Вылазка

Небо, затянутое плотным серым одеялом облаков, лениво просыпается. Сквозь пелену туч еле пробиваются первые робкие лучи солнца, слабо озаряя свод. Небо, словно стыдясь своей серости, постепенно меняет цвет, пробивая и окрашивая в бледно-желтый полосочки у самого горизонта. Все еще царит полумрак. Мокрая от лёгкого тумана трава, блестит в предрассветном сумраке. В воздухе витает запах свежести, сырой земли и сигаретного дыма. Жильцы лагеря понемногу вставали, настало утро, а значит и очередная вылазка, очередная «охота». Паша уже не боялся стрелять в животных, потому что, как говорил Бачо, они спасают их от голодной или радиационной смерти, ведь четвероногие братья наши меньшие уже обречены. Но отсутствие страха не компенсирует постоянные навязчивые мысли о том, что над ними всеми нависает смертельная угроза облучения, что на его руках кровь беззащитных и невинных, от чего Паша и перманентный стресс стали неразлучны. С каждым новым выстрелом гнетущий голос в голове все чаще повторял: «ты убийца», а с каждым новым днем, проведенном в военном лагере, становилось все невыносимее для еще «зеленого» механика, явно не готового к таким потрясениям судьбы. Теперь Паша понял зачем привозят так много водки и почему все с самого утра ходят поддатые. А как ещё хотя бы на чуть-чуть заглушить тяготящие душу мысли, когда сигареты уже не помогают, выкуриваются слишком быстро и на автомате? Вот и сейчас, за завтраком перед «охотой» Паша пьёт водку, сразу с горла, глоток за глотком неприятно обжигает пищевод, а после пустой желудок. Паша не ел в лагере утром, не мог и не хотел, зная куда пойдёт после. Он не представлял, как будучи сытым смотреть в глаза голодным и истощенным животным, как убивать их, а после без тошноты и со спокойной душой двигаться дальше. Бачо лишь иногда беспокойно поглядывал в сторону парня, но ничего не говорил. Не мог возразить ничего против, потому что сам был таким же молодым, когда отправился в Афганистан и знал, как тяжело даётся их работа в столь юном возрасте. В этот раз группа отправилась зачищать прилесок возле очередного покинутого населённого пункта. В последнее время они больше обходили дома, забывая прочесывать парки и леса, ведь помимо диких животных, некоторые домашние или дворняги могли сбежаться сюда в поисках пищи. Взяв припасы, мужчины решили разделиться: Гаро шёл в обход по периметру территории, а Бачо и Паша шли вглубь леса. Сегодня Павел был растеряннее обычного, пробирался неаккуратно, наступал на сухие ветки с громким хрустом, чем распугивал живность, в общем ненамеренно, но мешал делу. Бачо удалось выцепить взглядом и пристрелить несколько некрупных зверьков, а в остальном «охота» шла совсем неважно. И вместе с раздражением ситуацией в Бачо постепенно нарастало беспокойство за младшего товарища. Паша вёл себя совсем отстраненно и был сам не свой, весь день пребывая в размышлениях и загонах. Но за них работу никто выполнять не будет, а значит надо двигаться дальше, несмотря ни на что. Так они углублялись в заросли, а Паша шёл чуть впереди, все так же витая в собственных мыслях. Как вдруг его резко и совершенно неожиданно возвращают обратно в реальный мир, отдергивая назад за воротник гимнастерки и заставляя парня подавиться воздухом. Паша упирается спиной в чужую крепкую грудь и оборачивается с вопросительно-возмущенным видом, но натыкается на сердитый и мрачный взгляд Бачо и сразу робеет. Тот суровым генеральским тоном произносит: — Смотри под ноги. Проследив глазами в сторону, куда смотрел мужчина, Паша замер, затаив дыхание и потеряв дар речи. Прямо в шаге от него лежал раскрытый охотничий капкан, немного присыпанный сухой листвой. Его спасли буквально за мгновение до того, как случилось бы непоправимое. Паша одновременно был благодарен, и крайне смущён. Хоть он только что чуть серьёзно не покалечился, он сам не знал почему, но в данный момент его сильнее волновало чужое горячее дыхание, опаляющее шею, и тепло крепкого тела, которое поддерживало Пашу, словно нерушимая стена, особенно, когда у него подкосились коленки. Только вот сам молодой человек уже не знал от чего именно: от выброса адреналина или накатившей волны стыда. Почувствовав, как Пашу потряхивает, что тот еле стоит на ногах, и списав это на мандраж, Бачо перехватил его левой рукой поперёк пояса, сильнее прижимая к себе. А правой рукой поднял крупную обломанную ветку, с силой тыкая ей в центр установки, после чего она схлопывается с противным хрустом. Паша жмурится, голова отказывается работать, грудь сбивчиво вздымается от того, что дыхание никак не хочет приходить в норму, а в ушах стоял гул от того, как часто-часто забилось сердце. Судорожный выдох парня не остался незамеченным, поэтому за ним последовал вопрос: — Ты в норме? – хрипловатый голос прозвучал над правым ухом Паши, от чего все его отчаянные попытки взять себя в руки пошли к чёрту. — Д-да, конечно. – вышло как-то неуверенно. Мужчина поднял взгляд на небо – нависали грозные тучи. — Давай возвращаться, скоро польёт. Идти сможешь? «О боже, – подумал Паша, он до сих пор держался за крепкую руку мужчины на своей талии, как за спасательный круг, –черт». — Да-да – выпаливает он и пытается освободиться из-под чужого предплечья. Однако дождь застал их до того, как они успели вернуться к грузовику. Крупные ледяные капли сплошным потоком срывались высоты, заставляя одежду моментально мокнуть и неприятно липнуть к телу. Вдали послышались резкие раскаты грома, словно сама мать-природа надрывно кричала и роняла слёзы боли за каждую хрупкую жизнь, которую погубила эта катастрофа. Бачо ускоряя шаг, направлялся к выходу из прилеска, а Паша, натыкаясь то тут, то там на корни деревьев и камни, еле поспевал за товарищем. Промокшие и усталые, они прибыли в лагерь, условившись, что раз Гаро единственный не попал под дождь, то пойдет отчитываться о результатах сегодняшней «охоты». Ливень усиливался, барабаня по брезенту палаток, заглушая привычный гул голосов и шум внешнего мира. Вокруг царила суета: кто-то тащил ящики с припасами в укрытие, кто-то пытался разжечь костёр под навесом, но Паша и Бачо, не сговариваясь, направились прямиком к своей палатке. Внутри было сыро, пахло влажной землёй и дымом, но это был их скромный угол, их убежище от всего, что творилось снаружи — и в мире, и в их собственных головах. Паша, всё ещё дрожащий от пережитого в лесу, бросил снятый подсумок в сторону и плюхнулся на койку, уткнувшись лицом в ладони. Сердце всё ещё колотилось, а перед глазами мелькал тот проклятый капкан, готовый сомкнуться на его ноге. И тепло Бачо — его рука, его дыхание, его голос. Паша мотнул головой, пытаясь отогнать эти мысли, но они, словно назойливые мухи, возвращались, обжигая щеки стыдом и чем-то ещё, чему он не хотел давать названия. Бачо, стряхнув воду с волос, молча присел рядом, так близко, что их колени почти соприкасались. Он достал фляжку из нагрудного кармана, отвинтил крышку и протянул Паше. Тот, не глядя, сделал глоток — водка обожгла горло, но на этот раз это было почти приятно, как якорь, возвращающий его в реальность. Бачо забрал фляжку обратно, сделал глоток сам, а затем, неожиданно для Паши, положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую, надёжную. — Ты сегодня был не в деле, — голос Бачо звучал низко, с лёгкой хрипотцой, но не осуждающий. — Что с тобой? Паша сглотнул, чувствуя, как жар от чужой ладони распространяется по коже, даже сквозь ткань формы. Он не знал, что ответить. Сказать правду? Что он тонет в собственных мыслях, что боится не только капканов, но и самого себя, своих чувств, которые всё чаще выходили из-под контроля, когда Бачо был рядом? Или промолчать, как всегда? — Я... — начал он, но голос предательски дрогнул. — Просто устал. И... спасибо. За сегодня. Бачо хмыкнул, но руку не убрал. Вместо этого он слегка сжал пальцы, и Паша почувствовал, как его сердце снова пропустило жалобный стук. Дождь снаружи всё лил не переставая, превращая мир за стенами палатки в сплошной фоновый шум, будто они остались одни на свете. Бачо наклонился чуть ближе, и Паша, не успев подумать, повернул голову, встречаясь с его взглядом. Глубокие тёмные глаза смотрели внимательно, почти изучающе, но в них было что-то ещё — искра, от которой у Паши пересохло во рту. — Ты дрожишь, — сказал Бачо, и его голос стал ещё ниже, почти осязаемым. — Холодно? Паша покачал головой, но слова застряли где-то в горле. Он не успел ничего ответить — Бачо, будто решившись на что-то, притянул его к себе, медленно, но уверенно. Паша замер, чувствуя, как его собственные руки, словно сами по себе, легли на плечи мужчины. Их лица оказались так близко, что Паша мог разглядеть каждую морщинку, тень усталости на лице Бачо. А потом их губы встретились — Паша действовал сначала осторожно, почти нерешительно, но с каждым мгновением всё смелее, всё отчаяннее. Палатка стала их стеклянным шаром, под куполом которого не было ни аварии, ни охоты, ни капканов, ни голосов в голове, обвиняющих в убийстве. Только тепло, только руки, которые стягивали мокрую одежду, только сбивчивое дыхание и тихие стоны, заглушаемые шумом дождя. Они не говорили о том, что происходило между ними, не называли это никакими именами, просто делали то, что считали правильным.

***

Они лежали рядом под шум дождя, который, казалось, смывал весь мир за пределами их палатки. Паша смотрел в брезентовый потолок, чувствуя, как рука Бачо покоится на его груди, тёплая и тяжёлая, будто обещает лежать там всегда. Впервые за долгое время голос в его голове замолчал. Впервые он почувствовал, что, возможно, сможет выжить в этом аду — если Бачо будет рядом. — Завтра снова на охоту, — тихо сказал Бачо, но в его голосе не было привычной суровости. Только усталость и что-то, похожее на надежду. Паша кивнул, не отводя взгляда от потолка, сжал ладонь мужчины, чувствуя, как сердечко учащённо забилось о грудную клетку под весом чужой руки. Завтра будет новый день, новые выстрелы, новые капканы. Но теперь, кажется, у него было что-то, за что стоило держаться. То, ради чего стоило жить.