К Имельде | 𝓣𝓸 𝓘𝓶𝓮𝓵𝓭𝓪

Здравствуй, Имельда! Извини меня за всю ту порченную чернилами бумагу; прошу лишь позволить мне высказаться последний раз, и обещаю, что перестану докучать. Начну, пожалуй, с начала, с самого первого взгляда… В Тебе было прекрасно все: глубокий карий взгляд, что обжигал, но не давал согреться; самонадеянность в раздаче непрошенных советов другим, удивительным образом никогда не приводящая тебя к провалу; подобные броску гремучей змеи смертоносные атаки колец; и такие чуждые твоей манере заикания в голосе, когда речь заходила о чувствах. О чувствах… Чувства ведь бывают разные: приятельские, дружеские, романтические. Какой же глупостью было бы их спутать… Но я сумела. Что нас держало? Что заставляло говорить друг с другом больше, чем с другими? Прятаться в закрытых туалетах, чтобы приготовить отраву для Пруэтта, а после долго смеяться над тем, как Пушишка отбивается от его поцелуев. Что заставляло тебя, не находящую и минуты времени на прочих, проводить со мной закаты? Помню, как ты сказала однажды: «Драконы летают на разной высоте в зависимости от вида их чешуи», а после, не проронив ни слова, мы просидели на пустых трибунах еще с два часа. А что тянуло меня с таким упоением слушать твои рассказы с тренировок, что в один момент решить, будто я и сама люблю квиддич? А потом нам вместе тратить часы на подготовку меня, полнейшей дилетантки? Это была дружба. Прекрасное, светлое чувство, настоящий дар судьбы, уготованный не каждому. Дружба — это ведь один из видов любви, верно? По крайней мере, так я себя убеждаю сейчас; всяко лучше, чем общение от банальной скуки. Но Имельде Рейес никогда не бывает скучно; Имельда Рейес найдет, чем заняться. Наверное потому я и придавала такое огромное значение Нам. И я не просила большего, мне казалось, что у меня есть все: твои прикосновения, объятия, душевные разговоры на всю ночь, порой сон в одной кровати. Казалось… А потом я начала замечать твои взгляды. Не на меня, нет-нет, на юношей. Тебе не нравилось, когда я называю их юношами или мальчиками (или недорослями) — помнишь, как говорила, что они уже гораздо старше? Не знаю, судя по их поведению, они до сих пор самые настоящие дети: кричат, дерутся и постоянно мозолят собой глаза. Я прежде и не замечала, что у нас в Хогвартсе их так много. Они постоянно только и делают, что несут чепуху и говорят, и говорят, и говорят… А ты на них смотришь, чтобы потом возразить или, напротив, поддержать разговор. Мне всегда казалось это смешным: зачем Тебе говорить с такими, как они? Они же даже не попытаются выслушать: в лучшем случае проигнорируют, а в худшем как макаки обзовут, улизнув с претензии. Никто из них не ценит Имельду Рейес. Даже не так, «никто не любит Имельду Рейес». Сколько раз я слышала эту фразу? Когда я только поступила, то практически каждый посчитал мне своим долгом об этом сообщить. Может потому я и прониклась Тобой? Может потому и терзало сердце мое загадка: «Почему никто не любит Имельду Рейес?». Может потому я и решила, что обязана полюбить хотя бы я? Но тебе не была нужна моя любовь. Ты была другой. Слишком поздно я поняла, что не всем достаточно того, что существует между Нами. Появилась переменная, которая была всегда, но которую я в упор не замечала. О, эрос, как ты жесток в своем изощрении лишать достоинства… На моих глазах Ты становилась мягче: молчала там, где прежде бы сказала; искусственно смеялась; порой даже говорила комплименты тем, кто, по совести, их не заслуживал. Твоя манера речи резко менялась при разговоре с ними на более вкрадчивую, твои движения становились неуверенней, ты стала носить юбки и туго затягивать уродские корсеты, которые совершенно тебе не шли, лишь бы искусственно добиться тех самых желанных изгибов талии. Отдать должное, «мужчины» правда стали смотреть на тебя иначе, но ведь я ценила Тебя такой, какая Ты есть, а они не ценили в тебе ни капли. Зато стоило раздаться свистку Когавы и Ты вновь обращалась той, кого я полюбила: дерзкой, быстрой, непримиримой охотницей, выбивающей очко за очком для команды. Тогда я думала: «Они заберут у меня все, они всегда все забирают». Твои изменения потянули за собой и мои. Тебя привлекали худощавые — я была стройна, но похудела еще, пусть и играть стало тяжелее. Заносчивые — с тех пор я выдавала сказанное мною за неоспоримый факт. Наглые — больше ни один гриффиндорец из сборной не прошел мимо меня не ударенный плечом, не толкнутый, не оскорбленный; я нарывалась, была беспочвенно груба, но могла себе это позволить, ведь никто не будет испытывать судьбу с «особенной». Безнаказанность ох как развращает… Я становилась с каждым днем все злее, что наступил час, когда под раздачу попала и Ты, стоило тебе только бросить один свой чарующий взгляд на того, кто был моим другом. Я знаю, в тот вечер ты всего лишь пыталась помочь мне, поговорить, но я не могла… Много ночей корила себя за каждое бранное слово, сказанное тогда в твой адрес, и я снова сердечно прошу прощение за каждое из них, но не могла я сдержаться, не в этот раз. И дело даже не в том, кем он был для меня. Наверное, все от того, что он не был слеп, как остальные; был именно тем, кто посоветовал не верить в сплетни и убедил узнать тебя лучше, а после был искренне рад нашей дружбе; кому было все равно на притворство, что ты устраивала и кто принял бы тебя такой, какая ты есть. Как и я. И в итоге ты бы предпочла его, это был лишь вопрос времени, а я не смогла бы с этим жить… Потому и предала тебя прежде, чем смогла бы ты. Я была готова ради Тебя и перекроить себя, создать заново, но такой я была тебе не нужна. Не в бриджах, не с самодовольными ухмылками, не с патетическими, но пустыми речами и не переполненная ненавистью к окружающим от твоего безразличия. Ты в тот день потеряла еще одну свою подругу, я — любовь всей жизни. Но я так и не смогла смириться с тем фактом, Имельда, что мы драконы разного полета. Навеки твоя, «новенькая».