head over heels in love

Сенку красивый. Да что уж скрывать, несмотря на худощавое, слабое тело и, откровенно говоря, странную причёску, он ещё и секси, с его этим пронзающим взглядом рубиновых глаз и самоуверенной ухмылкой. Ген почти буквально таял, когда ему удавалось увидеть такого Ишигами — самодовольного, гордого, счастливого. Но и в обычные моменты Сенку был преступно красив. Мягкий профиль и острый нос смотрелись просто прекрасно, а шрамы, как говорится, украшают мужчину — парню идеально подходили две симметричные полоски у глаз. В общем, Ген влюбился по уши — и ни о чем не жалел. Кроме того, что его чувства, скорее всего, никогда не будут взаимны: Сенку, как истинный учёный, человек, у которого сердце было предназначено лишь для перекачки крови по телу, никогда не находил чего-то интересного в любви. Асагири даже не нужно было спрашивать — все было понятно по тому, как Ишигами холодно реагировал на любое упоминание симпатии в его сторону. Ген каждый раз натянуто улыбался и хихикал, словно в грудной клетке ничего не болело. У него, похоже, сердце выполняет не ту функцию. Но он не жаловался (почти). Сенку продолжал необъяснимо доверять ему, баловал колой и поручал какие-то важные задания — последнее Гену не очень нравилось, но на что только не пойдёшь ради любви! В один из вечеров, в который всей деревне наконец дали заслуженный выходной, Асагири все равно неизменно обнаружил Ишигами в лаборатории. — Правительству отдых не положен, да? — улыбаясь снисходительно, Ген заходит внутрь, глядя на учёного. — Мне он и не нужен. Разве не видно, что я полон энергии? — заявил Сенку, то ли шутя, то ли умоляя о помощи — Асагири не разобрался. — Твои мешки под глазами считают немного иначе, душенька моя, — усмехается менталист, присаживаясь на стол рядом с какими-то чертежами, аккуратно, чтобы не задеть, иначе с него прямо тут содрут кожу и заставят переписывать все самостоятельно. — Их мнение никто не спрашивал, — отшучивается учёный, вновь склоняясь над работой. Ген драматично вздыхает и закатывает глаза, подхватывая парня двумя пальцами за подбородок и заставляя посмотреть на себя. Давно он не был с кем-то так близко. Их лица сейчас на расстоянии примерно десяти сантиметров, глаза в глаза — и Ген только за: когда ещё можно будет так откровенно любоваться парнем с такого близкого расстояния? — О мешки под глазами нашего дорогого Сенку, дайте мне честный ответ, — посмеивается Асагири с недоуменного выражения лица парня, — сколько дней не спал ваш хозяин? Ишигами, наконец, расслабляется и усмехается. — Четыре дня подряд, менталист. — Да ты охренел, — срывается с губ Гена, прежде чем он успевает подумать. Сенку разражается смехом. — Ты что, волнуешься? — Конечно волнуюсь, дорогуша, — переходит на привычный сладкий тон Асагири, накручивая одну из висящих прядей учёного на палец. Тоже, кажется, охренел, но Ишигами не выражает сопротивления — значит, выражает активное согласие. Ну, Гену хочется верить. — Кто же будет делать мне колу, если не ты? — В завещании напишу рецепт специально для тебя, — весело хмыкает Сенку. На щеках Асагири почти выступает румянец, но он держит себя в руках. Чтобы не расцеловать парня на месте, ага. — А вот это уже звучало как признание в любви. — Твой язык любви — кола? — приподнимает брови Ишигами, не отрицая сказанного Геном, от чего тот просто на месте готов расплыться лужицей. Ещё и глаза эти рубиновые, Господи, за что? — Не думал, что ты знаешь про языки любви, — Асагири, все ещё не убирая пальцы с чужого подбородка, притягивает учёного ближе, заглядывая, кажется, в самую душу. — Я изучал эту тему, но она оказалось совершенно скучной, — неопределённо машет рукой Сенку, — психология больше по твоей части. Так что скажешь? — Насчёт чего? — хмурится Асагири, потерявший нить разговора во время вглядывания в чужие черты лица — очень красивого, между прочим, лица. — Насчёт рецепта колы в завещании. Ишигами смеётся. Смеётся он тоже красиво — черт, да этот парень может быть хоть в чём-то не идеальным?! — Никакого завещания, Сенку-чан! — громко протестует Ген, вызывая ещё больший смех у учёного. — Я не смогу пить чью-то ещё колу, кроме твоей. — А вот это уже звучало как признание в любви. Асагири замирает. И правда ведь, прозвучало, как в сопливых романтических фильмах, к которым Ген не питал особых чувств — смотрел иногда по вечерам, чтобы расслабиться и не думать ни о чем. И вот где мы сейчас. Румянец все-таки не удаётся скрыть — Асагири краснеет, пряча лицо за чёлкой. Влюбился по уши, ей-богу. — Можешь считать, что да, Сенку-чан, это оно и есть, — поднимая взгляд обратно на парня, тихо отвечает менталист. Ишигами смотрит на него очумевше — искорки удивления бегают в ярко-красных рубинах. Неужели не догадался до сих пор? — И каков ответ, душенька? — А? А, да, — неуверенно бормочет учёный, вызывая у Гена не меньшее удивление. Он смущаться умеет?! — Я… Я не… Сенку, вздыхая, прекращает жалкие попытки выдавить хоть слово, пока Асагири уже, кажется, испытал сразу и инсульт, и инфаркт, и синдром Туретта одновременно — и испытывает вдвойне больше, когда Ишигами хватает его за хаори и тянет к себе, впиваясь в губы неуверенным поцелуем. Ген тает, расплывается, превращается в лужицу, но отвечает на поцелуй, правда, так же неловко, обхватывая Сенку за плечи и притягивая ближе. Они отлипают друг от друга буквально через пару секунд, хотя Асагири кажется, что этого преступно мало. — Ген, я… — Иди спать, Сенку-чан. Тебе ещё колу для меня делать.