Promise (Reprise)

      Акутагава сразу почувствовал неладное.              За все годы, что Дазай был его наставником, тот ни разу не позволил себе опоздать на тренировку, и всегда приходил ровно в назначенное время, — ни минутой раньше, ни минутой позже.              Но сегодня Дазай впервые опоздал, и когда через несколько минут он всё ещё не пришёл в мрачный подвал, где Акутагава давно уже его ждал, тот мгновенно понял, — значит, произошло что-то плохое.              Акутагава, не теряя времени, тут же пошёл его искать по всей базе Портовой Мафии. Он быстро обходил один кабинет за другим, в которых Дазай мог бы быть, но нигде его не находил. Акутагава взволнованно сглатывал слюну каждый раз, когда очередной кабинет снова оказывался пустым, и его сердце обуревал ужасный страх, что он может Дазая больше никогда не увидеть.              А такое вполне могло быть, — все мафиози давным-давно знали про склонность Дазая к совершению самоубийства, как знали и о том, что у него было уже немало попыток.              Но спустя пару минут Акутагава нашёл его в уборной Портовой Мафии, — когда он с размаху толкнул дверь в неё, то увидел Дазая, который сидел на полу, устало привалившись спиной к бортику ванны и откинув тяжёлую голову назад. В его глубоко разрезанных по локоть кровоточащих руках блестело серебристое лезвие, точно, как в его почти погасших глазах — предсмертный азарт.              Акутагава испуганно застыл на месте, не в силах пошевелиться. Его хватило только на то, чтобы ошеломленно прошептать:              — Дазай-сан…              Дазай медленно поднял голову и уставился в него туманным взглядом, и его тёмные мутные глаза не могли ни на секунду сфокусироваться на шокированном лице Акутагавы.              — Я знал, что ты придёшь, — тихо усмехнулся Дазай. Конечно же, он всё рассчитал именно так, чтобы люди вовремя заметили его отсутствие и успели его спасти из цепких лап смерти.              Дазай жалел только об одном, — что не может как следует рассмотреть обезображенное ужасом лицо Акутагавы. Ведь именно оно было одной из главных причин, почему он решил вынуть наружу свои вены. Он хотел увидеть страх в чужих глазах за свою жизнь, почувствовать себя хоть ненадолго важным и нужным, и, увидев, как его изо всех сил пытаются вернуть обратно на этот свет, ощутить, что за него всё ещё беспокоятся и волнуются.              Дазай всё время существовал с мыслью, что его жизнь в размахе вселенной не имеет никакой ценности, и с очередным прожитым бессмысленным днём он всё глубже убеждался в том, что она не стоит того, чтобы её жить. Она ничего хорошего не могла ему предложить, а самому взять хорошее у него не хватало никаких сил.              А после очередной попытки самоубийства, которая благодаря кому-то оказалась безуспешной, ему некоторое время хотелось продолжать жить. Ведь другой человек, оказавшийся его спасителем, позволял Дазаю ненадолго ощутить жажду жизни и почувствовать себя не таким пустым.              Он ненадолго придавал его ничтожной жизни жалкий смысл.              Акутагава всё не мог прийти в себя от увиденной страшной картины, — он с ужасом взирал на закатанную до локтей белоснежную рубашку Дазая, которая вся была испачкана багровым, и на его чёрные брюки, по которым тёмная кровь, словно огненная лава, беспрепятственно стекала прямо на пол.              Акутагава оказался в не силах сдвинуться с места, он только и мог, что тихо вымолвить:              — Дазай-сан… Вы в порядке? — взволнованно спросил он, и стал встревоженно смотреть то на окровавленные запястья Дазая, то на его побледневшее лицо, которое открыто смеялось, бесстрашно глядя в холодные глаза грядущей смерти.              — А как ты думаешь, Акутагава-кун? — иронично ответил Дазай и притворно улыбнулся уголками обескровленных сухих губ. Вот только тон его голоса вовсе не казался радостным, и его едва разомкнутые губы и заплетающийся язык вселяли в душу Акутагавы непритворный страх. Наигранное веселье царапало по ушам Акутагавы, совсем как вспоротые вены — ранили его взгляд.              После его слов Акутагава отошёл от шока, пришёл в себя и начал судорожно соображать, — если Дазай всё ещё мог с ним разговаривать, значит, его точно ещё можно спасти… И для этого всего лишь понадобятся бинты.              Акутагава тут же вскочил с места, и побежал прямиком к лазарету, — только там их можно было найти.              Он мчался туда, не чуя ног, и те громко ступали на пол в такт его обезумевшему сердцу. Его пылающие лёгкие горели огнём, и он страшно задыхался, не выдерживая такую скорость бега. Левый бок Акутагавы будто пронзало острым ножом, но он упорно гнал себя навстречу спасению Дазая. Какое значение имела его боль, если Дазаю было в тысячу раз больнее?..              Наконец, Акутагава донёсся до лазарета, одним махом распахнул его двери, схватил охапку бинтов из застеклённого шкафчика, с грохотом захлопнул его, и побежал обратно к Дазаю.              И когда он вернулся, — нет, залетел, — в уборную, едва не споткнувшись о полы своего плаща, он увидел, что совсем обессилевший Дазай сполз по бортику ванны ещё ниже, оказался у её подножья и почти утонул в луже своей крови. Акутагава тут же упал на колени перед Дазаем, больно ударился ими о скользкий кафель, и подрагивающими руками принялся перевязывать его истерзанные запястья.              — Держитесь, Дазай-сан… Сейчас вам станет лучше… — взволнованно шептал он, пока колдовал над его ранами. Акутагаве было ужасно страшно за Дазая в эти жуткие минуты, и его разорванное сердце сходило с ума от одной только мысли, что Дазай может умереть прямо у него на глазах.              Он держал его измученные руки в своих и накладывал один крепкий жгут за другим, пока Дазай подрагивал от предсмертного холода и находился на грани обморока. Ладони Акутагавы сильно тряслись от безумного волнения и от дикой боязни не успеть его спасти, он сам себя подгонял, чертыхался себе под нос и старательно перевязывал истерзанную кожу.              Он не мог позволить себе потерять Дазая, ведь это означало, что он потеряет и себя тоже.              Акутагава изо всех сил прижимал бинты к его вскрытым венам, и Дазай сдавленно шипел от боли, всячески старался улизнуть от целительных прикосновений и противостоять своему спасению. Но Акутагава настойчиво продолжал накладывать давящую повязку, — он делал всё по-своему, вопреки его желанию распрощаться с этим светом.              Наконец, когда из-под бинтов перестала выступать хлещущая кровь, все раны оказались туго перевязаны и дело было сделано, Акутагава смог вздохнуть с облегчением. Но совсем скоро он заметил, что упустил из виду маленький окровавленный кусочек кожи, — он не покрыл его повязкой, и тот продолжал медленно истекать багровым.              Тот выглядел так заманчиво, что Акутагава не удержался и позволил себе маленькую слабость после испытанного страха. Он осторожно приник мягкими губами к израненной коже — настолько нежно, насколько только возможно, — и начал слизывать своим шершавым языком горячую кровь. Акутагава услышал рваный вздох сверху, — Дазаю явно было больно, — но он всё равно продолжил целовать его истерзанное запястье и пачкать бледные тонкие губы в тёмной крови.              И Дазай позволил ему проделывать с собой такое, ведь ему было, в общем-то, уже всё равно на то, что с ним вытворят люди и эта проклятая жизнь. Он испытывал лишь смертельную усталость от осознания, что из-за Акутагавы ему придётся дальше жить.              Вспарывая свои вены, он жаждал почувствовать боль вместо привычной пустоты, и таким образом хоть ненадолго убедиться в том, что он всё ещё жив. Но сейчас он бесконечно жалел о том, что он и правда по вине Акутагавы остался жив.              Какой был прок от того, что спасли его бренное тело, если его проклятую душу было уже не спасти?..              Тем временем Акутагава совсем потерял голову, вошёл во вкус и уже не мог остановиться: он бесконечно целовал изящное запястье, будто стараясь своими ласковыми касаниями губ убедить Дазая в том, что он ещё нужен здесь и горячо любим, и будто пытаясь своей неисчерпаемой нежностью заставить его продолжать жить.              Акутагава в прямом смысле зализывал раны Дазая, пока всё, что тот делал в ответ — наносил ему новые травмы, истреблял его душу страхом и убивал своим пренебрежительным молчанием. Но в такую страшную и судьбоносную минуту поведение Дазая для Акутагавы не имело никакого значения, и он старался не обращать на него никакого внимания.              Ведь он не хотел, чтобы из-за него Дазай, преодолевая страх, нанёс себе последнюю травму и в этот раз замолкнул навечно.              Дазай был его причиной и смыслом, и если тот покончит с собой, то и ему больше не будет здесь места. Он не мог позволить себе лишиться единственного человека, который удерживал его от смерти.              — Всё будет хорошо, Дазай-сан, — прошептал Акутагава одними губами, испачканными в крови, и с неприкрытой нежностью приложился мокрым лбом к его перебинтованной руке.              Вот только человека, который давно и глубоко внушил себе то, что он не должен жить, почти никогда ни в чём не убедишь.              — Откуда тебе знать? — невесело фыркнул Дазай, и впервые смог посмотреть на Акутагаву осмысленным, сосредоточенным взглядом. В пустые слова и нелепые заверения он давно уже не верил, — не было ничего смехотворнее, чем слышать их человеку, который повстречался с адом уже на этом свете.              Вся его никчёмная жизнь давным-давно оказалась разрушена, он считал своё существование досадным недоразумением, и видел в смерти избавление от всех мучений и истинное освобождение. И ничто не было способно заставить его отказаться от своих намерений и изменить своё мнение.              — Я сделаю всё, чтобы так оно и было, — поспешил убедить его Акутагава, и поднял на мертвенно бледное лицо Дазая твёрдый стальной взгляд, полный незыблемой уверенности.              И Дазай, заглянув в его непреклонные глаза, понял, что так всё и будет, — Акутагава порвёт все свои жилы и приложит все свои усилия, чтобы сдержать своё пылкое обещание и попытаться сделать его счастливым.              Акутагава сделает всё ради того, чтобы Дазай продолжал существовать на этом свете, а если у него не получится — он сам перестанет быть на этой опустевшей планете. Ему не нужна была эта бесполезная жизнь, если в ней не будет самого любимого человека.              Дазай прочитал всё это в его отчаянном взгляде и безнадёжных глазах, которые смотрели на него, как на единственный смысл в жизни, которой он совсем не дорожил, и считал себя в ней лишней.              Дазай видел в его непоколебимом лице безграничную и слепую веру в свои силы, но он не стал его ни в чём разубеждать и не стал ничего ему говорить, — Акутагава и сам очень скоро поймёт, что почти нет никакого смысла спасать тех, кто не хочет жить.              Глубоко раненый всегда найдёт причину, по которой он захочет уйти.              Глубоко раненый всегда повторит попытку, и его можно не успеть спасти.              Узнать об этом Акутагаве только предстоит.