Осенняя повесть

— Я считаю, ты правильно поступил. — Во всей этой истории Ника думала разыграть роль Фемиды, но стоило Мирославу заикнуться о ссоре, как она безоговорочно приняла его сторону. — Пусть помучается. Не звонил, кстати? — Нет. — Скотина. Запомни, Мурчик, все мужики такие! Мирослав усмехнулся. Ника крутилась перед зеркалом. Оно досталось ей вместе с комнатой. Девочки, которые жили в ней прежде, намертво приклеили его в узком проёме между шкафом и столом. Ника пыталась отодрать зеркало, но только трещину поставила в верхнем углу. Соседка Ники брюзжала, что это плохая примета и в зеркало старалась не смотреться, а Ника не заморачивалась на этот счёт. Ей только не нравилось, что даже для её роста оно висит слишком низко. Ника чуть приседала, чтобы взглянуть на своё отражение, расчёсываясь и нанося крем. И в этой неровной фигурке было что-то очаровательное. Мирослав не сомневался, что тот, кто увидит Нику в момент ночного прихорашивания, не сможет с ней расстаться. Покончив с ежедневным ритуалом, девушка выключила верхний свет и, просеменив к кровати, забралась под одеяло. Мирослав подставил ей руку, Ника удобно улеглась. Постепенно глаза Мирослава привыкали к темноте, вычерчивая овал лица, круглые плечики Ники, её недлинные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Они всегда спали вместе. В детстве забирались в постель и баловались, били друг друга ногами, щипались. К старшим классам у Ники появились не по возрасту женские формы, ложиться с Мирославом в постель она стеснялась. И только в университете вспомнились старые привычки. Соседка несколько раз заставала Нику в обнимку с Мирославом и пулей вылетала в коридор. А сталкиваясь с ним в университете, пыхтела, как чайник на плите. Это с её лёгкой руки поползли слухи, что Ника и Мирослав встречаются. Поэтому Ника так и не нашла себе парня. Всё она, гадюка. Так что пусть и завтра стоит под дверью и стучит, пока не откроют. Представив эту картину, Ника хихикнула. — Ты чего? — Ничего. Подумала, что из всех мужчин, ты чаще других оказывался со мной в кровати. — Ха-ха. — Не хочешь сказать, что в твоём случае я — единственная женщина? — Не хочу. Ника приподнялась: — Не поняла. Я её знаю? — Моя мама. — Не считается. — Ника снова легла, приобняв Мирослава свободной рукой. — Я просто поражена, что Дима не позвонил. Хоть бы написал. Вдруг тебя побили, и ты валяешься в канаве! — Или я на учёбе. — То есть, ты не сказал, что у тебя преддипломная практика? — Отвяжись. — Слушай, — она снова приподнялась, — может, это знак? Он готов расстаться, потому и молчит. Мирослав сделал вид, что обдумывает её слова. — Вряд ли. Дима не занимается подобной ерундой. — Конечно, он же сразу шлёт куда подальше, — Ника было снова улеглась, но вновь подскочила. — А если ты в следующий раз придёшь, а он тебя прогонит? На этот раз Мирослав задумался по-настоящему. Он уже хорошо различал лицо Ники, поэтому сел и заглянул ей в глаза: — Тогда я вернусь и сделаю тебе предложение. — Дурак! — она стукнула его по груди. — Ты говоришь какие-то глупости, а дурак — я. Ну-ну. — Что ж он, будет с распростёртыми объятиями тебя ждать? — Ника подождала, пока Мирослав устроится и тоже легла. — Мурчик, ты же не виноват, что у него разыгралась паранойя. Да кому он вообще нужен? Всем плевать на других людей. Скажи ему. — Я говорил. — Скажи ещё… — Она запнулась и спросила полушёпотом: — Он тебя не ударил? — Я бы дал сдачи. — Тогда надо что-то делать. — Надо. — И что же? — Думаю. Ника прыснула: — Чего тут думать? Скажи ему, что он неправ, но и ты будешь аккуратнее. Делов-то. Дима действительно неправ. Ещё и предложил жить вместе. Как только совести хватило!.. Кто вообще в здравом уме предлагает любимому человеку скрываться ото всех? А Мирослав иначе эти отношение не воспринимал. Дима лишал его возможности пригласить гостей, назвать домашний адрес… К телефону тоже нельзя будет подходить? Но хоть говорить, что Мирослав женат можно? Или — от греха подальше — лучше помалкивать? Тогда, кто Мирослав такой? Кто они друг другу? Тайные любовники? Очень романтично… И Ника тоже неправа. Как она себе представляет семью, которая вынуждена каждый шаг просчитывать: вызовут они разговоры окружающих или нет? Совместный поход за продуктами — это подозрительно? А если покупать не пиво с закуской, а моющие средства? Можно здороваться с соседями, если вы регулярно сталкиваетесь в подъезде? А если старая знакомая всё же окликнет, про родных начнёт расспрашивать Диму, нужно её знакомить с Мирославом? Даже они не в первый раз попадаются ей на глаза? О какой аккуратности тогда идёт речь? Это не сказка. Всю жизнь таиться не получится. И Мирослав будет неправ, если сразу не откажется. Нельзя идти у Димы на поводу, у его бредовых фантазий. Счастливых жребиев для такой пары у судьбы не припасено. — Мурчик? Спишь? Мирослав помедлил. — Нет. Ника шевельнулась. Её мягкое тело, разгорячённое дрёмой, так доверительно прижималось к Мирославу. Сквозь пижаму он чувствовал упругие груди, в бессознательном порыве Ника обхватила его ногой, и он касался её бёдер. Сбросив первую пелену сна, Ника поменяла позу, легла Мирославу на грудь и прислушалась к ровному дыханию, не взволнованному ни её пробуждением, ни её женской тоской. — Мурчик, тебе плохо? — Мне кажется, самое правильное — порвать с Димой. Ника не вскочила, не начала тараторить, махать руками, она тихонечко лежала, и лишь стук сердца выдавал её. И дрогнувший голос, когда спросила: — Ты серьёзно? — Хочешь меня разубедить? — Он добрый, весёлый, всегда хорошо к тебе относится. Вы много куда ездите, отдыхаете вместе. Если подумать, он же всё свободное время с тобой проводит. По дому помогает. Вкусно готовит… Господи, даже вкуснее моей мамы. Мне всегда казалось, что это в принципе невозможно… И с ним интересно. Ну, и он красивый, конечно. Может, не в привычном смысле, но у Димы такая мужская красота… Как объяснить-то? Я бы никогда не подумала, что он по мальчикам, ведь к нему так и тянет… В смысле, по-звериному. Я ерунду говорю, да? — У него полно достоинств. Согласен. Плюс квартира, машина, хорошая зарплата. — Мурчик, не веди себя, как меркантильная скотина. — А что? Разве это не важнее кулинарных способностей? — Я не это имела в виду… — Суть в том, что с Димой я буду вкусно есть и сладко спать, ни о чём не заботясь. Как жена в гареме. Но что дальше? — А что дальше? Вот и будете жить, поддерживать друг друга. По факту, он попросил только об одном — никому ничего не говорить. Так, ты и без того не особого распространяешься. Вон, меня кем только уже не заклеймили: и стервой, и шлюхой, и мразью. А про тебя слова дурного не сказали. Все думают, я верчу тобой, как хочу, а ты — ангел во плоти. — Слухи слегка преувеличены, — Мирослав поцеловал Нику в щёку. — Но здесь другое. Дима боится, что все догадаются про нас. Про него. Это походит на болезнь, а не обычную осторожность. Ника знала, что Мирослав не верит в сказки, но всё равно сказала: — Допустим, если вы съедетесь, объяснить тем же друзьям, что происходит, действительно будет непросто. С чего бы Дима тебя приютил? Так что и в его поступках есть логика. С другой стороны, совсем прятать тебя от них — ну, такое. Может, никто бы и не заподозрил ничего. — Может быть. Только страх же никуда не денется. Мирослав снова и снова прокручивал историю их отношений. От вкрадчивых первых свиданий и неловкости первой ночи, от захлестнувшей страсти и странной размолвки, от естественного комфорта и до сегодняшнего дня. Прежде Мирослав и не задумывался, сколько сил тратилось на внешние приличия. Закрытость, предупредительность, извиняющаяся отрешённость преследовали их с самого начала. Лишь благодаря влюблённости они ничего не замечали. Теперь же Мирослав прозревал. Наверное, прозревал и Дима. И им не нравилось то, что они видели вокруг. И ведь оба были несправедливы друг к другу. И под давлением устоев теряли человека, того единственного, с кем хорошо быть рядом, о ком хотелось заботиться, кого тянуло целовать, чьи губы и объятия никогда не приедались. Но каждая последующая встреча, каждое касание, объятие, поцелуй требовали всё больше смелости. Мирослав считал слабостью желание Димы отгородиться от всего мира. Но разве не легче сказать: «Я боюсь, что нас раскроют» или «Мне надоело это притворство», — и разойтись? Разве не этим самым занимался Мирослав? Он ставил себя на место Димы, смягчал углы, списывал его резкость на тревожность, а саму тревожность — на консервативное воспитание. Мирослав помнил, что Димой занимались старшая сестра и бабушка. Спуску ему они не давали. Даже Дариа Юльяновна была более демократична с Мирославом, пусть он раньше и не ценил этого. Университет гражданской защиты тоже не то место, где царят свобода и раскрепощение. Если верить стереотипам, подобные сборища парней — главные рассадники маскулинности. Достаточно вспомнить Кирилла. А Дима похож на него, как отражение. Так, чего удивляться? И чего ещё ждать? Осенью Мирослав сможет всё начать сначала. Шаг за шагом. Во Франкфурте-на-Майне жизнь пойдёт в нужном русле, без сентиментальных романов и небылиц. И если Мирославу будет одиноко, он всегда сможет найти кого-то с меньшими тараканами в голове. Верно. Сказок не бывает. Как не бывает чистой и вечной любви. Ника права, во всём — Дима хороший. Самый лучший. Но Дима далеко не единственный мужчина на земле. А сводить всё к эмоциональной привязанности… Во всём следует руководствоваться разумом. С таким настроением Мирослав вернулся за оставшимися вещами. Он стоял перед дверью, не зная, удобно ли будет воспользоваться своим ключом, но и позвонить не решался. Дима был с ночи, он мог ещё отдыхать. Хотя Мирослав специально пришёл уже после того, как стемнело. Он колебался какое-то время, и всё же вошёл. Включив свет, Мирослав замер. На банкетке сидел дымчатый мейн-кун с яркими жёлто-зелёными глазами. Мирослав наклонился и с детским любопытством разглядывал кошку, а та без страха поглядывала на Мирослава смешно раздувая ноздри. — Ну, и кто ты? — Марфа. — Васильевна? — попытался пошутить Мирослав. — Где ты её достал? — Через третьи руки. Хозяйка уезжает и уже вторую неделю её пристраивала. Диспетчер в части спрашивал, нужна ли кому. — Совсем молоденькая. — Сказали, года нет. Мирослав погладил кошку. Первые прикосновения она приняла с опаской, когда же привыкла, Мирослав взял её на руки. Забраться к себе на плечо он ей не дал, а на недовольное фырканье только посмеялся. Словно в отместку, кошка начала ловить пальцы Мирослава и старалась укусить, и это тоже забавляло. Они раньше не заговаривали о домашних животных. Их у Мирослава и не было никогда, а Дима всё детство возился с кроликами дедушки и сенбернаром старшей сестры. Оно и к лучшему — кошка составит Диме компанию. — Как занятия? — Как всегда. Дима подошёл ближе. — А Ника? — Считает мужчин скотинами. — Это камень в мой огород? Мирослав продолжал обнимать кошку и ничего не ответил. Даже почувствовав на загривке горячую ладонь, промолчал. — Мируша, — Дима невесомо коснулся губами виска, — прости меня. Я не должен был так злиться, но ты же понимаешь… — Не хочу понимать. В тишине вечера слова прозвучали неоправданно громко, но Мирославу было всё равно. Кошка совсем привыкла к нему и сама ластилась, тёрлась мордочкой о его подбородок, дружелюбно урчала. Казалось, она полностью завладела его вниманием. — Зачем ты начинаешь? Дима не отстранился. Он поглаживал Мирослава по шее и как-то грустно уткнулся ему в макушку. — А зачем ты предлагаешь жить вместе, если не готов к этому? Дима не ответил, но всё также стоял, привлёкши Мирослава к себе. От его майки пахло горячим утюгом, а от тела исходил миндальный запах лосьона. На кухне играла музыка. Наверное, он только вышел из душа и собирался варить кофе. Может, с горячими бутербродами. Мирославу нравилось дожидаться, когда Дима проснётся, и вместе перекусывать. После они засиживались допоздна, и им никогда не было скучно. Охватившие Мирослава чувства боролись с желанием убежать, нашёптываемым худшей его стороной. Мирослав напоминал себе, что решение принято. Он готов понести за него ответственность. А всё-таки прислониться к Диме было так приятно. Его тепло, его бережное обращение, ровное дыхание и нежные руки, — от того, что Мирослав познал Диму, всё это ненамеренно соблазняло. Точно догадавшись о сокровенных мыслях Мирослава, Дима сильнее сжал ему шею и произнес: — Люблю тебя. Мирослав прикрыл глаза: — И я тебя люблю. — Ты простишь меня? — Не хочу. Потому что не уверен, что справлюсь. И если не получится, уже ты не простишь меня. — Нет. Нет-нет… Никогда тебя не оставлю. Слышишь? Никогда. Дима снова поцеловал его в висок, затем в скулу, переносицу, уголки губ и уголки глаз. Мирослав подставлял лицо быстрым и невесомым ласкам, и его дыхание сбивалось. — Мируша… Любимый мой. Я буду оберегать тебя. Буду заботиться. Ты будешь самым счастливым. Веришь? Ты никогда не узнаешь горя, разочарования. Не допущу… — Сейчас ты наговоришь… — Люблю тебя. — Дима… — Больше жизни люблю. — Ну, вот опять ты начинаешь… Сколько ещё это будет продолжаться? Ты любишь меня. Я знаю. Я тоже тебя люблю. Но жизнь, которую ты предлагаешь, — невозможна. — Ты драматизируешь. — А мне так не кажется. Ты же меня буквально скрываешь. Что хорошего может из этого получиться? — Я не скрываю. Я не хочу афишировать. Это разные вещи. — По мне — никакой разницы. — Мируша… — Что? — Твой отъезд на самом деле зависит от этого? Дима прошептал в самое ухо. От звука его голоса у Мирослава проступила гусиная кожа. Но он делал вид, что увлечён кошкой, и надеялся, ему удалось скрыть волнение. — Всего два года… Что ты так на них зациклился? — Не хочу, чтобы ты уезжал. — И что предлагаешь? Остаться с тобой? — Да. — Жить здесь вместе? — Да. — И ото всех прятаться? — Что об этом говорить, если ты не хочешь? Отступив, Дима сел на банкетку. Его спина сгорбилась, а руки безвольно повисли. Он посмотрел на Мирослава долгим тяжёлым взглядом. И только тогда Мирослав заметил, что глаза у него воспалённые, носогубные морщинки стали как будто глубже и выразительнее, а складки на лбу набухли. Прежде чем обдумать свой поступок, Мирослав сел Диме на колени и поцеловал в губы. При этом оба с тоской смотрели друг на друга. — Почему ты думаешь, что я не вернусь? — Я не смогу без тебя. — Ты уходишь от ответа. — Я прошу тебя не уезжать. Остаться со мной. — Это несправедливо. — Я хочу, чтобы мы стали семьёй. Хочу сказать об этом твоей маме. — Ты шутишь? — от резкого выкрика кошка испугалась и попыталась вырваться, но Мирослав удержал её на руках и примирительно погладил. — Нет, я серьёзно. — Ты готов признаться перед моей мамой? — А ты не готов? — По-твоему, она не знает? Я для неё открытая книга. Спорю, она обо всём догадалась даже раньше, чем я сам. — Повезло тебе с мамой, — Дима переплёл пальцы у Мирослава на талии. — А мне повезло с тобой. — Не подлизывайся. Дима всё сильнее прижимал к себе Мирослава, так что пространства между ними не оставалось. Кошка ёрзала, крутила хвостом и, наконец, спрыгнула на пол. Её вниманием сразу же овладел рюкзак Мирослава, оставленный у входной двери. Она обнюхивала его, а после стала играться с одним из ремешков. — Марфа ей не подходит, — протянул Мирослав, подставляя шею для поцелуев. — Мне тоже не нравится. Я придумал другое имя, — через силу отрываясь от него, добавил Дима. — Удиви меня. — Брунгильда. Мирослав от души рассмеялся. — А что? На вырост.