шестерка

винс недовольно цыкает, смотря на три бесполезные карты в своих руках. три шестёрки, а козырная наверняка у его оппонента. только поэтому обычная постная рожа комиссара может так раздражающе ухмыляться. про себя винс радуется, что это не покер, ведь тогда проигрывать было бы ещё обиднее, мол, он-то, гроза всех казино и картелей, да и какому-то сопляку, который карты в руках не держал до сего момента!. мужчина мельком смотрит на две карты, которые дейви положил на пол рубашками вверх и обречённо выкладывает бубновую шестерку на пол. ее тот час перекрывает той же масти девятка, а ухмылка лололошки растягивается ещё шире, обнажая десна. уже понимая, что проигрывает, винс выкладывает трефовую карту, и в следующий миг, поджав губы, пилит взглядом козырную пиковую шестерку, которую комиссар вертит между двух пальцев, празднуя победу. - от ты пидорас малолетний... - будто не веря своему проигрышу, винс запускает карту в подростка, от которой тот уклоняется с заливистым хихиканьем. темные очки давно покоятся на полу, когда после первой партии лошка лишился их, под дружное улюлюканье винса и немногих свидетелей поздней игры. свидетели эти давно разошлись, и больше ничего не мешало кавински, как девятиклашке, залипнуть на темных, уставших глазах, в которых загорались едва заметные огоньки, с каждым ходом, с каждым действием и вдохом воздуха, одного на двоих. даже без куртки и ботинок винсу тепло в этой подземной комнате. среди войны, среди голых земельных стен, среди боли и холода, он нашел отдушину в этих дрянных картонках и обществе человека столь близкого, что не найдется подходящего слова. - опущен тут только ты, - сидящий без носков и форменного костюма, в домашних штанах и майке, злорадствовал лололошка, вновь тасуя потертую колоду и разрушая возвышенный образ в винсовых глазах. теперь гаденыша хотелось придушить. винс возмущённо хмыкнул и отвернулся, стараясь фокусироваться на чем угодно, но не на том, как дейв обшаривает его взглядом, выбирая жертву из помятых брюк и заправленной в них водолазкой. кожа покрылась мурашками. взгляд победителя останавливается на воротнике, сдавливающем молочно-белую шею, и решение принято. - бадлон снимай. давай-давай, тут не так холодно, как ты думаешь. - у винса в голове стало пусто-пусто, и лишь шорох колоды держит его на этой бренной земле. руки, будто не его, настолько деревянные, насколько могут быть неотесанные заготовки, тянутся к краям черной ткани, подбирают ее, а по тонкой полоске обнажившейся кожи идет холодок. ворот некрасиво растрепывает волосы, осветленные подонки подлетают, наэлектризованные, заставляя наблюдателя вздрогнуть всем телом и сморщится. без очков, почти голым, перед самым близким человеком было некомфортно. он знает, что собой представляет. он - полотно шрамов почти такое же, как лололошка. кривые и косые, старые, с работы наблюдателя, и совсем новые, с работы против наблюдателей. отвратительный мигающий датчик от сердечного импланта, выведенный наружу и вшитый в плечо, в ямку из-под вырванного куска мяса; полосы от шокера; сколы надрезанной кожи и кратеры потушенных сигарет... и каллиграфическая надпись, выжженная почти на шее, до сих пор отдающая фантомной болью и гарью после кошмаров - И.З.О.В; как напоминание о "заботе" со стороны империи. но самые ужасные - идущие почти ровной полосой точки по предплечьям - не сведет даже время. вдавленные, показывающие кожу, сдавшуюся и впустившую в себя яд. рассыпавшиеся веснушками по рукам, коричневыми корочками отмершей кожи по ребрам и локтям, следами самовольного приближения смерти. застывшие карие глаза упираются в одну точку, пока ладони, слишком маленькие, чтобы закрыть все следы, замирают, обняв тщедушное тело в попытке согреть. а теплые и большие внезапно ложатся поверх. так внезапно, что только улегшиеся мурашки возвращаются, а винс вскидывается, как сам не свой, и упирается взглядом в дейва, подсевшего ближе, прямо по картам. его лицо вновь пусто, но черные глаза искрятся пониманием и совсем-совсем не отвращением, как у самого винса. глубокие и нежные, они так близко, что видны крохотные складочки под веками, почти морщины на юном лице. "и совсем они его не портят.." - успевает мелькнуть в голове, а в следующий миг лололошка оказывается еще ближе, сжимает выступающие, гнилые ребра в объятиях и прячет нос в испещренной ожогами шее. тепло наступило так резко, так внезапно, и ударило так глубоко... винс даже понять ничего не успевает, как собственные руки, еще недавно лежащие деревяшками, порываются в ответ, смыкаются на чужой майке. - зачем ты касаешься?.. - вопрос спертым голосом, заглушенный тканью. - хочу. - невозмутимый ответ, разливающий тепло и внутри. и в этой каморке под землей весь остальной мир перестает существовать, жить и дышать вместе с винсом. просто растворяется в неге, вычищает гноящиеся раны на душе, благословляет тихим шепотом, одним словом вместо длиннющей терапии. ни он, ни сам дейв - не мастаки на красивые слова в нужный момент, да и не нужно это. без очков, почти голым, перед самым близким человеком, обнажать душу без слов, без движений и желания, просто потому что хочется.