славу. Всё-таки с желудком не шутят. — Ну да, наверное. — И ты не выдумывай. Отдыхайте. Вы же хотели в этот клуб попасть… — и добавил, поддев локтям «приятеля»: — Не стесняй, если чего. Сплю-то я крепко. Мирослав ворошил осиное гнездо, и ничего не мог с собой поделать. Мария всё ещё набивалась в провожатые. Но без подруги девушка растеряла последнюю бойкость, и Мирослав, поймав машину, отправил её обратно. Маша помедлила, посмотрела растерянно и ушла. Тогда Мирослав хлопнул по водительскому сиденью и протянул загорелому мужчине зелёную купюру. На его вязанное: «Вхэрэмистэрэ?» — Мирослав извинился и вышел. Он неспешно прогуливался вдоль берега, будто нарочно растягивая шаги. Не слышал прибоя, не видел тропического пейзажа, не поднимал головы на окрики ни на английском, ни на арабском, и на ресепшене не сразу сообразил, о каком звонке идёт речь. — Вамь плёхо. — Без какой-либо интонации произнёс немолодой служащий, и только по его участливому виду Мирослав догадался, что это был вопрос. — Вы так думаете? — в свою очередь спросил он по-английски. — Осень больно… Болеть… Больнёнь… Нехорёщо. Служащий говорил с паузами, тяжело подбирая нужную форму слова. Мирослав не понимал, что за надобностью ему коверкать русский язык, и в то же время неумелая речь старика была ему приятна. — Лёгкие слабые. С этим уже ничего не сделать. — Лёхкикие! Да! Лёхкикие! — вдруг оживился служащий и застучал себе по груди. — Моя папа лёхкикие умирь. Неть. Умирь. — И он закашлял в кулак, показывая, из-за чего именно умер его отец. Мирослав кивнул. — Плёхо. Плёхая боль… Болельнь. Молёдой — зялько. Служащий хотел было прикоснуться к Мирославу, но спохватился, извинился (уже тоже на английском), спросил, не нужно ли подняться с ним на этаж. Мирослав поблагодарил и отказался. Номер встретил его тишиной и темнотой. Не включая свет, Мирослав разделся, умылся холодной водой и лёг. Внутри крутило. Мирослав не заметил, как дыхание участилось, защекотало на нёбном язычке. Он прочистил горло, откашлялся пару раз и прислушался к себе. Детская привычка — Мирослав так и не перерос её. Он замирал, обращаясь в слух. Тогда и дыхания, и сердцебиение, и пульсация у солнечного сплетения ощущались острее. Иногда он настолько погружался в себя, что уши закладывало, а когда мать тормошила его, Мирослав смотрел на неё пьяными глазами. Дариа Юльяновна отчитывала сына за нелепые выходки, а Григорий Ефимович — нет. Дедушка смеялся в седые усы, с привычной нежностью гладил Мирослава по волосам и просил подробнее рассказать, что тот почувствовал, не сильно ли голова кружилась, и прошёл ли после этого приступ. Мирославу казалось, что приступ проходил. И он пододвигался к дедушке Григорию ближе и ничего от того не скрывал. Теперь Мирослав знал природу своей слабости. И кашель его по большей части был нервенным. Но привычка прислушиваться к себе осталась. Она успокаивала. Мирослав открывал-закрывал приложения, а после сквозь не зашторенное окно считал звёзды на чёрном небе. Номер словно опустел. Хотя номер всегда был пуст. Даже когда они ложились на одну кровать, а вторая оставалась нетронутой. Мирослав не заметил, как задремал. Он дёрнулся, почувствовав широкую грудь, прижимающуюся к его спине. Руки оплели плечи и живот. Подбородок упёрся в макушку. Равномерное дыхание холодило кожу. Мирослав погладил чужое предплечье. Поднёс к губам руку и поцеловал несколько пальцев. Зажмурился. Хорошо бы сказать что-нибудь. Что-нибудь нелепо-милое или банальное до невозможности, только тоном, рассмешившим их обоих. Но молчание никто не нарушал. То ли ещё не умели, то ли верили в телепатию — шестое чувство между влюблёнными, позволяющим заканчивать друг за другом фразы или угадывать желания прежде, чем их попросишь. Так они и лежали в бессмысленном ожидании, пока не забывались тревожным сном. Но если бы Мирослава спросили, он бы честно ответил, что тоскует по озеру. По старому пирсу со щербатыми досками. По тягучей воде, по тому щекочущему чувству, когда проводишь ногой по самой её глади. По шелесту рогозы. И по ненасытной мошкаре, от которой не спрятаться, хоть крема втирай, хоть кутайся в олимпийку. А она пахнет потом и рыбой… Совсем как мужчина рядом. Мирославу нравилось варить уху, сидеть у костра, спать в палатке. Друзья гитару брали, пели Цоя и Высоцкого. А утром Юра играл побудку — глупую песенку собственного сочинения:

Он истину в вине не ищет И клубных танцев не знаток. Карман его всегда топырщет От снастей разных. И сачок Подарком будет лучшим, верьте, С ним не пойдёт наш брат в кабак. Готовьте, девушки, рецепты, Домой спешит ночной рыбак.

Когда Мирослав впервые её услышал, он не спал. Юра перебирал аккорды. Из соседней палатки вылез Артём, потянулся, босоногий прошлёпал мимо — силуэт скользнул по ткани. Злой от похмелья Коля ругнулся. Он посылал и Юру, и его завывания, и внезапно с разбегу сиганул в озеро. Мирослав ловил каждое их движение. Довольные выкрики, заглушавшие незамысловатую мелодию, плеск воды, хрипловатые голоса, шорох травы от близких шагов и возня возле палаток, — он сжимался от каждого звука. И не смел пошевелиться. Дыхание замерло на его губах. Капельки пота собрались в изгибе ключицы. Задранная футболка обнажала ещё по-юношески крепкий живот. Бёдра, в стянутых наполовину шортах, напряглись. Мужчина под Мирославом приподнялся на локтях. Мгновение назад его ладонь ласкала Мирославу грудь, теперь же он словно бы сомневался, отнять руку или нет. Мирослав чувствовал жар, исходящий от неё, чувствовал пульсацию от подушечек его пальцев, и внутри всё отзывалось на этот ритм. Как прежде отзывалось на прикосновения, объятия, поцелуи. Что они делают? Что собирались делать? Кровь, отхлынув от паха, прилила к щекам. Мирославу хотелось провалиться сквозь землю. Его съедали стыд и ужас. И в сумбурных мыслях он то благодарил провидение, что их прервали, то обрушивал на него проклятия, за то, что соблазнился. А желание червячком извивалось на сердце. Возбуждение не проходило. Мирослав боялся отвести взгляд. Он будто не видел прежде этого лица. Не знал, какой формы губы его целуют, какой формы нос прижимается к его собственному, какого цвета глаза смотрят, не отрываясь. Каждая морщинка, каждый волосок, каждая чёрточка, — Мирослав вглядывался в них. К этому мужчине его тянет. Этому мужчине он собирался отдаться. Этого мужчину он… — Дима? Спишь? — спросили у самого входа. — Сейчас приду. — Дима говорил на удивление спокойно, а чуть заметную дрожь легко можно было списать на сонливость. — Давай, если не хочешь, чтобы Кирилл тебя за ноги вытаскивал. Только Артём отошёл, Дима подался вперед, обхватил Мирослава и подмял под себя. Тот дохнуть не успел, как Дима его поцеловал. И чем сильнее Мирослав сопротивлялся, тем глубже становился поцелуй. А чем глубже поцелуй, тем он слаще, и тем сильнее Мирослав не хотел Диму отпускать. Насилу оторвавшись, исцеловав Мирославу скулы, подбородок, шею, Дима схватил футболку и, на ходу натягивая, вылез из палатки. Тут же его позвали, отпустили шуточку, о чём-то спросили, куда-то потянули. Мирослав поджал ноги, пряча лицо в подушку. Дмитрий. Дима. Димочка. Ди-ма. Разве Мирослав думал, что простое имя способно звучать благозвучнее музыки, если это имя носит самый важный для него человек? Разве он мог предположить, что полюбит рыбалку и походы с ночёвкой, только потому, что они нравятся этому человеку? Или что будет чувствовать себя комфортно в шумной компании, раз это его друзья? Станет вместе с ними смотреть биатлон, ходить на тренировки по гандболу, в тренажёрный зал, собираться в уютном «Подвальчике»? Возможно, Мирослав заблуждался, считая, что к подобным вещам безразличен? Футбол с мальчишками, видеоигры, бесцельное шатание на спортплощадке, — ни в чём подобном Мирослав не участвовал. Одноклассники не звали его на речку и не рассказывали, где лаз в заборе, через который они пробираются на территорию вагонного депо. И в школе, перебрасываясь записочками, планируя сбежать с последнего урока, о Мирославе не вспоминали. Он слушал с Никой музыку и смотрел сериалы. Дома либо читал, либо занимался. Если мать плохо себя чувствовала — помогал ей с заказами, но по-настоящему к шитью так и не пристрастился. А когда Галина и Леонид купили Нике компьютер, та сутками раскладывала пасьянсы, играла в бродилки, а Мирослав щёлкал курсором мыши по словам в словаре и переводил песни. Пожалуй, в старших классах это была самая большая его страсть. Мирослав стеснялся рассказывать об этом Диме, из него приходилось клещами выуживать. Зато сам Дима не преминул обмолвиться Юре, и всерьёз предлагал спеть что-нибудь из переводов Мирослава. А Мирослав с удовольствием слушал, что сочинил Юра. Правда, тот стеснялся не меньше, и охотнее исполнял романсы на стихи поэтов Серебряного века, свои любимые. Кирилл и Коля подтрунивали из-за того, что Мирослав путал гонку преследования с индивидуалкой. Дима и Артём, наоборот, помогали разобраться и в оба уха подсказывали, за какую страну выступает спортсмен и насколько успешно. За редким исключением, у Мирослава с Артёмом совпадали вкусы в кино: они перекидывались названиями, именами актёров и сыгранными ими ролями, забывая смотреть на экран. Но когда голосовали за фильм для киновечера, Мирослав выбирал тот, что предлагал Дима, и Артём, как всегда, оставался в меньшинстве. Коля учил Мирослава пить — практически ни одна их встреча не обходилась без хорошего виски или коньяка (Дима и Кирилл ценили также тёмный ром). Кажется, все ещё на пороге толпились, обменивались последними новостями, по аромату с кухни угадывали, чем сегодня их будут баловать, а Коля уже открывал бутылку. И он подливал Мирославу сразу же, как его стакан пустел. Дима протестовал, напоминал, что Коля не в гаражах своих. Коля тоже протестовал, просил не портить ребёнка, а то вырастит изнеженная тютя. После третьей он по-отечески посмеивался и ерошил Мирославу волосы. Дима похлопывал Мирослава по лопаткам. Кирилл по своим связям достал Мирославу абонемент в зал со скидкой. Этими «связями» оказалась девушка-администратор. Между собой парни окрестили её «тренажёрной жёнушкой». По аналогии с жёнушками кофейной, гаражной, магазинной, Победной (по названию кинотеатра) и прочими. Но именно с ней Кирилл продвигался в час по чайной ложке. И приятели не упускали случая кольнуть его этим. Так что вместо упражнений Кирилл битый час развлекал свою недотрогу, а заодно и всех остальных. На первой же тренировке Мирослав размахивал гантелями и наблюдал за их флиртом, как за бесплатным спектаклем. Дима то подсказывал ему, как правильно держать руки, то комментировал провальные отношения лучшего друга. Но вскоре Мирослав постыдился, что смеялся за спиной Кирилла: начались занятия, и ему всё реже удавалось вырваться домой, именно Кирилл одалживал Диме машину, и даже не выпытывал, куда и зачем он катается так часто. Хотя наедине ехидно улыбался и тыкал Диму локтём — мол, всё с тобой ясно. Дима приезжал раз или два в месяц. Из-за плавающего графика не всегда это получалось сделать в выходные дни. Впервые болезненность Мирослава сыграла им на руку. Мирослав обходился даже без звонка куратору — достаточно было Нике показаться на кафедре, как тут же преподаватели начинали охать, ахать, и наперебой просили лаборанта распечатать задания. Они гуляли по торговым центрам, присматривали Мирославу обновки. Тогда же Дима уговорил его постричься (ах, как Ника лютовала!). Бродили по городу. Возвращались к фонтану, у которого впервые встретились, и спускались к старой липе. Мирослав прохаживался под голыми ветками, кончиком кроссовки шуршал листвой, а перед глазами стоял Дима в летней форме. Настоящий Дима прятал руки в карманы и смотрел на реку, а Дима из воспоминаний обламывал отцветшую веточку с сочными листьями и протягивал Мирославу: «Я ведь так и не знаю, как тебя зовут». Они вспоминали фестиваль, подработку Мирослава переводчиком и что командировку на День молодёжи Дима воспринял без энтузиазма. Это Кирилл всю дорогу повторял, как заведённый, что будет весело. И весело было. Теперь они строили планы. Мирослава ждала сложная сессия, а летом он уезжал в Германию на практику. Дима думал, как бы поменяться и снова взять отпуск в августе, чтобы у них было больше времени побыть вместе. Говорили о музыке и кинопремьерах. Мирослав перечислял книги, которые нужно было прочесть в оригинале, и что Ника влюбилась в аспиранта, а Дима пересказывал новости: как дела у Артёма, с кем на этой неделе встречался Кирилл и что у Юры брат умер — они и не знали, что у него был брат… Уже «был». С ребятами собрали небольшую сумму, Дима и от имени Мирослава перевёл немного. Если с погодой не везло — сидели в какой-нибудь кофейне. Мирославу нравилось маленькое заведение в старой части города, потому что в нём готовили самые вкусные чизкейки. А Дима хвастался, что «самого вкусного» Мирослав не пробовал, и предлагал выбрать день и испечь его вместе. Если всё-таки не получалось встретиться — созванивались. Если мешали лишние уши — переписывались. Дима рассказывал о детстве, семье, школьных годах и слушал о детстве и школьных годах Мирослава. Вскоре Дима знал всех его преподавателей и те студенческие байки, которыми они были овеяны. Мирослав лучше разбирался в службе Димы и просил отправлять ему сообщения после дежурства и ничего не скрывать: ни травмы, ни ожоги, ни жертв пожара. И хотя Дима каждый раз обещал, и исправно писал: «Сегодня спокойно» или «Ездили в частный сектор, всё обошлось», — Мирослав продолжал напоминать и дулся, когда Дима над ним подшучивал. Вместе дивились Нике и нелепым ситуациям, преследовавшим её по пятам. Вообще о Нике Мирослав говорил много и постоянно. Привыкнуть к этому было невозможно. На день рождение, а он у Мирослава в декабре, Дима подарил ему электронную книгу. Мирослав сперва отказывался, путано подбирая аргументы, а после долго целовал Диму на лестничной площадке, провожая его ступеньку за ступенькой. Когда Мирослав вернулся в квартиру, Ника не могла понять, раскраснелся тот с мороза или от внезапного приступа. Новый год встречали порознь. А в первых числах Дима позвал Мирослава гулять по городу. На центральной ёлке пили ягодный чай с горячими булочками. А на открытом катке смеялись, потому что оба неважно стоят на коньках. На обратном пути заехали в цветочный магазин. Мирослав советовался, что выбрать. Дима в цветах смыслил мало, но Кирилл покупал своим девушкам красные розы. «Не люблю красные», — обронил Мирослав. «Сам не люблю, — Дима потёр подбородок. — Если выбирать, мне нравится жёлтый». — «Цвет сумасшествия». — «Ну да… Всегда казалось, что я немного сумасшедший…» — протянул и незаметно коснулся пальцев Мирослава. Сошлись на букете жёлтых роз. Дима хотел было заплатить, но Мирослав как-то резко отказался. Он и прежде шумно втягивал воздух, стоило Диме достать из кармана портмоне, но ничего не говорил, с благодарностью принимая внимание. В этот же раз Дима растерялся его категоричности. Мирослав потупился и, выходя на улицу, ущипнул рукав Диминой куртки. А в машине он украдкой поглядывал на него, но тут же отводил взгляд, стоило Диме посмотреть в ответ. Цветы всю дорогу Мирослав сжимал в руках. Подарочная бумага похрустывала, нежные бутоны примялись, но Мирослав будто бы сросся с букетом и, кажется, отними их — пойдёт кровь. Тем неожиданнее было, когда Мирослав оставил цветы на сиденье. Дима окликнул его, набрал номер телефона — Мирослав сбросил, перебегая дорогу, и юркнул в свой переулок. Мирославу хотелось выглядеть взрослым, а на деле он ужасно смущался. Щёки горели. Волосы на висках сделались влажными. Уставившись под ноги, Мирослав пересёк двор и забежал в подъезд. Дверь хлопнула. Почувствовав себя в безопасности, он сел на корточки и долго прятал лицо в коленях. Из ступора его вывело СМС: «Люблю тебя». Мирослав засмущался ещё сильнее. А весной встречи прекратились. Непрочитанные сообщения, длинные гудки, бессонные ночи, заваленная курсовая, — Мирослав не выходил из комнаты Ники, пока та колдовала над его «Контактами». Только когда она удумала писать всем друзьям Димы поголовно, Мирослав отобрал телефон и, с его же слов, взялся за голову. В детстве Мирослав не верил в сказки. Вот Ника — наоборот. Она оторваться не могла от диснеевской «Русалочки» и советской «Золушки». Вытащит из шкафа простынь и завяжет на талии, превращая в бальное платье, такое пышное и воздушное, что кажется, она парит, а вовсе не бегает. Само собой, Мирослав был у неё за принца. Они раскланивались, ходили под ручку и танцевали. Но уже тогда Мирослав не понимал этих игр. Не случится такого никогда, потому что Ника — не принцесса, а он никакой не принц. Он — Мирослав. И ни к чему здесь пустые мечты. Так что и в отношениях с Димой он тоже не надеялся на сказку. Ни когда тот обратил на него внимание, ни когда первым написал, ни когда приглашал в кино и на свою тренировку по гандболу, ни когда предложил съездить с ночёвкой на рыбалку… Мирослав будто на расстоянии всегда находился. Будто смотрел на себя и Диму со стороны. Не разрешал чувственности. И при каждом новом шаге навстречу друг другу, он оправдывался, что это так только, не по-настоящему, игра. Димину заботу объяснял насмешливым покровительством. А ласки — любопытством. Искал подвох, скрытый смысл. И точно ждал, что вот сейчас ширма падёт, тайна раскроется. И Мирослав был ко всему готов. Прогонит? Пусть. Разлюбит? Ладно. Да и любовь ли это? Сравнить Мирославу не с чем. Когда он на первом курсе «Литературную лабораторию» посещал ради старшекурсника, это же не она была? Мирослав никому не навязывался и «второй половинки» не искал. Он просто ловко использовал выпавший шанс. Да. Вот такие это были отношения. И если рука тянулась к телефону, Мирослав напоминал себе об этом. И вообще, разве мужчины не ветрены? Связи на одну ночь — это про них. Клубы, вечеринки, секс… Почему Дима должен быть исключением? Странно, что он вообще перезвонил после первой близости. Не то чтобы Мирослав не ждал…