Полдень

      Когда Белый, освежившись в реке, приблизился, Велга все еще лежала в высокой траве. Разметались рыжие волосы, трепетали от неглубокого сна длинные ресницы, бросающие острые тени на заалевшие от зноя щеки.       Червень был в самом разгаре — жаркий и душный — прогрел он землю, вытравил небо до светлой, белёсой голубизны. Ни облачка, ни намёка на прохладу. Неудивительно, что полуденное солнце сморило Велгу, но на мгновение, за которое что-то холодное словно кольнуло в сердце, Белый успел подумать, что кто-то успел подобраться к неудачливой купеческой дочери раньше него.       Васильки и мелкие маки едва покачивались на почти не ощутимом горячем ветру. И показалось Белому, словно качаются они в такт ее едва различимому дыханию.       Велга лежала на спине, закинув руки за голову, от чего ткань рубахи натянулась, обрисовывая полную грудь. Красивую грудь. Белому с первой их встречи было интересно сможет ли он обхватить ее всю ладонью.       Видимо, искупавшись, она прилегла на мгновение, да так и заснула, не одевшись, — аккуратно сложенная понёва и пояс, похожий на свернувшуюся змею, лежали рядом.       Белый по привычке бесшумно приблизился и сел рядом, наблюдая, как тени трав рисуют на веснушчатых от солнца щеках причудливые узоры.       Велга спала, приоткрыв рот, полные, мягкие губы обветрились от жары, и Белый почувствовал странное, почти непреодолимое желание поцеловать ее — грубо, жестко, так чтобы выступила солоноватая кровь. Но вместо этого он протянул руку и убрал с ее лба, покрытого испариной, прилипший завиток волос. Велга смешно поморщилась, потянулась, заворочалась, словно старалась устроится на жетской земле поудобнее, но не проснулась. Только отвернула голову, да одна рука легла на грудь.       Рубаха задралась ещё выше, обнажая белые, крепкие бедра. И Белый сглотнул тяжело, слюна была вязкой, словно не напился он только что из реки.       Желание поднималось в нем — темное и злое, потому что знал он, что не ему пред золотым солом клялась Велга, не к нему шла под тонким словно паутина платом.       — Курва, — выругался он едва слышно.       Воздух застыл, но Белому казалось, что всей кожей он чувствует знойное дыхание земли. В груди горело, а безжалостное светило, плоское, словно прибитое к такому же плоскому небу еще сильнее разжигало этот жар, и его прибивая к земле потоками тяжелого света.       Стало тяжко и жутко. И тихо. Так тихо, что казалось, слышит он заполошное биение своего сердца, упрямо гонящего кровь по застывшему в оцепенении телу. Мгновение остановилось и тянулось. От яркого света начало тошнить, а раскинувшееся, такое манящее тело Велги показалось вдруг хладным трупом. И в эту страшную, пробивающую вечность, уместившуюся в мгновение, глядя на белую кожу Велги с явственно поступившими от солнца веснушками, он вдруг представил, как сладки будут ее посмертки.       От внезапного возбуждения кровь побежала быстрее, сердце забилось где-то в горле, и потяжелело в паху. И словно кто-то вновь запустил время, чтобы побежало оно вместе с его кровью.       Качнулась на сухом ветру трава, чирикнула, плеснув крыльями пичуга, вспархивая во вновь высокое небо. И Велга сонно моргнула; отразилось небо в серых, с колдовскими зелеными крапинками глазах. Она потерла их тыльной стороной руки, потом прикрыла ладонью от солнца, сощурилась, и мягкие, пухлые губы сначала сложились в удивленное «о», а потом она едва слышно выдохнула:       — Войчех…       Он не должен был желать ее. Вкуса ее посмерток — возможно, но не ее саму, не ее мягкое, манящее тело. Но кровь все еще бежала по венам слишком быстро, и ворочалось в груди то темное и ненасытное, что заставляло его раз за разом браться за нож. И прежде, чем Велга успела подняться или что-то сказать, он опрокинул ее обратно в траву, безжалостно сминая и васильки, и маки, накрывая ее своим телом и выпивая с желанных губ первый стон.