особенный

меня все детство учили быть особенным, выделяться из серой массы. мне говорили, что я необычный, талантливый, очень способный и умный мальчик — и я действительно верил в это, глядя в большущее зеркало, стоявшее в нашей тогдашней прихожей. оно было выше меня — маленького шестилетнего ребенка — и, несмотря на это, я все равно ощущал себя выше земли. я не помню, когда точно это чувство вдруг пропало. я даже не совсем уверен, было ли оно со мной на самом деле или весь этот эпизод был просто сном — так давно это было. я отчетливо помню, что с поступлением в гимназию, к которой был привязан мой детский сад, оно мгновенно улетучилось, и я, почему-то, стал чувствовать себя очень пусто. я перестал быть сияющим звеном общества, перестал быть маленькой надеждой. я перестал быть особенным, потому что в гимназии особенными были все и, видимо, не нуждались в постоянном напоминании об этом. мама все еще нежно гладила меня по голове, называла особенным и самым уникальным, но верить ей мне больше не хотелось, как и не хотелось верить отражению в большом зеркале. я потух, как потухла бы тонкая спичка в маминых пальцах, и больше не искрился. наш класс ничем не выделялся среди остальных. белые, накрахмаленные воротнички, темные брюки у мальчиков и юбки — обязательно ниже колен — у девочек, туфли и галстуки с особой эмблемой школы. толпы серых, безрадостных лиц, к концу дня сбивающихся в обыкновенную кашу. все вещи общие и одинаковые, чтобы никому не было обидно. одинаковая одежда, одинаковые тетради, одинаковые поникшие лица. нам было запрещено шуметь — это считалось отвлечением и несло за собой наказание. к слову, «шумом» здесь считалось почти все: нельзя было плакать, смеяться, громко разговаривать (даже во время перерывов), чавкать, щелкать ручками, ерзать на стульях и все тому подобное. за непослушание нас отправляли к директрисе «на ковер», где она долго и монотонно разъясняла нам, в чем и где мы провинились. она была суровой женщиной, и попадать к ней тоже было страшно, поэтому почти всегда в гимназии стояла непроходимая, тяжелая тишина, пальцами давящая на виски. каждый понедельник и пятницу проходили собрания — возможность высказаться, подвести итоги недели или объявить о начале новой. на собраниях, зачастую, обсуждались проблемы с учебой или поведением. каждому ученику давали право рассказать о волнующих его темах, но почти никогда никто из нас не осмеливался ничего сказать, потому что волновало нас далеко не то, на что они — учителя — рассчитывали. по крайней мере, меня. иногда мне казалось, что думать о чем-либо постороннем — тоже запрещено. на уроках — думать об уроках, на переменах — об отдыхе, в столовой — о еде. коллективные проблемы — дроби, коллективные обязанности — учеба и уборка класса, коллективные мечты — вишневый компот на обед. в кабинетах и по коридорам были развешаны плакаты, как-бы напоминающие нам о наших правах и обязанностях. нельзя было появляться на уроках сонным. за этим следовало наказание в виде уборки кабинета в одиночку. «имеешь проблемы с бессонницей — обратись к специалисту. бодрый ученик — правильный ученик!» в конце коридора располагалось несколько мягких диванов с кожаной обивкой — на них можно было отдохнуть. рядом стоял небольшой проигрыватель, чтобы мы могли слушать классическую музыку. по их мнению, она помогала настроиться на нужные мысли. «нечего делать — слушай музыку». под строгим запретом было какое-либо выделение из толпы. мы не имели права прийти в новых кроссовках, надеть джинсы или юбку покороче — это бы повлекло за собой больше нарушений. за это, в основном, били — повезет, если просто линейкой и по рукам. иногда, в дни, когда наша классная руководительница приходила особо хмурой, в ход шел строгий ремень историка с металлической пряжкой. «считаешь себя особенным — лечись! все мы одинаковы». больше всего эта гимназия напоминала завод, генерирующий офисных работников с хмурыми лицами в строгих костюмах. всю начальную школу мы жили, как под конвоем: шаг влево, шаг вправо — расстрел. учителя возвышались над нами коршунами, запрещая лишний раз вздыхать. в шестом классе нас перевели в другой корпус — корпус старшей школы. он находился на другой стороне улицы, был больше и загадочнее. в старшем корпусе был другой педагогический состав и даже другой директор. а еще, там ситуация стала значительно лучше, и это были громадные перемены, перевернувшие наши детские миры с ног на голову. привыкнуть к такому образу жизни было даже труднее, чем привыкнуть к армейским правилам, царившим в корпусе младшей школы. дело было в том, что контроль среди старшеклассников почти отсутствовал. им разрешали ходить в свободной форме, ярко краситься, шуметь — они были практически предоставлены сами себе. каждый из них чувствовал себя более, чем свободно, но при взгляде на незрелых шестиклашек в глаженных рубашках все еще вздрагивали, неприязненно хмурясь — практически каждый из них помнил побои, собрания и кованые законы. ну, мне так казалось. конечно, здесь тоже были свои запреты, но назвать их запретами язык не поворачивался — по сравнению с тем, что все мы вытерпели там, это было похоже на легкие, незначительные просьбы. мы начинали зажигаться заново, и я был готов поклясться, что впервые увидел в глазах своих одноклассников пляшущие огоньки. старшеклассники жили своей жизнью. от них веяло непринужденной загадочностью, важностью. в их глазах теплилась толика печали и, где-то совсем на подкорке, вдалеке, в них можно было разглядеть около-родительные инстинкты, появляющиеся с приходом совсем свежих птенцов. среди них каждый их нас считал долгом выбрать своего «идола» — как-бы пример подражания, желательно, на всю оставшуюся жизнь. и если у девочек с этим все было легко — наташа, которую часто сравнивали с птицей-матерью, с радостью принимала под облезлое чаячье крыло всех девчат, относясь к ним бережно и дружелюбно — то у нас разгорались настоящие войны, разделяющие класс на несколько неопределенных лагерей. первая группа с гордостью и честью хвостиком бегали за володей, что странно, ибо старшеклассником он давно не был. вова окончил эту гимназию и педагогический вуз, устроившись здесь молодым физиком, по совместительству став кумиром для доброй половины старшеклассниц. он настолько быстро влился в коллектив старших, что всерьез его перестали воспринимать. вова — давно не учитель. так — школьный приятель, у которого можно и сигареты пострелять, и совета попросить. вова мне нравился, но выстроенный вокруг него культ обожания я не понимал. он был вежливым, добрым, хорошо объяснял темы, но явно не был готов к неожиданной популярности среди малолеток — хотя — по нему это было видно — такое большое внимание ему льстило. суворов вова как-бы был образом доброго героя с мечом наперевес, и по закону жанра слащавую сказку должен был разбавить суровый образ зубастого дракона. привыкший ловить восхищенно-пугливый взгляд костя, отзывавшийся на «кащея», стал кумиром второго и самого малочисленного лагеря в нашем классе. в отличие от володи, учителем он не был, но и без этого заслужил уважение и расположение среди старших, став как-бы предводителем некоторых из них — тех, кто ходил с широкими зрачками и маячил под окнами длинными штырями. костя не полюбился мне сразу. у него был прокуренный — если не пропитый — голос с глумливой хрипотцой и глубокие синяки под глазами, из-за чего внешне он больше смахивал на тридцатилетнего обитателя стройки, забредшего в нашу гимназию по ошибке. он ходил в растянутых рубашках исключительно черного цвета, вальяжно закатывал рукава и частенько шпынял наших: иногда, на переменах, я слушал, как с легким восхищением и придыханием они делятся своим опытом общения с кащеем, который, в общем-то, состоял из издевок и «принеси-подай». его поведение меня пугало, немного напоминало папу и заставляло максимально отстраняться как и от него, так и от тех, кто преподносил его едва ли не богом. в моем понимании он был, разве что, богом мертвых, чем полностью оправдывал нелестное прозвище. посередине, между двумя мирами, — героя и антигероя, — стоял вадим. с виду он был не совсем привлекательным, щерился кривым оскалом-улыбкой и на нас особого внимания не обращал. вроде, он приходился родственником чайке-наташе. я знаю о нем не так много, как о вове или о косте. он был молчаливым — может, таким он был только среди нас, — и многого о нем знать не мог никто. вадим иногда обменивался несколькими фразами с моими одноклассниками — теми, кто им тайно восхищался — но в основном проводил время в своей компании, развернувшись крепкой спиной. он казался приятным человеком и, в отличие от кости, хорошо общался с вовой, поэтому плохого впечатления о нем у меня не осталось. можно сказать, я тоже в какой-то степени им восхищался — совсем слегка и неприметно. я не решался влезать ни в один из лагерей, оставшись на нейтральной стороне. иногда я, конечно, мог присоединиться к обсуждениям, кинув пару лестных фраз в сторону, например, вовы — но, думаю, ничего такого я, на самом деле, ни к кому из них не испытывал. короче, я, можно сказать, так и остался один, отказавшись следовать за кем-то из старшеклассников. а в следующем году, сразу после первого числа, к нам в класс начал забегать кучерявый, придурковатый мальчик — он был моим ровесником, но пошел в школу на год раньше, поэтому прочувствовать прелести жизни среди старших ему тоже посчастливилось раньше. внешне он отдаленно смахивал на кащея, из-за чего изначально я считал их братьями, но потом оказалось, что валера — так его звали — сам считает костю редкостным ублюдком, и иметь с ним какие-либо родственные связи не желает. валера пах летней свежестью, был немного резким и внезапным, нес за собой шлейф свободы и всегда шутил про «уважение к старшим». я считал его занозой в заднице, но, тем не менее, охотно с ним общался — сам не знаю, почему. наверное, виной всему стала валерина необъятная притягательность, которую заметил не только я — иногда я слышал, как девочки обсуждают блеск в его глазах и спрашивают советы у наташи. мне было все равно, но в глубине души я все же немного злорадствовал тому, что больше всех валера уделял внимание именно мне. позже оказалось, что валера вовсе не знал о жизни в младшем корпусе: так получилось, что валерина семья переехала сюда внезапно, прямо посередине валериного обучения в седьмом классе. обсуждение начальной школы в старшем корпусе было под строгим запретом среди всех учащихся — эта тема считалась крайне интимной, личной, поэтому с валерой об этом особо никто не разговаривал. я тоже старался не отвечать ему, но вопросов у него было столько, что будь они окурками — точно засыпали бы всю гимназию с головой, и еще на три таких же хватило бы. — а вас там че, правда били? — на перемене он уселся со мной за одну парту и, воровато оглядываясь, то и дело заговорщески наклонялся к моему уху. — били, валер, били, — я опасливо покосился к окну: с нашего кабинета вид на младший корпус не открывался, но я все равно иногда туда посматривал. — никогда не слышал, что ли? — ну, не знаю, — он резко отпрянул, заставив меня вздрогнуть, и перешел на обычный тон голоса. — в моей прошлой школе никогда никого не били. в нашу сторону обернулось несколько ребят, подозрительно нахмурившись. я лениво откинулся на спинку стула, забегав глазами по помещению, как-бы подыскивая другую тему для разговора. к счастью, валера тоже был не очень глупым, поэтому быстро спросил: — вахит, а ты когда в последний раз на речку ходил? — тебя волнует, мылся ли я? — от всей абсурдности вопроса меня тянуло расхохотаться, — не переживай, валер, нормальные люди регулярно принимают душ, — я вскинул брови, как-бы акцентируя внимание на последнем слове. — но я тебя не упрекаю, если тебе в речке мыться комфортнее. дикая природа, все же, разнообразна… — ой, помолчал бы ты лучше! я не про это вообще, баран, — он театрально откидывается на спинку стула, замолкнув. но надолго его, конечно, не хватило — обижаться он никогда не умел. — просто около библиотеки — та, которая через квартал от моего дома, помнишь? — там, короче, лаз на речку есть. небольшая совсем речка, но место реально уединенное. — не горю желанием уединяться с тобой, честно. — я не про это, блин! — всякий раз, когда он показательно хмурился и закатывал глаза, я тихо посмеивался. — ну, там ни людей, ни животных… вроде. тебе же такое нравится, да? по стремным местам лазать. я немного нахмурился, тщетно попытавшись вспомнить все места, в которые мы обычно ходили. стремного там ничего не было, так что меня это даже немного задело. бывало, мы с ним лазили по заброшкам — очень редко, конечно — но в основном и это было по его инициативе. — дом твой — стремное место. с чего ты взял, что мне такое вкатывает? — ну, ты просто такой, знаешь… — он замялся, смущенно закусив щеку. — стремный? странный? — подсказывал я. — да замолчи, ну! — валера снова нахмурился, почесав затылок, — ну, не знаю, че я так решил, но тебе зайдет. давай после уроков сбегаем? — надеюсь, там все же есть животные, чтобы я мог скормить тебя какой-нибудь собачонке. — я покосился на часы: до конца перемены оставалось около пяти минут. — у тебя сколько уроков еще? я в буквальном смысле увидел, как в предвкушении моего согласия в его глазах заплясали огоньки. видеть валеру настолько радостным было приятно, поэтому я тоже невольно заулыбался. — еще два, но могу последний ради тебя прогулять. я пожал плечами. дома мне нечего было делать, поэтому перспектива прогуляться с валерой по сомнительным местам привлекала меня немного больше. — тогда пошли. он улыбнулся, сорвался с соседнего места и без прощания ретировался в коридор. несколько девочек таинственно проводили его взглядом, потом мельком взглянули на меня и тоже вышли из кабинета — это заставило меня истерично хихикнуть. весна пахла чумой. догорали последние майские дни — я даже не заметил, как быстро пролетел этот год. сквозь пелену горячего ветра деревья тянулись к солнцу обросшими ветками. в воздухе витал приторный запах растущей сирени: около нашего корпуса и там, и тут фиолетовых кустов было навалом. девочки очень радовались, когда им дарили сиреневые букеты или рвали их сами, но отчего-то я знал, что почти каждая из них тайно хочет, чтобы подаренный букет был именно от валеры. может, кому-нибудь из них он действительно дарил цветы: я даже оглянул школьный двор, чтобы найти особенно счастливую и сияющую девчонку. не знаю, почему, но от осознания того, что рано или поздно у него появится девушка, меня передернуло. во-первых, от жалости к девушке: парня хуже валеры нужно было еще поискать. во-вторых, от необъяснимой жалости к себе: в моей голове не совсем укладывалось то, что он может уделять внимание не только мне. это нельзя было назвать ревностью — скорее небольшой обидой. меня разозлило то, что я вообще об этом думал. бедный валера, наверное, уже несколько раз икнул, чихнул и подавился — настолько часто я его вспоминал, надумывал всякого, обижался на это и прощал. школьный двор поминутно пустел. я все еще сидел на лавочке под толстым, ветвистым дубом, взглядом провожая мелкие фигуры своих одноклассников. палящее солнце немного успокоилось, и на улице было уже не так жарко. валеры на горизонте не было, но я был уверен, что, если бы потребовалось, я бы ждал его еще несколько часов. может, даже целый день. в конце концов стало совсем пусто и тихо. я снял со спины рюкзак, отложив его в сторону, и вытянул ноги, откинувшись на спинку. хорошая погода совсем меня разморила: я только сейчас почувствовал, насколько сильно устал за весь день. наверное, я бы так и уснул, если бы не совсем тихие, крадущиеся рядом шаги. пришлось открыть один глаз, чтобы взглянуть на внезапно разочарованное валерино лицо. — напугать тебя хотел, — объяснил он, опускаяясь рядом, и я машинально выпрямился, протерев руками глаза. — прости, долго ждал? вахтерша, дура старая, отпускать не хотела — не верила, что у меня голова болит. — а она болит? — нет, конечно, — он улыбается одними глазами. — но мне же нужен был предлог, чтобы уйти пораньше. — понятно. обманывать нехорошо, — я встал со скамейки, сонно потянувшись. валера тоже поднялся, зачем-то прихватив мой рюкзак. — прямо сейчас пойдем? — воду купим и пойдем, — он озорно хохотнул: я уже знал, что он скажет. — ну, я тебя не упрекаю, если тебе пить из речки комфортнее… — да нет, мне по душе обычная вода. но, с твоим образом жизни, я понимаю, почему ты мог подумать, что я буду пить из реки. где моемся, там и пьем, да? — туше. никак тебя не подколоть, сволочь… я улыбнулся, внезапно почувствовав себя очень хорошо: как-будто я снова оказался дома. валера вернул мне рюкзак, и, поправив лямки своего собственного, неспешно отправился к главным воротам. на речке действительно оказалось хорошо. мы пролезли сквозь небольшую дыру в каком-то заборе, прошли по каменистому спаду и через несколько метров вышли к воде. к моему удивлению, берег и сама река были настолько чистыми, что можно было подумать, словно до этого люди тут действительно никогда не были. естественно, если очень тщательно посмотреть, можно было найти и окурки, и фантики, и бутылки, и все, что обычно бывает около таких мест, но я не особо горел желанием проверять поляну на чистоту. к слову, тут тоже было полно сирени. здесь ее раскидистые ветви росли выше и были как-будто пушистее, так что я даже невольно засмотрелся. наверное, это было все же не так незаметно, потому что валерино жужжание вдруг умолкло: он остановился рядом со мной, небрежно скинув со спины рюкзак. — нравится? — есть такое. у школы она не такая, смотри, — я потянулся к одной из веток, осторожно срывая сиреневый пучок и протягивая его валере. — видишь? эта больше и красивее. валера молча уставился на цветок в моих пальцах. помолчав примерно с минуту, он пожал плечами: — по-моему, разницы нет. — это ты просто нифига не смыслишь. — я снова повернулся к ветке, на этот раз наклоняясь к ней целиком: зараза правда вкусно пахла. валера подозрительно умолк, что-то для себя решая. я не придал этому значения, и молча решил еще немного осмотреться. трава здесь, очевидно, не была скошена и доставала мне почти до колен, щекоча кожу. внезапно я вспомнил про начавшийся недавно сезон клещей. стало не по себе, поэтому я быстро отошел ближе к речке — трава там была реже благодаря песку (или что это вообще?). валера по прежнему оставался странно молчаливым, кажется, повязнув в своих мыслях. он сел на землю совсем близко к воде, так что носы его кед коснулись ее поверхности. недолго думая, я сел рядом, уставившись в болезненно тихую гладь. — и что тут делать вообще? — не знаю. тут спокойно, — констатировал валера, уложив подбородок на согнутые коленки, торчащие из дырок джинс. — я думал, тебе нравится, когда тихо. — ну, нравится, конечно… — я нахмурился, повернув голову в его сторону. отчего-то мне даже стало стыдно. — просто когда ты молчишь, мне становится не по себе. валера заулыбался, хитро сверкнув глазами, но ничего не сказал, видимо, решив совсем меня вывести. ветер тихо шуршал листьями деревьев. мы посидели еще немного и единогласно решили уйти: на речке оказалось гораздо скучнее, чем мы ожидали. подходя к моему дому, валера вдруг остановился, оглянувшись на меня еще раз. — тебе что, серьезно та сирень больше нравится? — слушай, чего ты к этой сирени прикопался? — я в непонятках уставился ему прямо в глаза. — ну, допустим, да. красивая. а что? — ну, ты просто так на нее пялился… — валера стушевался, отвернувшись. я никогда не замечал от него такого излишнего внимания к деталям, и меня это насторожило. — ты сегодня совсем странный. не выспался, что ли? — когда я в последний раз высыпался? — он вымученно улыбнулся. в его глазах я прочел усталость и понял, что тоже хочу поскорее оказаться дома. — нормально все, честно. тебя до двери проводить? я задрал голову, высматривая свою квартиру. обычно валера всегда меня провожал, мы даже не сговаривались, но в этот раз мне, почему-то, этого не хотелось. — нет, иди домой, — и, словно испугавшись собственной резкости, я быстро добавил: — тебе бы отдохнуть побольше. мы быстро распрощались, и в свои объятия меня приняла безлюдная прохлада подъезда. к концу подошла предпоследняя учебная неделя, и я вдруг почувствовал себя очень странно — даже немного грустно, как будто уходить на каникулы мне не хотелось. я знал, что все равно продолжу гулять с валерой изо дня в день, знал, что иногда буду встречаться со своими одноклассниками — все было в порядке вещей, волноваться было незачем, но убедить себя в этом у меня все равно не получилось. домой я зашел в слегка смурном настроении, и, толком не поужинав, сразу лег спать.

***

утром субботы я проснулся от того, что кое-кому следовало оторвать пальцы — настолько часто и громко дверной звонок разрывался противными трелями. за окном солнце неторопливо расцветало лучистыми плодами. по своей воле в такое время я бы никогда не проснулся, но делать было нечего: кое-кто (и я даже догадывался, кто; кроме валеры ко мне никто никогда не ходил) был слишком нетерпеливым, и звонок то и дело продолжал извергать из себя тошнотворные звуки. к счастью, мама успела убежать на работу до этого, поэтому побеспокоил валера только меня. — ты с ума сошел? — когда я, наконец, открыл дверь, валера выглядел до невозможного напуганным. от его разлохмаченной морды перед моим носом мне сделалось смешно. — ты время-то видел? — ну, извини, извини. это срочно… — он замялся, как будто неожиданно выпал из ступора, и отошел на несколько шагов назад. теперь я заметил, что левая его рука была занесена за спину, как будто он что-то неумело прятал. — помнишь, мы на реку ходили вчера? растерянность словно затыкала ему рот, не позволяя сказать то, что он хотел. я честно старался сохранять спокойствие, чтобы не смущать его еще сильнее. — тебя попробуй забыть. давай быстрее, пожалуйста. — ну, короче… блять, — он нахмурился, неожиданно вытянул руку и скороговоркой пробормотал: — тебе понравилась сирень, а я, короче, утром мимо шел, решил сорвать, потому что тебя вспомнил. держи, бля, быстрее. в его руке действительно был букет — вообще-то, очень красивый и большой, будто валера оборвал самые лучшие ветки. к тому же, помимо обычных фиолетовых цветов, из разных мест выглядывали и белые веточки — я не был уверен, но кусты с белой сиренью я, кажется, видел у него во дворе. если бы не странное ощущение неправильности его поступка, я бы полностью растворился в нежных чувствах к этому человеку. — ты что, совсем дурачок, валер?.. — вместо этого я осторожно забрал растрепавшийся букет, которым он тряс перед моим лицом, и кротко улыбнулся. — спасибо. зайдешь? — нет, — я мог заметить, как на валерином лице расцвело облегчение. — я домой пойду, наверное. вся моя злость к валере мгновенно улетучилась, но вместо этого я вдруг почувствовал, что так быть не должно. точнее, я это знал: ну, понимаете… по традиционным меркам дарить цветы мужчинам было… ну, не совсем правильно. в прочем, валере всегда было наплевать на правила и традиции. я молча пронаблюдал, как валера перепрыгивает через ступеньки, и вскоре тоже зашел обратно в дом. в воздухе витала легкая неловкость, смешанная с очень приятным, теплым чувством. я бы никогда не подумал, что получать цветы может оказаться так здорово. букет я поставил в небольшую узорчатую вазу, которую нашел в старом мамином серванте. видимо, пока валера его нес, сирень успела моментами подзавять, но в целом все еще выглядела призентабельно. при взгляде на нее в моем сердце как будто что-то звонко трещало, и я улыбался, принимаясь разглядывать нелепые цветочки. в таком растрепанном, немного неаккуратном и помятом виде они мне нравились даже больше, потому что очень напоминали самого валеру — такого же неуклюжего и взбалмошенного. если бы кто-то пообещал мне, что каждое утро я буду просыпаться именно так, чтобы открыть дверь и встретить на пороге валеру с цветами, я бы, наверное, очень обрадовался. в целом, цветы даже не были обязательной деталью: не знаю, почему, но рядом с ним я будто заново искрился, светил ярче любой спички и чувствовал себя впереди всей планеты. именно он был моим идолом-старшеклассником, потому что валера пробуждал во мне неподъемную радость, и его появление в моей жизни вполне можно было бы сравнивать с чудом. пока я мысленно распинался о валере, я столкнулся с еще одной проблемой — теперь его нужно было как-нибудь отблагодарить. но что дарить в ответ было совершенно неясно. валера не умел принимать подарки и ни за что бы не признался в том, что нуждается в чем-то — таким вредным он был. книги он не читал, почти ничем не интересовался и в этом плане вообще был достаточно закрытым, поэтому ситуация становилась еще сложнее. тоже дарить ему цветы — чревато. вдруг он правда без намеков подарил, а просто потому, что вспомнил? и вообще, цветы он, вроде, не любил. сладости — как вариант, но цены на риттер спорт всегда были кусучими, а дарить дешманский шоколад мне совесть не позволяла. и что в итоге? какое-нибудь ненужное барахло, про которое он забудет и оставит на полке? мною было решено копать немного глубже. всю последнюю неделю я внимательно следил за его поведением и за тем, что ему нравится. валере, конечно, нравилось очень многое — мои глаза почти всегда разрывались — но выцепить кое-что мне все-таки удалось. валера невероятно любил музыку. я и до этого часто замечал, что когда он надевает наушники, то словно отключается от всего остального мира, становится абсолютно отрешенным и молчаливым, просто раньше я не обращал на это внимание. это сыграло мне на руку. сегодня я попросил валеру не провожать меня сразу, как мы вышли из школы. его это немного взволновало, но в конце концов мы разошлись. вместо того, чтобы пойти домой, я почти в панике сел в маршрутку: у меня было ощущение, что я могу не успеть (хотя определенных дедлайнов у меня, в общем-то, и не было). сидя там, зажатый между двумя вспотевшими мужиками, я еще раз обдумал свое решение. никаких хобби у валеры не было (или он просто никогда мне о нем не говорил), поэтому задуманное мною отчасти можно было считать даже чем-то полезным. совмещая этот факт с его любовью к музыке, я решил, что здорово было бы подарить ему музыкальный инструмент. к тому же, до этого он несколько раз невзначай упоминал при мне о былом желании играть на гитаре — тогда я не обратил на это внимание, но сейчас эта информация была мне как никогда кстати. на стройной, облагороженной улице, к которой меня привезла маршрутка, было очень много разных вывесок и зелени. в клумбах, расположившихся вдоль тротуара, толстыми пучками были высажены цветы. под ногами трещал иссушенный асфальт, расходясь трещинами в плитках — сквозь эти трещины тоже пробивались редкие травы. с другой стороны тротуара, бок к боку, были набиты разного рода ларьки. в основном это были типичные, мелкие магазины на подобии «тысячи мелочей», в которых цены, почему-то, очень задирали. я шел вдоль улицы, не совсем понимая, куда мне нужно смотреть, чтобы случайно не пропустить нужную вывеску. к тому же, здесь было очень много людей, поэтому к страху потеряться примешался страх потерять телефон — я фанатично сжал его в кармане, задирая голову и выглядывая цветастый баннер музыкального магазина. потом оказалось, что нужный мне магазин находился на одну улицу дальше и был гораздо больше, чем я изначально предполагал, рассматривая картинки в гугле. зайдя внутрь, первое, что я почувствовал, был жалкий восторг. магазин сверкал своими просторами и бил порывами охлажденного воздуха. он словно был живым и таращился на меня своими внутренностями-инструментами, которые задорно поблескивали в свете ярких ламп. здесь, к моему счастью, было гораздо меньше народа, что позволило мне свободно передвигаться между стеллажами. я не совсем понимал, что конкретно мне нужно, но точно знал, что гитара, которую я подарю валере, должна быть самая лучшая. я не решился брать электрическую — подумал, что учиться играть на ней будет сложнее, — поэтому сразу отправился в ту сторону, где предположительно находилась акустика. выбор инструмента оказался гораздо тяжелее, чем я думал. я осторожно спросил об этом у консультанта, и в ответ услышал целую лекцию касательно разновидностей гитар, их свойств и моделей. все это звучало так тошнотворно-трудно, что у меня закружилась голова, но в конце концов брать я решил «классику»: по словам консультанта, самым распространенным и лучшим выбором была гитара «yamaha». я сделал вид, что понял, о чем он говорит. при виде ценника на одну такую красавицу у меня буквально отвисла челюсть. почти двадцать четыре тысячи рублей нужно было отдать за красивую палку со струнами! за такие деньги я бы и сам смог слепить ему гитару, и та была бы лучше. мой кошелек, в жизни не видавший сумм больше пяти тысяч, жалобно вздохнул вместе со мной, и мы вдвоем покинули широченный магазин ни с чем. нужно было срочно что-то придумывать. оставлять валеру без подарка совершенно не хотелось, тем более когда я уже был уверен в своем выборе. я неловко оглянулся по сторонам, словно улица могла подсказать мне, что делать, и снова полез в гугл — искать магазины. к слову, здесь я тоже облажался. уже дома я понял, что это было как минимум бесполезно: даже в интернет магазинах гитара стоила так же, а иногда и гораздо больше. мысленно я уже придумывал план летнего заработка: так возможность накопить хотя-бы половину от суммы была немного больше. осталось найти конторы (желательно, легальные), готовые принять на работу четырнадцатилетнего школьника с совершенно убитым умением коммуницировать с людьми. ближе к ужину с работы вернулась мама. мы как раз сели за стол, и я, набравшись смелости, решил попросить у нее совета — то есть, сделать то, чего я не делал последние восемь лет. — мамуль… — я осторожно взглянул на ее уставшее лицо. — слушай, ты не знаешь, школьников на работу берут? за пару секунд на лице мамы проскочило неисчисляемое количество эмоций. она озадаченно хлопнула ресницами, вытирая рот салфеткой, и я тысячу раз пожалел, что вообще начал этот диалог. — а тебе зачем? — она даже отложила вилку в сторону, внимательно уставившись на меня. — ну, я просто… знаешь, типа, хочу свои деньги иметь, вот. самая тупейшая отмазка. браво. это, вахит, называется абсолютнейший провал. вот сейчас тебя вышвырнут за дверь со всеми твоими вещами, дай только время на осмысление. однако мама, облегченно выдохнув, расслабленно заулыбалась: — такой ты у меня глупый, вахит. если нужны деньги, я тебе дам, ты не стесняйся — на то ты и мой сын, ты же знаешь. у меня в голове всплыли анекдоты про мамино тридцатипятилетнее сокровище, сидящее у нее на шее. меня передернуло. — ну, нет, мам, ты не понимаешь… — я выдохнул, стараясь собрать мысли в кучу, — я накопить на гитару хочу. сам. ну, в подарок кое-кому… — я мог услышать, как мой план звонко трещит по швам. я ужасно не хотел говорить об этом маме. — а зачем копить? — она снова озадаченно нахмурилась. — у дяди твоего гитара есть, он на ней сто лет в обед не играет. позвоню ему на выходных, попрошу привезти. до этого я думал, что такое бывает только в кино. я, конечно, на дух не переносил дядю юру, но именно в этот момент был готов прыгать на месте от счастья — он абсолютно точно спас меня. — мам, спасибо большое, — я скромно заулыбался, залпом выпивая всю кружку чая. — правда, спасибо. — скажешь тоже… не за что, милый. — на мамином лице снова засверкала улыбка, и я тоже неосознанно начал улыбаться. проблема решилась как-будто сама собой в два счета. на выходных, уже после окончания учебного года, дядя юра действительно привез гитару. она была почти такой же, как те, которые я видел на полке в магазине — просто пыльной и старой, поэтому для полной идиллии мне осталось только протереть ее и дождаться пятнадцатого числа — подарить ее было решено именно в валерин день рождения и за несколько дней до праздника я тысячу раз проверил струны, столько же раз перенастроил гитару разного рода тюнерами, которые мне удалось найти и столько же раз тщательно ее протер — мне было важно, чтобы все было до болящих зубов идеально, потому что именно этого валера и заслуживал.

***

— епта, ты время видел? — с добрым утром, валер. — слейся в унитаз, нахуй, пожалуйста. до нелепости странным было просто торчать в его дверном проеме, обмениваясь едкими фразами. я чувствовал жгучую неловкость, подступающую к горлу тошнотворным комом — теперь, когда я полностью был готов приподнести ему подарок, который оставил за дверью так, чтобы с валериной стороны гитару не было видно, я совершенно не имел понятия о том, что в таких ситуациях нужно говорить. я специально к нему пришел спозаранку — мне казалось, что так впечатления от полученного подарка будут даже ярче (или, может, мне хотелось отомстить за то, что в тот день он поднял меня с утра пораньше). валера сонно переминался с ноги на ногу, едва способный устоять в дверном косяке. мне стало совсем стыдно, поэтому, оборвав обмен оскорбительными любезностями, я произнес первое, что пришло мне в голову: — кстати, ты же теперь официально принят в люди. поздравляю! валера, кажется, как назло отказывался меня понимать. он похлопал ресницами и молча кивнул. в этот момент я решил, что достаточно тянул кота за яйца и быстро потянулся к гитаре, тщательно обмотанной нелепой упаковочной бумагой — как будто так валера не поймет, что там находится. — будешь играть мне твоего любимого цоя, — мне кажется, ничего тупее он в жизни еще не слышал. — только научись сначала. валера молча простоял минуты с две, внимательно разглядывая цветастую упаковку. на его лице не проявлялось совершенно ничего, и я начал давиться страхом. я начинал быть уверенным в том, что просрал только что все, что можно было просрать, однако буквально через минуту — ровно столько валере требовалось на осмысление, — он широко раскрыл глаза и едва не завизжал. — шутишь, что ли? — валера истерично выхватил подарок из моих рук, из-за чего упаковка немного порвалась, и оттуда выглянул строгий гриф. — ты совсем ебнутый? лучше подарка придумать нельзя! пока он фанатично насиловал цветную бумагу, в которую был завернут инструмент, я придумывал, о чем говорить дальше. валера совершенно точно обрадовался подарку, здесь я, все же, не прогадал, только как обычно реагируют на чужую радость? — не стой на пороге, заходи, — он будто опомнился и спешно отошел в сторонку. этого хватило, чтобы он снова резко сменил тему: — а ты как вообще узнал? я же тебе не рассказывал толком. — не знаю… просто тебе нравится музыка, а я шел мимо магазина и тебя вспомнил. — я кротко улыбнулся, отставив кроссовки в сторону. валера отзеркалил мою улыбку и расплылся нелепыми красными пятнами по лицу. даже несмотря на то, что валера только-только проснулся, и дома никого, кроме нас, не было, у него в квартире отчетливо пахло наступающим праздником. теперь ему тоже было четырнадцать, и его шутки про возраст в какой-то мере узаконились. я даже не заметил, как быстро пролетело все это время. пока я, как идиот, мысленно покорял облака, стоя в безжизненном коридоре, валера успел отнести новую гитару в комнату и убрать беспорядок, распущенный на пороге. я собирался пройти на кухню и тоже что-нибудь сделать, чтобы не чувствовать себя таким уж бесполезным, но валера неожиданно остановил меня: — вахит, подожди. — я напрягся всем телом: он очень быстро оказался ко мне так близко, что я даже не успел этого понять. — валера, руки… — он крепко держал меня за плечи и почему-то выглядел странно напуганным. я побоялся, что снова сделал что-то не то и попытался отцепить его ладони, но у него получилось меня обездвижить. правда, не совсем обычным способом. когда я понял, что произошло, он уже загнанно от меня отстранялся. это даже нельзя было назвать поцелуем — скорее, это было совсем детское трение губ об губы, но этого вполне хватило для того, чтобы все мое тело прошибло бешеным разрядом электротока, который в ту же секунду звонко треснул в сердце безмятежными искрами фейерверков. — спасибо за подарок. я люблю тебя, вахит, — он неловко кусал губы и улыбался. — рано, да? слишком рано? кажется, думать я тоже разучился, потому что в этот момент все мои мысли нелепо разлетелись по черепной коробке пресловутыми бабочками, лишив меня дара речи. я потупил взгляд, облизнул губы и как-то затравленно глянул на валеру. — и давно ты? — с самого начала, наверное… — похоже, мой тон напугал его еще сильнее. он прислонился спиной к деревянной тумбе, стоявшей сзади, и смущенно уставился в свои ноги. — я тоже. тоже с самого начала, наверное… — должно быть, он действительно пустил в мое тело какой-то яд, пока мы неловко терлись друг об друга, потому что себя я совершенно не контролировал. затянулась некомфортная пауза. тихо тикали настенные часы и гудел старый холодильник. стоящее высоко в небе солнце заискивающе светило сквозь прозрачные шторы. по полу гулял сквозняк, кусающий за щиколотки. мне было все равно на любые внешние факторы, потому что почти впервые я почувствовал себя так свободно, будто летяще. я снова глянул на валеру: сквозь его опущенные, пушистые ресницы кокетливо выглядывало глазное яблоко. я облизнулся и совсем легко приник к его телу снова, на этот раз просто осторожно приобняв поперек грудной клетки. — спасибо большое. — за что? — собственный голос показался мне слишком чужим, поэтому губами я ткнулся куда-то в изгиб его шеи, замолчав. — за то, что ты такой. знаешь, такой… — стремный? странный? — да. такой. — валера совсем по-детски прижался ко мне всем телом, словно собираясь заплакать, но вместо этого лишь заливисто захохотал, лицом уткнувшись мне в плечо. меня все детство учили быть особенным. наверное, зря учили — все равно разучился. однако сейчас, стоя в одиноко-теплом коридоре, нелепо теснясь в валериных руках, я понимал: если он вдруг попросит меня об этом, то я обязательно стану для него самым-самым особенным.