Осенняя повесть

Никогда прежде Мирослав не болел так тяжело. Он провёл полтора месяца в диспансере. В том самом, в котором когда-то работал дедушка Григорий. Его медсестра, уже в те годы немолодая, окончательно состарилась и как будто стала ниже и суше. Она узнала в Мирославе Дарию Юльяновну и поначалу поспешила уйти, как от призрака из прошлого. Но впоследствии часто поднималась в палату, угощала Мирослава домашним печеньем, рассказывала о Григории Ефимовиче и о самой Дарии. Впервые Мирославу назначили коктейль антибиотиков. Добрая женщина проводила ночи возле его кровати, когда Мирослава от лекарств рвало, когда одежда насквозь пропитывалась потом, когда из-за кашля некогда было сделать вдох. Приподняв подушки, Мирослав сутками лежал. Смотрел в окно. По утрам листья в старом палисадники припорашивало снегом, а уже к обеду он таял, оставляя на земле грязные разводы. А когда установился маленький мороз, Мирославу разрешили короткие прогулки. Ника звонила каждый день. После часового лимита звонок сбрасывался, но она тут же набирала Мирослава опять. Прервать их разговор могли разве что процедуры или звонок Димы, нетерпеливыми гудками прорывающийся поверх Никиного голоса. Вслед за вкрадчивым: «Мируша… Хороший мой…» — Дима спрашивал, как он себя чувствует. О том же спрашивал и Мирослав. Он не находил места, пока не пришли результаты обследования — отрицательные, но шансы, что Дима заразился, всё ещё оставались, и теперь Мирослав с затаённым ужасом ждал, когда наступит время для второй пробы. Несмотря на все уговоры и откровенный шантаж Ники, и одной и другому навещать себя Мирослав запретил. К нему приходила лишь мать. Они сидели в ярко освещённом коридоре. В углу всегда работал старенький телевизор. Иногда в кресло рядом с ним с ногами забиралась девушка и разговаривала по телефону. Иногда на другом конце дивана читал газету пожилой мужчина, лысый, но с пышными усами. Иногда подходила добрая медсестра. Дариа Юльяновна передавала тёплые пожелания от Галины и Леонида, добавляла, что фрукты, мёд, соки и прочее тоже от них. Мирослав кивал и кашлял в платок. Он всё сильнее походил на мать: вот её зелёный глаза с карими вкраплениями, вот пшеничные волосы, выгоревшие и непослушные, её греческий нос, предмет странной гордости, и худое землистое лицо. С детских лет Мирослав был вылитый мать. Чёрно-белую фотографию с запечатлённой на ней шестилетней Дарией, он разглядывал, как свою собственную. И, казалось, припоминал и костюмчик, которого у Мирослава отродясь не было, и парк на фоне и даже день, когда фотографию сделали. Не дядя Лёня снимал, нет? Мирослав надеялся, что юность изменит его черты, но он так и не стал мужчиной в понимании сверстников. Нездоровье сберегло его щуплое телосложение, детское лицо и высокий голос, и продолжало сушить Мирослава и выедать краски. — Григорий Ефимович предупреждал, что так может выйти. — Ничего. Не умру. — А как тот мальчик? — В порядке. — Наверное, не полагал, что этим всё обернётся. А что? Отличный повод сбежать. Мирослав запнулся: — Ты меня провоцируешь? — Хочу убедиться, что его любовь, — Дариа Юльяновна особенно выделила это слово, — не споткнулась на первой же кочке. Кстати, не был? — Это я не хочу, — поторопился заверить Мирослав. — А что так? Мордашка подпортилась? — она сделала паузу, оставляя Мирославу возможность ответить, но он сверлил Дарию Юльяновну взглядом и молчал. — Не пойму, от чего ты его бережёшь? Он настолько ненадёжный? А заливался соловьём. Если Мирослава спросить, как бы он описал свои отношения с матерью? Повзрослев и с другой стороны взглянув на тётю Дашу, её поступки, Ника настаивала, что та — абьюзер. Но Мирослав так не думал. Он соглашался, что характер у мамы трудный, но и себя подарком не считал. Скорее уж, это был её способ ужиться с ним. Не потому ли, что они чересчур похожи? — Это я… — наконец, повторил Мирослав. — Не хочу быть обузой. — А будешь. И всегда был. Если он этого не понимал — дурак. Зачем ты связался с дураком? Вновь достав из кармана платок, Мирослав отвернулся. Он зашёлся кашлем или сделал вид, что тот его душит. Дариа Юльяновна не сдвинулась с места. Она пристально наблюдала за сыном: как он приваливается к спинке дивана, как горбится его спина, как лопатки — два крыла — бьются в судороге. — Ничего из этого не выйдет. Я сразу сказала. И какая радость тебе цепляться за этого мальчика? Жизнь ему коверкать. — Что ты говоришь обо мне, как о паразите каком? — Мирослав вытер губы и перевёл дух. — Разве это не так? Кофта неприятно липла к телу, и у Мирослава появилось непреодолимое желание вымыть руки. — А я предупреждала… — Пожалуйста! — взмолился Мирослав, но Дариа Юльяновна не придавала этому значение. — …всё это игры. Вы, правда, верите, что во дворе вас не приметили? Его же там с малолетства знают, а тут — ты. Наверняка между собой уже давно все перешёптываются. А кому-нибудь и в лицо захочется сказать. — Я не навязывался. Дима сам… Он же объяснял тебе… — Наслушалась я этих объяснений. Вот подожди, его семья узнает. Тогда я посмотрю, где окажешься ты и чего будут стоить его клятвы. — Не расстраивайся. Раз с ним ушёл — назад не вернусь. Я помню. — Неплохо бы, чтоб и он об этом помнил. Дариа Юльяновна подалась вперёд и, заложив Мирославу за ухо отросшую чёлку, погладила его по лбу и щеке. А он не шевелился, боясь прервать зрительный контакт с матерью, с единственным человеком, перед которым ему нельзя быть слабым. — Так, почему ты не хочешь его видеть? Мирослав не ответил. Он пытался. Всё искал, искал… Подходящие слова, выражения. Что-то, с чем можно сравнить то, как он чувствовал себя. Передать поселившиеся в нём сомнения и твёрдость, влечение и робость, страх и усладу, — целый сплав эмоций, в которых ему самому было не разобраться. Мирославу нравился Дима. Как? С каких пор? Кто ж знает… Мирославу нравилось разговаривать с ним и молчать. Нравилось готовить и есть. Убивать время в телефоне, сидя в Диминых объятиях, и расчёсывать ему волосы, когда тот ложился Мирославу на колени. Нравилось, как Димина широкая ладонь обхватывала ему шею, и как он тёрся о Мирослава заросшей щекой во время поцелуев. И сами поцелуи нравились: и лёгкое прикосновение к губам, и проникновение языка в ушко, и покусывание пальчиков на ноге. Дрожь пробегала, когда Мирослав ощущал вес Диминого тела, когда его необъятные плечи нависали над ним, так что ничего другого Мирослав уже не видел. А когда Дима напирал, не давая ему ни отдохнуть, ни хотя бы отдышаться, когда просовывал руку ему под коленку, чтобы удобнее было двигаться, Мирослав цепенел и бормотал не то, что следовало: «Дима» вместо «Не надо», «Ещё» вместо «Хватит». Но Мирославу всё равно нравилось. Дима его откровенно баловал. Покупал всё, что бы Мирослав ни попросил. И под капризы Ники подстраивался. Он закрывал глаза на их шушуканье. И не реагировал на шпильки, которыми Мирослав в него бросался, и на едкие замечания на краю дозволенного. Уходя на встречу с Артёмом и остальными, Дима терпел язвительные плевки в спину, и исправно отвечал на звонки Мирослава, несмотря на то, что договаривались не названивать друг другу, если Дима на работе и, тем более, с друзьями. Но Мирослав не мог ничего с собой поделать. Он дразнил Диму, словно собаку в будке, и ждал, чем всё кончится. И всё-таки, Дима ему нравился. Вопреки навязчивым мыслям, неудовлетворённому честолюбию, необъяснимым порывам всё бросить и такому же неконтролируемому самобичеванию. Стоило Диме отправить сообщение: «На выезде», — у Мирослава сердце уходило в пятки. Он будил Брунгильду, гладил её, носил из комнаты в кухню и обратно, грыз сухарики и пил чай, пока в чайнике не заканчивалась вода. А если сообщение заставало его на работе — путал слова, сбивался, поправлял детей, когда те не ошибались, и не делал замечаний, когда стояли на ушах. В чувства Мирослава приводило одно-единственное: «Возвращаемся». Однажды Дима пришёл домой с рассечённой бровью — шрам так и остался. Мирослав целовал рану и никак не мог справиться со слезами. «Что ты меня, как покойника оплакиваешь?» — рассмеялся Дима и поцеловал Мирослава в мокрые глаза, подхватил на руку, танцевал с ним, затем уложил на кровать и прижался к его животу. Но ничего не помогало Мирослава успокоить. Теперь и не верилось, что это происходило с ним. С ними. После выписки лечение продолжилось. Головой Мирослав понимал, что не опасен для окружающих, а всё же просил у матери позволение остаться у неё на какое-то время. Не разрешила. И будто нарочно уколола: «А вы, Дмитрий, тоже от семейной жизни у мамы скрываетесь?» Дима поддержал её тон: «Всякое случается», — но Мирослав почувствовал холодок от его взгляда. Хоть Дима ни разу и не заговорил об этом. Он окружил Мирослава любовью и заботой, даже больше, чем до болезни. Ухаживал за ним, вытаскивал на прогулки за город, искал интересные места (ярмарки, туристические базы), при возможности покупал билеты в театр и на концерты, баловал новыми блюдами, с работы возвращался с футболкой для Мирослава, или перчатками, или книгой. Ника надувала губки в белой зависти. И всё вопрошала, почему Дима не достался ей. — Скажи спасибо, Мурчик, что я его тебе уступила. Другая на моём месте давно бы заграбастала его себе, — щипала она Мирослава. — Как ты себе это представляешь? — А что? Всё могло быть. — Вот видишь! Дима и то понимает, какая я благородная. Один ты не ценишь! — и потянула его за щёку. — Совершенно своего счастья не ценишь! Мирослав потирал натруженное место и закатывал глаза. Им овладела меланхолия. Из дома выходил без охоты. Ел мало. Днями читал или перелистывал видео. Обыкновенно так и засыпал с телефоном в руках. Дима переносил его в постель. А бывало, что и оставлял на диване, накрыв и запустив под одеяло Брунгильду. Не проходило и секунды, как кошка устраивалась у груди Мирослава и начинала перебирать лапками. На новогодних праздниках Дима сдал анализы повторно. Беспокоиться было не о чем, но курс антибиотиков прописали. На всякий пожарный. Дима вспоминал хохмящего фтизиатра и отбирал у Мирослава рецепт, а тот злился, что это плохой смех. Весной Мирославу подтвердили выздоровление. На последнем осмотре лечащий врач хвалил его за румянец и набранный вес. Добрая медсестра обнимала на прощание и надеялась, что Мирослав никогда не вернётся к ним в диспансер. Дима, дожидавшийся в машине, наблюдал за ними в боковое зеркало. А когда Мирослав пошёл в противоположную от стоянки сторону, он опешил, посигналил. Поворачивая ключ зажигания, одновременно набрал Мирослава, но тот предсказуемо сбросил. Ничего не оставалось, как не спеша следовать за ним. Мирослав вышел на центральную улицу и перешёл дорогу. Диме пришлось проехать вперёд и, развернувшись на ближайшем перекрёстке, он припарковался напротив цветочного киоска. Мирослав уже стоял на тротуаре с букетом жёлтых роз. А летом Дима отвёз Мирослава в Крым.