He was sunshine, I was midnight rain

Есть что-то особенное в том, как одинокая лампа и свет от аквариума освещают комнату Симона. Как предметы мебели отбрасывают тени на пол, как блики воды танцуют по стенам. И даже окно под самым потолком, занавешенное плотными жалюзи, не пропускает не единого луча света, несмотря на полуденное солнце. Симон любит свою комнату за эту интимность. Комната Вилле полна света. Распахнутые занавески и широкие окна, сквозь которые всё пространство наполняется ярко-жёлтым свечением на рассвете, в воздухе видны вихры танцующих пылинок, смятые простыни под обнажённым телом. Симон может воссоздать эту картину до мельчайших подробностей, просто закрыв глаза, – настолько часто он бывал там. Как в то самое первое совместное утро, когда он лежал в объятиях Вильгельма и думал только о том, какая нежная наощупь его бледная кожа и как растрепались его запутанные волосы. Они как вечное противопоставление друг другу. Антонимы. Противоположные по значению. Иногда Симон смотрит на Вилле и может представить, как чёткой полосой разделены их миры: король и нищий, звезда школы и ботаник, кумир миллионов и фанат. И не нужно быть гением, чтобы увидеть, насколько они разные. Вильгельм подобен солнечному свету, Симон – дождю в полночь. Симон видел это с самого первого дня, с самого первого слова, произнесённого Вилле за обеденным столом. Но этот стеснительный взгляд и синяк на пол-лица, рассечённая скула, дурацкая привычка постоянно зачёсывать волосы назад... Что-то было в нём такое, что зацепило Симона намертво. Это как мчать на полной скорости по шоссе, встречая на обочине красные знаки, предупреждающие о тупике, но продолжать вдавливать педаль газа в пол. И ему хочется думать, что была возможность предотвратить чувства, оградить себя от всего, к чему привела его влюблённость в наследного принца, но где-то подспудно он понимает, что в тот вечер, когда они сбежали с вечеринки и Вилле восхищался его пением, в тот момент, когда до сводящих зубов хотелось дразниться и его губы накрыла чужая ладонь, когда они оба замерли и смотрели друг другу в глаза, пытаясь привести в порядок непонятно почему сбившееся дыхание, а яркий прожектор за спиной Вилле так живописно подсвечивал его силуэт, у него не было пути назад. Его так по-глупому легко сдавшееся сердце впитало в себя этот образ и заразило им весь организм. Именно поэтому Симон, обычно ищущий спокойствия и равновесия в своей и так непростой жизни, добровольно вступает на эти качели. Может быть, он бы задумался, что ни к чему хорошему такие отношения не могут привести, но это ощущение бабочек в животе в те дни стоило всего на свете. Качели взмывают вверх – он резким рывком подаётся вперёд и касается губ Вилле, из окна тянет прохладным воздухом, а эта волнующая близость сводит с ума. Опускаются вниз – Вильгельм просит всё забыть и остаться друзьями. Снова вверх – они, не в силах отвести друг от друга взгляда и перестать улыбаться, ждут отъезда родителей. Снова вниз – погибает Эрик, и Вилле перестаёт отвечать на сообщения и заканчивает то, что не успело даже начаться. Вверх – звонок среди ночи, заезд на велосипеде к футбольному полю, слова «но ты мне очень нравишься, и это реально» заставляют терять волю. Симон лежит, окружённый его руками, его запахом, ощущая его дыхание, шевелящее волосы за ухом и пускающее парализующую волну мурашек от шеи вниз по спине. То, как в глазах Вилле загорается страсть. То, как они движутся, глотая дыхание друг друга. То, как губы Вилле прокладывают дорожку поцелуев вниз по телу, распарывая кожу. Прогулка к озеру. Порывистый поцелуй. Быстрые касания, короткие, едва заметные. Шум воды. Не сходящие с лица улыбки. В полумраке комнаты. Губы касаются шеи едва уловимо, но посылают целые волны заряда по коже. Лишающие речи. От этого слабеют колени. Самое сладостное движение вверх. Вниз – видео сливают в сеть. И разница между ними становится слишком очевидна. Вилле как будто не заботит, что все видели лицо Симона и могут без труда отыскать его. Не заботит, что чувствует Симон. Он ограждается от всего мира, становясь замкнутым на своей персоне. Всё, о чём он беспокоится, это его грёбаная – чтоб ей провалиться – королевская семья, которая важнее всего вокруг. Ему так хочется не быть в этом круговороте косых взглядов, пересудов и преследований одному. Но Вилле рядом нет, он только обещает, а сам спасает честь своей семьи, притворяясь и оставляя Симона в качестве своего маленького грязного секрета. Вилле спасает себя, а Симона нет. И Симон не может это простить. Просто не может. Какому здравомыслящему человеку захочется вечно прятаться и скрывать то, что льётся изнутри огромными потоками? И никакое «я люблю тебя» не должно заставить его сдвинуться с этой позиции, как бы ни хотелось ответить тем же под натиском этих мокрых от слёз глаз. Поэтому, когда появляется Маркус, Симон цепляется за него, как за спасательный круг. Ему просто необходимо что-то нормальное, что-то вписывающееся в обычную жизнь шестнадцатилетнего подростка. Маркус простой, улыбчивый, он знает, чего хочет, и не скрывает свою симпатию от окружающих. Такое не может не подкупать. И Симон честно старается почувствовать к нему хоть сотую долю от того, что он чувствует к Вилле, пытается влиться в новые отношения, выбить клин клином. Вот только этому прожигающему насквозь, приковывающему взгляду противостоять гораздо труднее, чем любым словам, любым прикосновениям. Симону кажется, что Вилле привязал его к себе этим взглядом, когда смотрел на него через всю толпу на самой первой вечеринке, на всех тренировках, украдкой в раздевалке, потерянным и затуманенным алкоголем и наркотиками на футбольным поле, уязвимым, когда шептал «ты пришёл, ты такой красивый, ты злишься на меня?», потемневшим, когда опускался на него сверху, нежным тем жёлтым утром, полным слёз, признаваясь в любви. Когда по школе расползаются слухи, что Феллис была в постели Вильгельма, у Симона срывает крышу. Мысли о том, что Вилле смотрел на кого-то другого так, как на него, что трогал так, как его, что целовал так, как его... Симон что есть мочи швыряет мяч, вкладывая в бросок всю злость и сжигающую изнутри ревность. И все его старания не приводят ни к чему, он не может полюбить Маркуса. С добрыми глазами и вздёрнутым кончиком носа, милый и заботливый Маркус нежно приподнимает его подбородок и целует в губы, и Симон не чувствует ничего, но стоит Вильгельму бросить на него взгляд через весь зал – прошибает до кончиков волос на загривке. А когда он говорит, что отпускает, Симон не может этого принять. Он смотрит в его удаляющуюся спину и понимает, что не может допустить, чтобы связь разорвалась. Он бежит следом. И этот свежий воздух и тихий шёпот Вилле, его запах, его вкус, его дыхание на губах, его прикосновения, пьянящая близость... Всего этого так много, что кружится голова. Сидя в своей комнате, где на стене веером разбросаны полоски от проникающего сквозь жалюзи солнечного света, Симон зарывается лицом в кофту Вилле, пропитанную его запахом, и окунается в это ощущение. Внутри одновременно что-то порхает и кидает из стороны в сторону, всё естество горит от желания почувствовать ласку прямо здесь и сейчас. Но качели начинают опускаться вниз, и Симон узнаёт, кто записал то видео. И вся первоначальная злость на Вилле уходит, когда он осознаёт, какой путь тот проделал от того человека, каким приехал в Хиллерска, до того, каким сейчас сидит перед ним. Симон понимает, насколько сложно ему ломать в себе то, что закладывалось с детства, и эти мысли такие простые, что он удивлён, что не подумал их раньше. Возможно, те маленькие шаги, которые Вилле делал всё это время, всё ещё являются движением вперёд. Они в его комнате, наполненной дневным светом, и Симон отчётливо видит нервозность в его глазах, когда тот спрашивает, что будет с ними. Симон не знает. Да и откуда ему знать? Учитывая их положение, завтра может случиться что угодно, качели качнутся вниз, и всё снова полетит в пропасть. Единственное, что он знает, это что объятия Вилле самые надёжные, и от его дыхания у него по телу мурашки, и что, когда они начинают целоваться, ему нужно больше его обнажённой кожи. И как он изголодался по его губам, и как хочется продлить это ощущение, когда он сверху, – отмечает своими губами изгиб его шеи, кусает ухо, впивается в плечо. Никогда ещё он не испытывал такого огромного чувства, которое не умещается в эту комнату. И поэтому так просто согласиться быть с ним, пусть даже секретом, потому что запоздавшее «я люблю тебя», потому что огонь в глазах Вилле и его вздымающаяся грудь переворачивают всё в тот момент, встряхивают, будоражат. А когда Вильгельм признаёт, что был на том видео, Симону кажется, что нет ничего на этом свете, что бы они не смогли преодолеть вместе. И разбирательства с Августом, и та грязь, что сыплется на него в интернете каждый день, и напугавший его семью камень в окно дома – всё незначительно, пока они рядом друг с другом. Оглядываясь назад, Симон понимает, что, правда, в это верил. Веру подпитывало то, как они продолжали соприкасаться, как дышали одним воздухом, вторгаясь в личное пространство друг друга на глазах у всех, как Вилле, бросив греблю, присоединился к хору, чтобы видеться чаще, тем самым влюбив в себя ещё сильнее. То было время, когда качели поднимались вверх. И даже среди тех дней, когда они любили друг друга, находилось место червоточине. Её породили слова Вилле о том, что тем, кто рядом с ним, никогда не избежать обсуждений и осуждений за любой шаг, и она всё расширялась и расширялась с каждым днём, поглощая то светлое, что их объединяло. Последние дни походили на чёртову тряску. Они снова рядом, но близость больше напоминает пряный яд – до потери памяти сладкий и такой губительный. И это обоих сводило с ума, но так нравилось чувствовать на себе чужие прикосновения, нравилось задыхаться от изнеможения и чувствовать его движения внутри себя, нравилось сжимать волосы Виле в порыве страсти, нравилось шептать ему о любви. Но даже это не могло перевесить все запреты и ограничения, которые свалились на него, ещё даже не входящего в королевскую семью. Если так сложно жить свободно, просто встречаясь с принцем, то что будет, если их отношения зайдут слишком далеко? Будет ли ему разрешено говорить то, о чём он думает? Можно ли будет посещать мероприятия и встречи, которые не одобрит «корона»? Что если им не понравятся его друзья? Готов ли он будет расстаться с ними, только чтобы не расставаться с Вильгельмом? Они с Вилле могли бы столько всего изменить, действительно, помогать, а не быть пустым символом монаршей власти. Но это никому не нужно. Королевский двор согласился на этот пиар-ход только из-за того, что Вилле сделал признание спонтанно. И Симон понимает, что не поступи тот так тогда, ему бы этого никогда не позволили. И это становится очевидно на дне рождения Вильгельма, когда он видит, насколько члены королевской семьи глухи к чувствам близких. И тогда приходит осознание, что он так жить не хочет. Симон просто не может представить, чтобы вся его жизнь была подчинена правилам этих людей, которые даже не могут спокойно отпраздновать день рождения сына. Ему всего шестнадцать лет. А в шестнадцать жизнь, как и любовь, не должна быть такой сложной. У него есть выбор отказаться от всего этого. И этот же выбор есть и у Вильгельма, только тот не может его принять. Наверное, из-за ненависти к Августу, который в таком случае займёт его место. Возможно, из-за всех установок, что навязывались ему с детства. Это похоже на замкнутый круг. Симон постоянно прибегает к тому, от чего пытался убежать. Похоже, ничего не выйдет. Он не может позволить себе увязнуть в этом болоте и со временем возненавидеть Вилле за то, от чего тот не захотел отказываться. Лучше уйти сейчас, как бы больно ни было, и сохранить эту любовь незапятнанной придворными склоками. Осталось только сделать последний день особенным. Вильгельм, весь в белом и в свете прожекторов, похож на короля, всходящего на трон. Величественный, справедливый, Симон хочет надеяться, что однажды посмотрит на него через экран телевизора и, вспомнив эту любовь, за которую они отчаянно боролись, улыбнётся и порадуется за него. На это понадобится очень много лет. Озеро в лучах восходящего солнца ещё прекраснее, чем в тот день, когда они, не в силах перестать улыбаться, брели сюда, пытаясь скрыть, как сильно влюблены друг в друга. Сегодня можно не скрываться. Оранжевый луч мажет мягким светом по лицу Вилле, а его губы нашёптывают те самые строки, и сердце Симона готово разорваться от боли и осознания того, что их пути расходятся. Капли воды на его лице, мокрая чёлка и этот взгляд, которому можно простить всё, – Симон прикрывает глаза. Пожалуйста, помни его до самой старости. «Как между нами всё может закончиться?» «Как ты можешь забыть обо мне?» Симон не отвечает. Потому что не может. И не сможет. Как взять все эти чувства, все воспоминания, навечно выжженные на коже прикосновения, всю любовь и поместить их куда-то на дальнюю полку шкафа, как ставший не по размеру свитер? Невозможно. Он уходит, заставляя ноги перемещаться вперёд. Так правильно. Так нужно. Только почему так больно? Сейчас, сидя в машине и наблюдая за проплывающим мимо пейзажем, отчаянно пытаясь запомнить каждую мелочь, Симон думает, что даже их комнаты всегда отражали, насколько они разные. И если бы кто-то сказал ему тогда в зале, где выступал его хор, приветствуя принца, или за обеденным столом, когда они впервые разговаривали, чем это всё закончится, он бы не стал ничего менять. Только как примириться с мыслями в голове? Как заставить сердце биться? Как сделать следующий вдох, не боясь умереть? Он отдаляется от Хиллерска с каждой секундой и думает: «Неужели всё закончится вот так?» «Неужели ты отпустишь меня?» «Неужели не побежишь за мной, чтобы вернуть и сказать, что ни одна корона мира не стоит того, чтобы терять меня?» Глупое-глупое сердце полно глупых-глупых надежд, даже когда разбито. И когда раздаётся криком его имя, ему кажется, что это больная галлюцинация его ещё не принявшего реальность мозга. Когда он оборачивается и видит Вилле, бегущего за машиной, ему кажется, что это больная галлюцинация его ещё не принявших реальность глаз. А на осознание уходит десяток секунд. И Вилле так дьявольски хорош, стоя посреди дороги, со слезами на глазах говоря о том, что не хочет тесной клетки, что хочет свободы и хочет быть свободным вместе с ним, что Симон не может сдержать слёз счастья. Потому что, если быть до конца честным, уезжая из школы, в которую был низок шанс когда-либо вернуться, он не имел ни малейшего представления, как будет жить дальше, как будет собирать себя по кусочкам. А потом губы Вилле на его губах и пальцы в его волосах, и все воспоминания, с которыми он не знал, как расстаться, хлынули мощным потоком: первое касание их ладоней, в полумраке комнаты под крики из фильма ужасов, ладонь Вилле на его губах и стук собственного сердца, на секунду сбившегося с ритма, дыхание, нарушающее тишину комнаты, взгляд через всю церковь, пускающий мурашки по коже, все объятия, поцелуи, смущённые улыбки. И держа друг друга за руку, ощущая в волосах пробирающийся через открытые окна машины ветер и постоянно переглядываясь, Симон думает, что все те различия, что он замечал на протяжении всего этого времени, может, и не являются таким уж препятствием?