Песня для тебя.

Женька, ты помнишь то сумашедшее лето? Оно началось с того, что твой мотоцикл опять сломался. Он всегда ломался, твой мотоцикл. Мы больше с тобой чинили его, чем ездили на нём. Блин, запах мазута и бензина въелся в мою подкорку, как самый прекрасный запах на этом свете. Потому что нигде и никогда в жизни больше я не была так счастлива, как когда сидела возле тебя, на траве, у старого деревянного гаража — развалюхи, а ты, матюкаясь, снова разбирал и собирал своего верного железного коня, нашего любимого друга, ведь он был частью нашей с тобой команды, тот мотор. А я сидела на тëплой траве, слушала, как ветер шумит в ветвях огромной берëзы, и смотрела на тебя. Я знала каждую чëрточку на твоём прекрасном загорелом мальчишеском лице. Твои синие глаза были как прожекторы, они сияли, как два синих маяка, ужасно яркие. Я сгорала каждый раз, когда ты смотрел на меня этими своими синими звëздами. Женька, блин, у тебя были не глаза, — это и правда были самые настоящие звёзды. Я куда угодно пошла бы за ними. Я писала песни тебе, взахлёб, чувствуя себя проводом, через который пропускают электрический ток. И пела тебе их. Почти сразу, как напишу. Бежала к тебе со всех ног, чтобы ты мог быстрее меня услышать, еще одну мою песню про тебя. Боже, как это было важно, — чтобы ты знал. Я задыхалась, пока песня, написанная для тебя, — не была тебе спета. А ты всегда слышал. Женька, да мы всегда с тобой слышали друг друга. Тогда ещё не было сотовых повсеместно, и целыми днями вся деревня любовалась, как мы рыскали в поисках друг друга, потому что из-за домашних дел по хозяйству встречи наши были хаотичны. Ну, конечно, иногда ты просто приходил ко мне домой, и если меня не было, — ждал. Час или два. Ты умел меня ждать. А я всегда к тебе приходила. А ещё никто и никогда не слушал так мои песни. Ты весь как-то притихал, синеглазый мой разбойник, и лицо твоё приобретало такое задумчивое и… нежное выражение. Чистая и непрекрытая нежность. Её больше я никогда и ни у кого не видела. Такой, какой она была у тебя. Женька, к чему это я?! Просто я вчера проходила снова мимо дома нашего дяди Вити, который жил по соседству с тобой. Дом давно развалился, и яблоня, которая плодила такими вкусными ранетками, — разрослась, как баобаб, заняв царственно весь двор. И я остановилась, потому что увидела около твоего двора мотоцикл. Не тот, наш верный мотор, — другой. И это вообще было не у тебя, а у твоего соседа Антохи, этот мотик. И ты давно здесь не живëшь, я и не видела тебя столько лет. А ведь когда то я ощущала твоё приближение раньше, чем ты появлялся рядом со мной. Это было на грани мистики. Ну вот, ничего особенного, просто около Антошкиного забора стоял мотоцикл. И всё. Но я замерла на месте, потому что меня словно накрыло волной, цунами, и понесло в то сумашедшее лето. Женька, я написала тебе песню. Опять. Написала, и мне ничего не надо больше в жизни, — только чтобы ты её услышал. Как слышал меня всегда. Сердце моё, наверное, разорвëтся, потому что нет давно того Женьки, до которого я хочу докричаться. Нет, слава Богу, ты живёшь и здравствуешь, — но ты и сам уже забыл, какой был когда то. Я написала песню для того загорелого мальчишки с синими глазами — звёздами, для того, кто дышал со мной одним воздухом, и всегда знал, когда я скучаю по нему. Господи, как мне жить теперь на свете с этой неспетой тебе песней?! Женька, прошу тебя. Ради тех лет безоблачного счастья, ради того неба, что мы с тобой делили на двоих, словно хлеб, — только вернись ко мне на время, когда слушаешь эту песню. Только на эти пять минут, — стань тем мальчишкой, за которого я жизнь могла отдать. Только услышь эту песню, и всё. Больше мне ничего не надо в этой жизни. Я буду помнить тебя всегда. А ты уже не знаешь меня…