Облик злодея

      После изнурительной недели письменных экзаменов, наконец, вот он, геройский экзамен на практике.       —Мы разобьем вас на команды по два человека, а также каждая команда будет сражаться с определенным учителем! — Острый носик директора вытянулся вверх. От произнесенных слов Незу, лица учеников вытянулись, включая самого Этила, который не совладал с эмоциями, и ярко выраженная гримаса недовольства отразилась на его лице:       — «командная работа, серьезно? Черт.» —Само собой пронеслось у него в голове.       —Против учителей?! — Удивлялись остальные.       Этилу хотелось в тот же миг рявкнуть, что будет сражаться один. Он даже поймал себя на мысли, что в этот момент был в чем-то похож на Бакуго: озирался на одноклассников так, словно все они — плебеи и сборд, случайно оказавшийся рядом. Но он быстро совладал с собственными мыслями практически сразу же, как только сравнил себя с Динамитом. Приглушенный кулаком кашель сенсея Айзавы, который призывал таким образом возмущенных учеников обратить на него внимание, вскоре сказал:       —Какие пары и против кого будут сражаться мы решили заранее. Ваши навыки, отметки, степени знакомства, боевой стиль, характер — все это учитывалось. И список таков, —Его рука плавно расправила помятую в уголках бумагу, читая написанное там вслух, —Киришима и Коджи, Тсуи и Токоями, Оджиро и Иида, —он сделал паузу, хмыкнул и как-то на загадочно ухмыляясь, почесал небритый подбородок, — Мидория и Бакуго…против Всемогущего.       Оба ученика сначала выискивали друг друга из толпы, а стоило им встретиться взглядами, как привычное, озлобленное выражение лица Бакуго вновь легло на его лицо как тень, отражая весь спектр эмоций. В основном, естественно, раздражение и разочарование. Мидория же не успел и сообразить, как на землю прямо перед ним свалился на ноги сам Всемогущий, поднимая пыль.       —Под силу ли вам одолеть меня, ребятишки? — Ответа на вопрос двух-метрового героя из груды мышц так и не последовало ни от одного, с сомнением поджимающего губы, ни от другого, сверкавшего молниями в сторону Деку.       —Я продолжу. Урарака и Аояма, Каминари и Ашидо, Этил и Тодороки.— На этом моменте Этил слушал Айзаву в полуха.       Ни тихое посвистывание освежающего ветерка, ни перешептывания одноклассников, ни любые другие вещи, ни, определенно, проницательный и пристальный взгляд Тодороки — ничего из этого не ускользнуло от внимания Этила.       Скрестив руки на груди, Этил боковым зрением пробежался взглядом по толпе: кто-то уже разрабатывал план, кто-то дурачился, а кто-то разошелся кто-куда, а бело-красная макушка, Шото, отстраненно держащийся далеко от Этила все это время, скользящим шагом, неторопливо, приближался все ближе и ближе, пряча руки в карманах. Стоило отдать ему должное: Этил бы ни за что не подошел к младшему брату Даби первый ни при каких обстоятельствах.       Этил выпрямился, слегка качнул головой, смахивая неприбранные в низкий хвост локоны волос с лица легким движением головы, не сдвигаясь с места, словно прирос к вытоптанной земле. Шото молча подошел и, игнорируя то, как Этил открыто, не скрывая свое упрямство и спесь, встал перед черноволосым, немного задрав голову вверх, чтобы посмотреть красноглазому в глаза.       Глаза, словно два ярких огня, горели холодным рубиновым светом, неотрывно следящие за каждым шагом и движением гетерохромного. Маленькие, как две едва заметные точки — его зрачки. Острый разрез глаз, густые, опущенные вниз ресницы. Прямые, расслабленные брови. Шото осознает, что впервые видит его так близко.       В нем отражалась смесь скуки и нескрываемого презрения, которую Шото не может объяснить.       —Мы не можем подвести остальных, даже если нас не устраивает то, что мы в одной команде.—Решительно прервал тишину Шото.       —Да, — согласился мгновенно Этил, —ты прав.       Стоическая маска на лице Шото, сам того не замечая, треснула, меняясь удивлением от быстрого согласия. Хоть он и ожидал упрямства и того, как Этил будет выплевывать гадости с глазами мертвой рыбы, непреклонно стоя на своем, Шото все же удовлетворенно кивнул.       —Отлично.— Короткий ответ, после которого, казалось бы, Шото поставил точку и убедился в том, что все пройдет гладко, но вопрос сам по себе вырвался из него.— Почему ты нас ненавидишь?       —Что? — Этил ощутил, будто его только что добротно так ударили по голове.              Вопрос был для него настолько неожиданным, что он сначала непонимающим взглядом скользил по хмурой физиономии Шото, будто Этил ему лично сделал какое-то супер—злодейское—зло.       Этил, хмыкнув, пренебрежительным тоном продолжил:       —Какой смысл разбираться в этом прямо сейчас? Это только испортит твой боевой дух.       —Твой ответ заставит меня изменить мое мнение о тебе.—Шото был настойчив и непоколебимо стоял на своем.— И возможно, мы сможем хорошо поработать в команде и одноклассники тоже…       Этил воздержался от резкого желания закатить глаза.       —Я согласился только с тем, что не подведу остальных, —Черноволосый ответил мгновенно, перебивая добродетель-речь Шото, —но раз ты хочешь ответ, то хорошо, повторюсь еще раз.— Руки черноволосого немного напряглись и ему потребовалась вся его воля, чтобы не располосовать ногтями надоедливое лицо Шото.— Еще с первых дней я дал вам всем понять, что я поступил в Юэй только по личным причинам. И ты не исключение. Плевать я хотел, что вы там обо мне думаете, ясно? Если ты расцениваешь это как ненависть, то пусть так оно и будет.       —Личные причины? —Переспросил Шото. —Ты говорил, что ты поступил в Юэй из-за своего отца. Я долго думал над твоими словами, и, знаешь, мне кажется, что я могу тебя понять. Мидория помог мне при—       —Ты бесхребетный идиот? Неужели так тяжело понять, что я не нуждаюсь в твоем «понимании»? — Голос Этила дролжал от подавляемого гнева. —Мы не равны. И ты мне никто. Мне не нужна, блять, ваша жалость или помощь, ясно?       Шото нахмурился, и, несмотря на свое желание сказать что-то грубое в ответ, вместо этого пробубнил «понял», взвесив эту идею «за» и «против».       Этил громко дышал через нос, при этом сохраняя достойное нейтральное выражение лица. Для Шото этих слов было более чем достаточно.

***

      Хриплый, одновременно слегка писклявый, резкий выдох — это первое, что Этил смог из себя выдавить, как только солнце взошло и стало назойливо биться в глаза.       Черноволосый слегка приподнялся на локтях, не до конца проснувшись, принялся рассматривать комнату: увидев перед собой знакомые до боли отклеившиеся в углах комнаты обои, скудный интерьер, снова упал головой об плоскую и мятую подушку с тихим стоном.       Веки расслаблены, устремлены на потолок, а взгляд все равно какой-то пустой. Губы засохли и покрылись корочкой запекшей крови в уголках губ. Несмотря на, казалось бы, неприятное пробуждение, из него невольно вырвался выдох облегчения и нервная ухмылка. Он закрыл лицо руками, вытирая неприятную влагу с лица. Его плечи заметно расслабились, когда жар его тела постепенно спадал от прохладной комнатной температуры. Руки безвольно упали вдоль тела на помятую простынь, после того, как он отогнал с лица гримасу отрешенности, словно еще не до конца проснулся. Облизнув шершавые губы, Этил ленивым махом руки смахнул с щеки прилипшие черные пряди волос.       Он забыл, что ему снилось, но одно знал точно — к лучшему, что он этого не помнит. Иначе ему бы снова пришлось несколько минут ворочаться в кровати, сжимая пальцы ног до спазмов в ногах, а сам сон не покидал бы его всю дорогу до Академии.       В этот раз Этил легко заставил себя встать со скрипящей кровати, свесив босые ноги на ковер с разлохматившимися краями, вытоптанным, сплюснутым ворсом. Полностью встав на ноги и автоматически накинув на голый торс поношенную отцовскую кофту, что всегда висела на спинке деревянного стула, Этил поплелся к двери. Относительно не потрепанная жизнью дверь, —отец поставил накануне, пока Этила не было дома, — открылась с тихим скрипом, а хозяин маленькой комнаты вышел в коридор.       Ноги сами понесли его в сторону ванной. Меньше десяти шагов и Этил уже видит себя в зеркале при тусклом свете.       Горлышко кофты слегка сползло на плечо, обнажая обгоревшее правое плечо. Взгляд то и дело, всегда, словно видя впервые, цеплялся за уродливую картину — то, что для Этила длилось сравнимо бесконечности, но на деле лишь пару секунд молчаливой тишины, где слышалось только умеренное дыхание черноволосого и тихий стук капель с протекающего крана.       Этил хмыкнул, отвел взгляд обратно на свое отражение лица в зеркале, небрежно перекинув черные волосы на правое плечо, скрывая шрам как за черным водопадом волос и принялся за утреннюю рутину. Он не копошился долго — добротно облил лицо холодной водой и грубо повел зубной щеткой по зубам. Перед тем как выйти, Этил последний раз посмотрел на свое лицо исподлобья, слегка сгорбившись над раковиной.       —Черт, —тихо пробубнил себе под нос Этил, —сколько я еще буду делать вид, что наша встреча не состоится завтра?       Этил выпрямился, посмотрел на свою правую ладонь и оттопырил огрубевшие пальцы, а затем с силой сжал, оставив на ладони следы полумесяца. И он не мог отрицать того, что это впервые, когда он искренне рад этому. И это пугает его больше, чем он хотел бы признать.

«Мне так хочется увидеть его снова. Услышать, как его прежний шепот мне на ухо становится криком. Мучительным, болезненным криком.»

      Этил так бы и продолжил стоять у раковины, кусая щеки изнутри, если бы не настойчивый стук в дверь.       —Этил? —Приглушённый дверью голос матери заставил Этила слегка вздрогнуть, выдернув его из транса.— Завтрак уже давно готов…       Этил открыл дверь почти сразу же, а на пороге его встретила Момо, с собранными волосами в низкий хвост, одетая в просторную тунику и юбкой до щиколоток. Она сначала приоткрыла рот, чтобы что то сказать, но ее настроение быстро поменялось: женщина одарила Этила мягкой улыбкой, но все также смотря на сына с какой-то тоской. Ее рука плавно потянулась вверх и заправила его некоторые влажные пряди волос за ухо, открывая чистое лицо красноглазого.       —Уже завтра тебя не будет дома, —скорее для себя пробубнила под нос женщина, неосознанно водя тонкими фалангами пальцев по тонкой коже Этила. Когда она опомнилась, ощутив на себе пристальный взгляд сына, поморгав несколько раз, Момо спрятала худые кисти рук за спиной.       —Говоришь так, будто я больше никогда не вернусь домой, — просунулся мимо матери и тяжелыми шагами пошел в сторону кухни, откуда доносился едва уловимый нюхом запах.       Босыми ногами Этил ощущал прохладу и неровность деревянного пола. Осторожно переступив высокий порог, Этил сел за невысокую табуретку, уперевшись локтями об потертый стол с разводами на толстой прозрачной клеенке.       На столе лежала неглубокая тарелка, а рядом палочки для риса. Этил молча поглощал скудный завтрак из пресного риса, прислушиваясь к посторонним звукам. Момо вновь копошилась рядом, иногда оглядываясь через плечо на черную макушку сына, который сгорбился над своей тарелкой, позвякивая палочками об края керамики.       Женщина быстрым движением рук открыла шкафчик, доставая оттуда что-то, сжимая в ладони. Ее губы расползлись в вялой улыбке, когда она повернулась лицом к твердой спине Этила и пересекая их расстояние в два шага, осторожно, чтобы не потревожить его, коснулась его плеча. Этил на мгновение замер, а затем боковым зрением обвел сначала ее руку на своем плече, а затем и позолоченную медаль с гравировкой цифры «1».       Брови Этила сначала поползли вверх, а затем медленно опустились, образовывая две морщинки на переносице.       Лицо Момо вытянулось, заметив неоднозначную реакцию сына.       —Что-то не так? —Поинтересовалась она.—Эта медаль…       —Почему она у тебя? —Этил определенно помнил, что выбросил и оставил эту треклятую медаль в больничной палате. Его взгяд снова поднялся выше, смотря теперь на растерянное выражение лица матери.       —Мне… Мне передал ее твой классный руководитель, —Момо выпрямилась и погладила большим пальцем поверхность медали. Ее глаза слегка сощурились, а губы сомкнулись в тонкую линию. Большой палец осторожно обводил контур цифры «1», —знаешь, как только я увидела во время эфира, как тебя уносят на койке с места соревнований, я перестала смотреть сам эфир. Я сразу поехала к тебе и мне было все равно, займешь ли ты призовое место, каким ты будешь в списке.       Из ее горла вырвался дрожащий выдох, глаза плотно закрылись. Она будто о чем-то размышляла, прикусив кончик языка до тех пор, пока ее рука, что так плотно сжимала круглую медаль плавно разжалась. Этил только моргнул на звук упавшего предмета из ее рук, не отводя взгляд от ее закрытых век.       —Когда я увидела тебя, я ни о чем другом не могла думать, кроме того, чтобы уговорить тебя оставить всю эту затею с геройством позади, —ее дрожащий голос отдавался эхом, смешиваясь со звоном в ушах Этила.       Он не отводил взгляд, даже больше не моргал, одной рукой держась за край табуретки, а другой — за угол стола. Стоило только ей слегка приоткрыть глаза, как по впалой щеке потекла слеза, оставляя после себя след. Этил за несколько секунд успел пожалеть и о существовании этой медали, и о своих словах.       —Эрган, —Момо обратилась к Этилу, протянув свои руки к нему, —оставь все это, —ее ладони настойчиво легли на его напряжённые скулы лица, словно заставляя его смотреть на нее и прислушаться к ней, —если с тобой еще что-то случится, я не переживу.       Пересохшие, бледные губы Этила дрогнули в немом ответе. Он потерялся в сомнениях. Вот так, смотря на лицо той, по которой он так скучал, и той, о чьем голосе он думал каждый раз, когда он был подле Шигараки, хотелось ударить себя за то, что он не замечал: вечно устремленный на него неуверенный, уставший и измученный взгляд, который без слов кричал «я боюсь.»       Этил отвёл взгляд в сторону низкого, гудящего холодильника в углу кухни.       —Подожди еще три года. —Этил сказал это так ровно и без колебаний, что у него у самого свернулись все внутренности от этого, на первый взгляд, равнодушного ответа.       Женщина вгрызлась зубами в нижнюю губу, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на крики. Ее руки неторопливо сползли с щек Этила на плечи, оставив после себя шекочущее ощущение.       —Не нужны нам никакие деньги. Ни папе, ни мне, ни тебе, если ты этого не хочешь. — Сиплым голосом, будто после долгих истерик и криков, Момо перешла на хриплый шепот. —Твой папа ведь изначально всю эту ерунду с долгом затеял только из-за тебя, но как же все так обернулось...       Этил ощутил, как тяжесть упала на него. В буквальном смысле. Момо с глухим стуком опустилась на чашечки колен, чувствуя, что не в состоянии стоять на ногах. Ее худые руки естественным образом обвили твердую шею Этила, а спина ее согнулась так, будто ее тянули вниз цепи.       Ее вспотевший лоб уперся ему прямо в грудь над сердцем, сжимая и разжима края горлышка кофты на нем.       Бесконечно повторяющийся, гнилой до глубины души образ. Вид, от которого всегда хотелось отвернуться. Мельтешащее перед глазами жалкое обличье того, чье имя Этил бессвязно бормотал каждый свой кошмар. Тот, кто чувствительно бил поддых, не соизмеряя силу удара.       Ты можешь быть бесконечно преданным ему, с затаённой ненавистью стоять перед ним в очередном спектакле «хозяин и пес». Подавлять желание зарычать, скрывать свои клыки. Принимать каждый поцелуй — небрежный, жадный, мокрый, чтобы затем снова, смотря ему в глаза, видеть лишь одну дорогу в один конец.       Точно также, как заключенный, приговоренный к смерти, любит смотреть в небо. Как глухой представляет о том, как его уши ласкали бы щебетание перелетных птиц. Как тонущий человек, что жаждет сделать глоток воздуха.       Так и Этил, ненавидящий звук женского плача, застывает в отвращении, чувствуя, как холодные руки отчаянно обвивают его шею подобно лианам. И этот холод рук пробирает до костей.       —Мам, —наконец вырвалось у него из зудящего горла, — я ведь уже говорил.— Его руки поползли вверх, накрывая острые плечи матери своими ладонями.— Это моя мечта.       —Кого ты обманываешь? Меня, свою маму? Я ведь знаю тебя лучше всех.

«Нет, не знаешь. Ты ничего не знаешь.»

      —Я уже давно все решил.— Скрипя зубам сказал Этил, пытаясь осторожно отодрать от себя Момо.       —Тогда что ты от нас скрываешь? —Ее лицо исказилось в гримасе недоумения.— Я… Я боюсь за тебя, Эрган. Как только ты поступил в Академию Юэй, ты сам на себя не похож. Где мой мальчик, который любил помогать мне на кухне, пил со мной чай по вечерам и ждал папу с работы?       —Прекращай уже, мне ведь не пять лет!       —А вдруг ты вообще больше не придешь? Вдруг ты…—Она не договорила. Не смогла, испугавшись собственных мыслей, отдернула руки как ошпаренная, накрывая ими свои поддграгивающие губы.       Какие только слова в ее голове не промелькнули за долю секунды. Но решив в итоге воздержаться, она плотно сжала челюсть, держа язык за зубами.       Хмурые, сведенные к переносице брови Этила, образовавшие на его юношеском лице глубокую морщинку, поползли вверх. Слова матери поразили Этила куда глубже, чем она могла бы предположить. Сама того не понимая, она заставила в его голове пронестись тем мыслям, от которых у черноволосого пульсируют виски и стынет в сердце.       Когда запально кричал, царапая и срывая пересохшую глотку до крови, захлебываясь в собственной. Размытым взглядом цепляясь за того, кого так озабоченно хотел убить. Вглядываться в пустые, красные глаза тирана. Видеть в его остекленевших глазах свое отражение. Слушать его жалобное нытье. Подчиняться его воле. Требовать от него ответ всего на один—единственный вопрос. Когда глаза наполнялись бессильной солёной влагой от несправедливости.       Стоило только Момо громче всхлипнуть, плотнее сжать тонкую ткань, Этил чаще заморгал и облик безвыходно сгорбившейся пополам матери напоминал скорее труп, словно тяжкая ноша, напоминание, груз на его сердце. Несгибающиеся пальцы своевольно — по особенному мягко, — обхватили угловатые плечи Момо, принуждая ее выпрямиться, и прильнуть к материнским обьятиям, подобно ребенку, который пришел жаловаться маме, что его обидели.

«Вспомни, ради чего ты снова открыл глаза. Вспомни день, когда ты остро ощутил боль от потери. Вспомни день, когда ты, уже умерев однажды, снова открыл глаза. Как ты страшился закрыть глаза хоть на мгновение, упиваясь видом свисающих лиц родителей, беззаботно улыбающихся над твоей кроваткой. Как тянулись вверх твои неокрепшие руки.»

      —Я отчислюсь…—Слова Этила резко разрубили тишину тесной кухни, заставляя Момо мгновенно распахнуть глаза. Видя в ее глазах неозвученный ею вопрос, Этил продолжил. —Я уйду. Но только после окончания летнего лагеря.       —Хорошо… хорошо. —Хоть это и не тот ответ, который она хотела услышать от него, и все же, это дало ей надежду.— Обещай, что с тобой ничего там не случится.

«Я не знаю. Я не могу ничего обещать».

      —Угу.

«Прости».

      Этил выдавил из себя слабое подобие улыбки, чувствуя, как дается ему это с трудом. Уголки губ дрожат, медленно поднимаясь вверх.       Момо покашляла в кулак, встала и вытерла рукавом туники свои мокрые щеки. Этил молча развернулся обратно к своей тарелке, глядя на остывший рис. Аппетит пропал. Черноволосый поежился, чувствуя, как по телу прошлась неприятная волна мурашек.       Момо, практически не издавая шума, мельтешила по кухне — то подойдет к раковине, отпив воды; то снова подойдёт к столу, молча убирая со стола лишнюю посуду; быстренько схватит медаль с пола и снова «надежно» спрячет в шкафу с кастрюлями, на что Этил только покосится, решив не поднимать снова шум из-за этой мелочи.

«Раньше я никогда не думал, что смогу убрать руки, закрывающие мне глаза. Но мне всегда было интересно, «что» я для него. Обманчиво нежные прикосновения, играющие с чувством смерти. Лестный, горячий шепот на ухо. Давление и неподдельный жар его тела, прижатого к моему. Волна мурашек по всему его телу от моего каждого постыдного звука. Очевидное желание контроля, подчинения, точно как человек, посадивший пса в ошейник. Как пташку, перышко за перышком, лишая ее крыльев, оставляя только уродливые, голые обрубки».

      И тот день. День, который ничем не отличался, кроме необычно интенсивной потребности тирана в нем.       Этил прекрасно помнил, как жгло горло, а глаза болели так, что он не мог оставить их открытыми.       —Давай запечатлеем это уродство глубоко в наших телах. —Выбор без выбора.       Только лишь на мгновение, открывая глаза и случайно ловя помутневший взгляд безумца, Этил показывает, что он против: нарочно сильно хмурится, расширяя крылышки ноздрей. Но это остается незамеченным. Исчесанное лицо расплылось в улыбке, а глаза закрылись в экстазе, смешивая их дыхание.

Эта наглая.

      —Этил…—Улыбка, с которой Шигараки каждую проведенную вместе ночь прижимался к Этилу.

Высокомерная.

      Улыбка, встречающая обкусанные губы Этила ленивым поцелуем.       И это уродство, Этил чувствует, что, да: оно действительно осталось глубоко в нем, пустив свои корни. И сколько не бейся, сколько не отрицай, как бы не горел некомфортный комок отвращения в груди — он снова выбрал Шигараки.