Осенняя повесть

Вынырнув из минутной дрёмы, Мирослав заметался по постели. Он шарил рукой по пустому месту рядом с собой, оборачивался к двери, прислушивался к шумам внутри квартиры. Часы, по-прежнему висевшие в спальне, хладнокровно шагали — тик-так, тик-так. Их размеренный ход привёл Мирослава в чувства. Волнение отступило — всё хорошо, он дома, всё в порядке. Вздохнув, Мирослав перевернулся на живот. Он спрятал руки под подушку, и веки сами собой закрылись. Из детского сада его уволили тем же летом. Мирослав не стал спорить. Принёс прощальный торт, но сам на чай не остался. Перед Димой он хорохорился, грозился научиться варить борщи и встречать его с работы в фартуке на голое тело. Дима был согласен сразу на второй вариант. Другой «нормальной» работы Мирослав не искал. От случая к случаю занимался переводом технической литературы. Изредка брал репетиторство. Да и то, по рекомендациям Ники. Но и у тех немногих его учеников энтузиазма не было ни на йоту, и Мирослав вместе с ними словно повинную отбывал. Преподавать он зарёкся. И когда спустя годы позвонили из отдела образования, Мирослав не сразу сообразил, кто это и чего от него хотят. Он как про неудавшийся розыгрыш слушал про учительницу в декрете и замену, подведшую в последнюю минуту, и ожидаемо отказался. Но звонки не прекращались. Ни в октябре, ни в ноябре. Снова звонили из отдела образования, на этот раз не секретарь, а заместитель начальника — та самая, которая сомневалась, что у Мирослава сложится в их сфере с таким характером. Но на этот раз она уверяла, что условия хорошие, и школа хорошая, и директор хорошая, — все хорошие, только подстрахуйте, Мирослав Юльянович. Звонила и завуч школы, Елена Владимировна, сетовала, что своими силами не справляются, ученики упустят время, а кому-то иностранный на вступительных понадобится, а тут такая ситуация. Звонила и сама директор, взывала к совести, намекала на премии, что готова замолвить словечко, если появится желание войти в штат, так что, может, вы ещё раз подумаете, Мирослав Юльянович. Ника не советовала. Пересказывала все старые слухи, которые до неё доходили, и про школу, и про директора, и даже практикантку, которой мозгов хватило замутить роман с несовершеннолетним. О скандал был! Во всех женских туалетах подробности обсасывали. Дима своего мнения не навязывал, но не понимал, как школа может остаться без учителя на несколько месяцев. И готов был спорить, что дети на седьмом небе от счастья. Мирослав не сомневался. Когда Елена Владимировна вторглась в кабинет: «По местам! По местам! Лухверчик, что у тебя там? Что вы балагурите? Тишина!» — Мирослав всматривался в личики и не узнавал во всклокоченной ребятне себя. В глаза бросались насмешливость, игривое препирательство, подтрунивание. Под натиском взрослых десяток человек расселись и превратились в слух. Но стоило Елене Владимировне представить нового учителя, предупредить о поведении, четвертными оценками пригрозить и выйти, как спины школьников ссутулились, в руках появились телефоны, пронёсся шёпот. Любопытство заставляло их прислушиваться к Мирославу. Недели через две они, конечно, привыкнут друг к другу — каким тогда Мирослав предстанет перед ними? — а пока потихоньку, один-другой, задавались вопросы: сколько вам лет, где учились, а женились, а чего в Германию не поехали, а к ним как занесло. Тут же высказывались догадки, завязывались споры, смех, гул, подколки. В мгновение ока класс превратился в бурлящую реку, существующую по своим законам. И Мирослав понятия не имел, как в эту реку войти. Как остаться на плаву в ней. Как сохранить воды прозрачными. — Аuf Deutsch, bitte. Ich werde auch Deutsch antworten. — Чего? — Гитлер капут! — Ди лекцион ист форбай! — Дойцу-дойцу! — Achtung! Дойчэ ин дер штадт! — Раз вопросов больше нет — на чём вы остановились? — игнорируя выкрики, спросил Мирослав. — Да ни на чём. — Мария Леонидовна когда ушла, уроки никто не вёл. — А вы нас пораньше отпустите? На автобус не успеем. — Лишние двадцать минут на морозе, так сказать! За то, что отпустил учеников, Елена Владимирова отчитала Мирослава. «Какие автобусы? Из соседних домов все. Мирослав Юльянович!..» — распекала она на всю учительскую. Мирослав чувствовал себя нашкодившим подростком. За глаза его называли мальчишкой, цыкали и при любой возможности тыкали носом в ошибки. Торопили с журналами, песочили, что он никак не может нагнать программу, что тут сложного, неужели у него совсем нет опыта. Вели себя так, словно это Мирослав им навязался. И сами уроки шли неважно. Старшеклассники заученно повторяли темы, а между собой зубоскалили. Младшие вели себя честнее, зато учились спустя рукава. Ника, наевшаяся этого досыта, настаивала, чтобы Мирослав посылал всех на три буквы и не рвал нервы. Дима массировал ему плечи перед сном и целовал от загривка до копчика, спрашивая: «Продолжим или поговорим?» — и с тихим «Ладно» покусывал напряжённые бёдра Мирослава. Перед тем как соглашаться, Мирослав дал слово: почувствует себя не в своей тарелке — уйдёт. И если Диме он казался неоправданно задумчивым, рассеянным, если подолгу витал в облаках, Дима напоминал об обещании. Мирослав усыплял его бдительность кончиком языка. Про себя же Мирослав гадал, почему нарушает собственные условия, ведь неприятностей в школе хватало. Какие-то были мелкими. Какие-то выматывали. Какие-то злили до белого каления. Но он продолжал вести уроки. Пока шестиклассники читали по слогам, Мирослав подпирал подбородок. Язык, звучащий в кабинете, меньше всего походил на немецкий. В иной раз Мирослав не сразу догадывался, что обозначает произнесённое слово, настолько его умудрялись извратить. Он дивился, говорил, как нужно, а со звонком его правки будто сами собой выветривались из детских голов. Мирославу хотелось бы влюбить своих учеников в немецкий язык. Пусть бы у них не всё получалось на первых порах, зато были бы заинтересованы. Как же его собственный учитель поступал? Что в его уроках заставляло Мирослава сгребать тетради в охапку и первым бежать в класс? Кажется, обычным всё было, как у других. — Herr Витковский, мы закончили. — Лиз, так сказать. — Wirklich. Hat dir die Geschichte gefallen? — Herr Витковский, аuf Russisch, bitte. — Можно и Russisch. Так, как вам отрывок? — А чего, его запоминать надо было? — Букв много, а картинок мало. — Это ж не комикс. Dieses Buch, так сказать. — А можно в следующий раз Buch получше? А то ни одного диалога. — Dieses «Pu der Bär». Неужели не признали? — Какой Bär? — Давайте лучше «Поттера» почитаем. — Ты ж там ничё не поймёшь. — Я не пойму? Я его наизусть знаю, так сказать! И снова перепалка, снова шуточки и подначивания. Мирослав наблюдал за учениками, забывая о домашнем задании и плане урока. Не в силах сдержать улыбки, он прятал её, как сокровенную тайну. И в эту минуту Мирослава охватывала такая нежность к этим незнакомым детям, бесхитростным, не зашоренным. Впервые Мирослав осознал, что они оказались в его руках, как в руках кукловода, и нити, связавшие их, — немецкий язык. Дёргая за них, Мирослав даст им знания, он вдохновит их, расскажет о вещах, которые любит. Дёргая за них, он посеет в их душах сомнение, растопчет в глазах друзей, заставит оглядываться при каждом шаге. Дёргая за них, он вылепит человека по собственному образу и подобию. И Мирослав одёргивал себя, боясь натянуть эти нити слишком туго. Отсюда отвлечённые разговоры, просмотр фильмов с субтитрами и внеклассные чтения. Отсюда конкурсы стихотворений и тематические недели. От открытых уроков и внутришкольных олимпиад Мирослав не отвязался, правда, говорил о них, как о пятой ноге, а стоило Елене Владимировне и другим языковедам гуськом войти в класс, лица и у учителя, и у учеников делались кислыми. Мирослав прощал галдёж и прогулы и был благодарен, когда забывались его собственные промахи. Оценок не жалел, но и с потолка их не ставил, всегда давая возможность исправить неуд. По его инициативе создали группу в социальной сети, ученики писали посты и комментарии на ломанном немецком. А Мирослав публиковал пояснительные записки, познавательные ролики, отрывки из книг. И он закрыл глаза на переводы фанфиков, которыми старшие девочки усыпали ленту. Но ошибки разбирал. Как-то так вышло, что Мирослава всюду сопровождали ученики. Будь то школьный коридор или столовая за спиной непременно раздавалось «Herr Витковский», а дальше шёл неважный, но такой притягательный лепет. Несколько человек обязательно провожали Мирослава до автобусной остановки и, невзирая на время, дожидались с ним нужный номер. Как и говорила Елена Владимировна, за редким исключением, ученики жили на соседних улицах и всей гурьбой ходили в местный детский сад, а затем и в школу. Поэтому они раз за разом выпытывали, где Мирослав живёт. Он отвечал. Но автобус, на который Мирослав садился, всегда ехал в противоположную сторону. Его имя частенько звучало в женских туалетах. Девочки из подгрупп английского языка поминали Мирослава даже чаще, чем его собственные ученицы. Им не верилось, что Мирослав вот-вот разменяет четвёртый десяток, больно прозрачный он, как Снегурка. Разве взрослые такими бывают? Не только сам Мирослав, другие учителя тоже становились свидетелями этих разговоров. И они давали понять, что подобное недопустимо. В конце концов, он учитель, а не Петрушка. Елена Владимировна напоминала о дистанции, стращала, что Мирослав будет локти кусать, когда дети выйдут из повиновения. А Мирослав не хотел ими повелевать. Он же и не диктатор какой… Пусть это не вязалось с правилами, но Мирославу хотелось бы, чтобы ученики видели в нём друга, наставника. Без панибратства и с должным уважением друг к другу. Поэтому Мирослав не молчал, когда до него доходили гнусные слухи о ком-нибудь из учеников. Он без объяснений встал посреди урока и выводил из класса заплаканную девочку. Никого не удивляло, если Мирослав стоял, опёршись о подоконник, а рядом паренёк грыз заусенец и о чём-то рассказывал. — Herr Витковский, а дайте мне интервью. Пожалуйста, — попросил Лухверчик, тот самый мальчик, который обвёл Мирослава вокруг пальца в первый же день. — На немецком? — Чего на немецком? Мы по-русски пишем… — он бросил стирать с доски таблицы с глаголами и облокотился о стол. — Вы не видели, на доске объявлений цветные листы? Это наша газета! Мирослав переписывал план урока из тетради в журнал, пытаясь вместить на узких линейках всё, что требовалось программой, но Лухверчик всем своим видом выпрашивал внимания, и Мирослав посмотрел на него. — Газета? Так вот откуда Елена Владимировна взяла, что экскурсия вам не понравилась. — Всё-таки прочитала! — и он расплылся в улыбке. — Нечего было водить по кабинетам, провонявшим салом и чесноком. Так что? Вы согласны? — И у всех учителей ты интервью берёшь? — Зачем у всех? Только у тех, у кого хочется … Политика редакции, так сказать. Мирослав рассмеялся. — Я же вам уже сто раз рассказывал и про университет, и про Германию… Что ещё-то ты хочешь услышать? — Ну как? Хобби там разные. Почему захотели стать учителем. Как вечера проводите. Может, вы жениться собираетесь, а мы и не в курсе. — Нет, Лухверчик, жениться я не собираюсь. Можешь так и написать. — Да? А чего? — он пригнулся, будто кто мог подслушать. — Вам сердце разбили? — Это что, новая сплетня? Кто на этот раз постарался? Девятый «В»? — Да не, это я так… А вы на личные вопросы совсем не ответите? — Wir wеrden im Korridor warten, weil wir hier nicht bleiben dürfen. — Мирослав Юльянович, это запрещённый приём! — наскоро стирая с доски, простонал Лухверчик. — Вы меня совсем прогоняете или хоть вам тоже куда надо? — Хоть тоже, — собирая журналы и тетради в охапку, усмехнулся Мирослав. — Ты что, совсем ничего не понял? — Почему? «Коридор» я прекрасно понял. — Вот что, Лухверчик, — уже в дверях дожидаясь мальчика, сказал Мирослав, — я дам тебе интервью по-русски, но вопросы ты мне будешь задавать по-немецки. — Это чё за бартер такой?.. Дайте хоть подготовиться! Тогда-то Мирослав и рассказал об «Октоберфесте». Узнав, что администрация один раз уже отказа, ребята возмутились, а затем направили весь свой гнев на подготовку. Это они предложили завершить неделю небольшим концертом, и сами договорились с музыкальным классом, выпросили аппаратуру. А парень, отвечающий за неё, пообещал превратить холл второго этажа в импровизированную сцену. Они готовили викторины, видео-презентации, виртуальные экскурсии, комедийные сценки из народного быта, дефиле в национальных костюмах. Каждый раз урок начинался с отчёта о подготовке. Дети так много и с такой любовью говорили о предстоящем мероприятии, что Мирослав верил — всё получится. Наедине с собой он давно пережил этот триумф. Вот проходит первый день — и все в восторге, вот второй и третий — ничего другого в школьных коридорах и не обсуждается. Имя Мирослава то и дело звучит в учительской, оно выходит за пределы школы, перекочёвывает в дома и дворы, а оттуда — на соседние улицы: «Вы слышали, что придумал учитель моей Наташи?» — «Не знал, что немецкий язык может быть таким занимательным!» У его кабинета толпа. Елена Владимировна обходит её, как полководец войско, и всё присматривается, прислушивается, но они проработали программу и на перемене также интересно, как на уроке. Ника, улизнувшая с работы, нахвалиться не может, болтает с ребятами, фотографирует, снимает видео на память. С административного пяточка показывается директор. Она одобрительно кивает, и этого Мирославу достаточно: его заслуги признали, отныне он не «мальчишка», а заслуживающий уважения педагог. И предложи он в следующий раз идею, никто не заикнётся против. А когда шумиха уляжется, лучи славы перестанут согревать, рядом с ним останутся его ученики, милые, славные. Может быть, ему позволят создать профильный класс, и тогда уже никто не помешает их задушевным беседам. И, кто знает, возможно, образуется кружок, которому Мирослав сможет доверить самые заветные печали и поможет им самим разобраться в потаённых горестях. Иногда Мирослав представлял пятничный концерт. Среди зрителей мелькает Ника, и Хмелевский, и Дима, не залежавшийся после дежурства. Когда всё заканчивается, Мирослав показывает свой кабинет. Потом они идут в «Подвальчик». Снова похвала, снова Ника припоминает какую-то историю, но на этот раз она льстит Мирославу, а он не слишком рьяно отмахивается. Отчего-то они всё реже собираются вчетвером. Общение свелось к: «Хмелевский привет передаёт». — «Да-да, и вам того же», — мимоходом. Мирослав не сразу заметил эту чёрствость, а может, сам её выдумал. Ника и виду не подавала, что их отношения дали трещину. Напротив, она как никогда стала близка Мирославу. Вернулась их детская интимность. Они часами просиживали у родителей, разговаривали, перебирали платьица Ники и его штанишки, а Галина замирала в дверном проёме и с грустью задавалась одним и тем же вопросом: «Как такая пара может быть не вместе?» По выходным встречались в парке. Ника отказывалась томиться взаперти, её всё время тянуло гулять, беспричинно смотреть по сторонам, жмуриться на солнце и загадывать желания. Мирослав отгадывал: покупал ей пастилу и рвал цветы на клумбе. Ника смеялась: «Правильно», — даже если думала совершенно о другом. Прохожие принимали их за супружескую пару. Они переглядывались и подыгрывали. Ника льнула к Мирославу, и глаза её блестели то ли от забавы, то ли от подступающих слёз. Мирослав приобнимал Нику так осторожно, что она чувствовала себя невесомой, как облако, и представляла, что вот сейчас подует ветер и развеет её, а Мирослав останется один и будет в растерянности озираться, звать, а она, Ника, уже никогда не вернётся. Потом Мирослав говорил какую-нибудь мелочь, предлагал пойти на реку или на центральную площадь, Ника забывалась, и они исчезали с оживлённой аллеи. Смешливой она стала, мягкой, внезапно задумчивой. Бывало, замрёт на середине улицы, а потом возьмёт Мирослава за руку и заговорит о постороннем. Он идёт рядом, смотрит на торчащий из-под заколки хвостик, курносый носик и неприметный под ним пушок, улыбается, когда Ника поднимает голову и ловит его взгляд, когда поджимает губы и прищуривается в обманчивом негодовании. Мирослав не мог ею налюбоваться. Как не мог прервать разговор, даже если Ника звонила посреди урока. Мирослав поднимал указательный палец, прося тишины, и отходил в дальний угол, изредка вставлял дежурные фразы, а всё больше слушал и знаками просил у учеников прощение. Те хихикали, но охотно высиживали до перемены. С ответом на сообщение Мирослав тоже не затягивал, а писала Ника часто и много, и между строк проскальзывало беспокойство. Она без утайки делилась ощущениями, шокирующими фактами о женской физиологии, вычитанными минуту назад, и ссылками на очередной пост в соцсетях. Она сбрасывала скриншоты платьев с завышенной талией, отзывы на детские товары, различные их модели и марки, отслеживала комментарии о работе участкового врача и материлась на расценки в платной консультации. Чтобы перевести тему, Мирослав звал Нику за покупками. — Иногда мне кажется, что это я мать и жду ребёнка, — плакался он, вытягивая ноги после очередного забега по магазинам. — Вот было бы зрелище. — Не смешно! Пожалей меня. — Хорошо-хорошо, — лучшей награды, чем массаж ступней, и придумать нельзя было. Мирослав лежал на диване, листал ленту, отвлекаясь на разговор с Никой, а Дима приносил короб со средствами для ухода. Каждый пальчик протирал салфеткой, делал маску для ног, потом смазывал душистым кремом и массировал, иногда щекоча. Мирослав отбивался с лёгким флиртом. До их встречи прикосновения не были красноречивыми. Объятия, держания за руки, похлопывания и прочее — Мирослав не видел в них ничего особенного. Да, Ника любили повиснуть на нём; да, Лиза искала тактильной близости, но удовольствия он не испытывал. Мирослав помнил, как Лиза забиралась к нему на колени и переплетала их пальцы, выдумывала обряды единения и вечной дружбы, а он чувствовал её вес и ноющую боль в сухожилиях, и ничего больше. Мирослав не замирал в трепетном ожидании, как когда подушечка Диминого пальца очерчивала линию от подбородка через кадык к ямочке у ключицы. А стоило Диме убрать руку и вернуться к прерванному массажу, как Мирослав сглатывал и уже сам ластился. У него никогда не было нужда касаться кого-то первым, а к Диме неизбежно тянуло. Возможно, потому что с прикосновения всё и началось…