Заслужил

      Квентин Тарантино сидел в своём уже повидавшем не один фильм режиссёрском кресле, совершено позабыв про стаканчик тёмного крепкого кофе в своей руке, который начал остывать. Мужчина старался лишний раз не дышать и не двигаться. Всего один громкий вдох и вся прелесть тщательно проработанного кадра пропадёт. Что уж говорить о движениях — шуршание грубой ткани джинсовки уничтожит напряжённую донельзя атмосферу между актёрами в старом фермерском домике. Снималась одна из первых сцен фильма, где полковник Ланда ведёт допрос месье Лападита.       Когда Кристоф двигает руками, жестикулируя, слышны тихие, едва уловимые скрипы искусственной кожи от трения. Режиссёр фокусируется на этом звуке, абстрагируясь от всего другого. Даже диалог актёров доносится до него будто из-за стенки. В глазах то и дело мелькают вспышки от того, как лучи солнца отталкиваются от чёрной кожи пальто, оставляя на сетчатки яркие пятна. Погода сегодня им благоволит.       Тихо и крадучись Тарантино подходит к оператору. Режиссёр аккуратно касается его плеча, мягко велит отодвинуться от камеры. На маленьком экране массивной аппаратуры карие глаза видят серьёзное точёное лицо Вальца крупным планом. То что нужно, потрясающе. Внешность актёра прекрасна, именно то, что хочет видеть Тарантино в своём персонаже — полковнике Ланде. Эти глубокие синие глаза, этот мужественный квадратный подбородок. Кадр великолепен: угол, свет, цвета, будто сам господь Бог, в которого не верит Квентин, преподнёс ему эту замечательную картинку и этого мужчину. Дыхание режиссёра становится глубже, язык юрко проходит между сухих потрескавшихся губ, увлажняя. По спине бегут мурашки, а в животе становится тепло скручивается узлом.       — Мистер Тарантино… — раздался возле уха мягкий женский голос.       От неожиданности режиссёр вздрагивает и проливает некоторое количество кофе на ножку штатива камеры. Пару крупных капель попадают на его правую кожаную туфлю.       — Блять! — будто раскат грома ругательство прогремело в небольшой комнате домика.       Реплики актёров прерываются, все повернули головы в сторону режиссёра. Тот злобно сопит, маленькие тёмные глаза бегают то по бездарным рабочим, то по дорогущей аппаратуре, то по этому злосчастному стаканчику кофе. Чёрт, кадр был просто волшебный и теперь он испорчен! Второго такого не будет!       — Все вон! Вышли отсюда! — орёт Тарантино, глазами метая молнии в каждого своего подчинённого. Никто не спорит, люди быстро и покорно направляются к хлипкой деревянной двери домика. — Вальц, останься, — актёр смиренно садится обратно на стул и нервно поправляет чёлку.       Только после того, как за последним человеком закрывается дверь Квентин громко вздыхает. Он подносит пальцы к переносице и мысленно считает до десяти, успокаиваясь. Может в следующий раз каждый из них подумает дважды, стоит ли подходит к нему во время работы. Какие вопросы могут быть важнее съёмки его гениального фильма? Глаза открываются и он видит напряжённое лицо Вальца, который стряхивает с бедра несуществующий мусор. Бедный, ты не виноват в гневе. Тебе не стоит бояться, ты сделал всё прекрасно.       Медленными тяжёлыми шагами Квентин подходит к мужчине. Тот скромно сложил руки на коленях и ждёт, смотря щенячьим взглядом.       — Ты… — Тарантино специально делает театральную паузу, наслаждаясь видом милых несчастных глазок. Он указывает пальцем на Кристофа. Тот сложил брови домиком, готовый к гневной критикующей тираде, — ты великолепен!       Брови актёра ползут вверх в удивлении, поза становится менее напряжённой, с губ слетает вздох облегчения.       Квентин наклоняется к нему и хлопает его по плечу в подбадривающем жесте, с силой сжимая ладонь. Чёрная кожа пальто хоть и мнётся легко, но на ощупь груба, а небольшое, по сравнению с крупной рукой Тарантино, плечо твёрдо.       — И я не знаю, как тебя отблагодарить, — продолжает мысль мужчина.       — Гонорара и возможности работать с одним из лучших режиссёров мира, меня вполне устра…       Вальца грубо прерывает приложенный к губам палец, заставляя замолчать.       — Ш-ш… этого не достаточно. Этого чертовски недостаточно, Крис!       — Кристоф, — поправляет мужчина. Он не любит это сокращение.       — Кристоф, — исправлятся Квентин и переводит свой взгляд с непонимающих синих глаз актёра на свой палец, который всё ещё прижимает к тонким чужим губам. Палец медленно движется ниже, к волевому подбородку. А затем в бок, чтобы погладить острую линию широкой челюсти, — ты заслуживаешь большего, ты…       Слова кончаются. Квентин не способен словестно как-то ещё выразить всю степень своей огромной благодарности этому человеку, который в прямом смысле слова спас его фильм. Хотя… Точно!       На лице режиссёра расплывается хитрая улыбка, а в глазах загорается огонёк азарта. Мужчина начинает снимать с себя джинцовку.       — Я знаю, чего ты действительно заслуживаешь! — радостно выдаёт он.       Серая джинцовка падает к ногам Вальца и Тарантино аккуратно опускается на неё коленями. Возраст уже не тот, надо беречь суставы. Стаканчик с кофе ставится рядом на пол. Кристоф непонимающе хмурится, наблюдая за действиями режиссёра. Пальцы того разводят полы кожаного плаща в стороны и забираются под чёрную шерсть мундира.       — Что ты делаешь?!       — Собираюсь тебя отблагодарить. Сразу говорю, я новичок в этом деле. Раньше не приходилось отсасывать мужчине, но надеюсь, что тебе понравится.       От шока Кристоф столбенеет прижимая руки к груди, где через несколько плотных слоёв одежды ощущается усиливающийся стук сердца. В голове, как колокол, гремит только один вопрос: Какого чёрта? Он не верит, что происходящее — реально. А Тарантино тем временем быстро расстёгивает пуговицу на брюках и ловко вытаскивает из нижнего белья ещё вялый орган.       — Ну, погнали, — выдыхает Квентин, двигает рукой на пробу и изгибает запястье в разные стороны, изучающе.       Чужой член в руках ощущается… Странно? Вполне вероятно. Чуждо? Определённо. Отвратительно? Точно нет. Он мягкий и тёплый, кожа так нежна по сравнению с грубой ласкающей ладонью. И через неопределённое количество поступательных движений рукой можно почувствовать, как плоть становится более упругой и неподдатливой на изгибы. Из-под крайней плоти показывается розовая увеличенная головка, которая блестит от естественной смазки в лучах солнца. А потом она прячется, маня снова оголить и полюбоваться ею. Можно ли считать себя геем, испытывая такой интерес к чужому члену?       Накопив немного слюны, Тарантино без колебаний берёт в рот кончик органа. Нет тошноты, нет отвращения, только горячий кусок плоти фалической формы, с лёгким солоноватым вкусом, открывающимся при контакте головки с языком. Квентин закрывает глаза, представляя, как это смотрится со стороны. Картинка яркая, образы живые. Обострившиеся чувства осязания, обоняния и вкуса помогают сформировать детали от общих к более частным. А когда во время вздоха он улавливает нотки мускуса, то по спине пробегает дрожь, особенно отдаваясь в пояснице и тяжестью в паху.       Кристоф — в тёмной военной форме, которая идеально сшита по меркам, принадлежащих только ему. Квентин помнит ощущение дорогой шерстяной ткани под пальцами, когда поправлял актёру пиджак в кадре. Ему не нужно, чтобы всё было хорошо. Ему нужно, чтобы всё было идеально. А эта чёртова форма идеально сидит на таком идеальном человеке, как Кристоф. Когда Квентин впервые увидел Вальца в ней, то пожалел, что лично не одевал его в этот образ.       Сам же Тарантино — в обычной тёмной рубашке и джинсах не самой первой свежести. Он стоит на коленях, будто приклоняясь перед всей величественностью фигуры, сидящей перед ним. Член, который двигается между губ режиссёра, не добавляет этой картине пошлости. Нет, совсем нет. Эта деталь ракрывает его, как человека, готового на всё, ради искусства. Ведь сцена, которую видит Тарантино перед закрытыми веками, кажется ему такой чувственной и непревычной для него, но при этом способной раскрыть полковника Ланду с такой стороны, с которой Квентин его не раз представлял. Тогда было трудно развить эту мысль дальше, без чёткого визуального представления персонажа. А сейчас, когда у него есть Кристоф, когда он видит прямое воплощение своего детища в жизнь, он не может остановить поток мыслей. Но, никто к сожалению не поймёт его гений, если он попытается внести эту «откровенную» сцену в сценарий.       В желании добиться более бурной реакции и доставить другому мужчине больше удовольствия, Квентин убирает сложившийся обзор в ящик, до момента, пока не останется один. Он вспоминает приёмы из порнофильмов и личного опыта. Обвести языком кончик головки, нежно поддеть крайнюю плоть и ловко залезть туда языком. Хорошо, это должно быть приятно.       Кристоф издаёт грудной стон, но резко закрывает рот руками, боясь, что их услышат другие актёры и съёмочная группа. Квентин, как может, улыбается от этих звуков, так же старательно запоминая и откладывая их в своём мозгу. Эрекция, по ощущениям достигла своего пика и Тарантино выпускает её из-зо рта, разглядывая. Берёт уже влажный от слюны орган в руку и двигает ей, снова наблюдая за тем, как красная головка высказывает и прячется за крайней плотью. Она сияет ещё больше от смеси слюны и естественной смазки. В собственном паху снова отдаёт тяжестью и любимые джинсы сидят уже не так свободно, как обычно. Кто же знал, что делать минет мужчине приятнее, чем он думал.       Квентин отпускает орган и тот теперь стоит перед ним, не падая, но кося немного влево. На фоне чёрной грубоватой ткани бледный от основания, плавно переходящий в розовый к головке член выглядит гармонично и эстетически приятно. Он не большой, но и не маленький. Он именно такой, какой и должен быть… классический. Именно такой член получается, когда соблюдается баланс золотого сечения. Небольшая головка, которая натреть закрыта крайней плотью, утолщение обхвата в середине и уловимые лишь под определённым углом света и тени ветви вен. Квентин смотрит на это и понимает, что хочет запечатлеть этот образ. Но в сознании, просить на камеру он не имеет права.       — Чёрт, мужик. Ты идеален во всём, — Тарантино переводит взгляд с члена на лицо Вальца. Красное от смущения и возбуждения лицо, виски поддёрнуты тонким слоем пота, рот прикрыт руками, а в широко раскрытых глазах читается смесь шока, непонимания и даже капли страха. Режиссёр хмурится, актёр должен выглядеть не так в этот момент. Он должен наслаждаться этим актом благодариения, должен выглядеть властным. Сам Квентин Тарантино перед ним на коленях! — Убери руки и покажи мне всю сексуальность и доминантность на которую способен. Не сдерживайся. А если тебе противно, то сыграй удовольствие ради меня. Я хочу видеть страсть!       Тарантино снова берёт в руки член, высовывает язык и нежно постукивает по нему головкой. А затем плавно, на сколько способен, двигает головой. Внутрь, наружу, внутрь, наружу… Головка скользит между влажными покрасневшими от трения губами, сталкиваясь во рту с языком. Квентин чувствует им очертания уздечки, когда ласково обвивает орган языком. Наружу — головка полностью выходит, лишь кончик упирается в губы. Внутрь — Квентин заглатывает манящей горячей плоти чуть больше, чем в первые разы. Снова наружу, и так по кругу.       Желая оценить плоды своей работы карие глаза режиссёра поднимаются вверх. Взгляд синих глаз Кристофа не совсем осознаный, будто застелен лёгкой пеленой, как при алкогольном опьянении. Зрачки расширены. Его брови нахмурены, образуя две небольших, но глубоких складки между собой. Рот приоткрыт, грудь ритмично двигается от быстрых коротких вздохов. Стоит актёру увидеть, что режиссёр за ним наблюдает и между сухих от дыхания тонких губ быстро скользит язык, смачивая их. На лице Кристофа растягивается ленивая кривая улыбка — левый уголок чуть выше, от чего и морщины на щеке отчётливее. Верхние веки нависают, прикрывая глаза, но не закрывая их. В своих волосах Тарантино чувствует ладонь. Она проходится сбоку головы, задевает ухо, отчего режиссёр чувствует её шершавость и останавливается на затылке, перебирая в пальцах тёмные волосы. Квентин останавливается и ждёт, он держит упругий член у основания, упирается влажной головкой в свои красные губы. Это кажется вечностью, Кристоф решается на это движение так, будто от этого зависит его жизнь. И наконец Тарантино чувствует заветный и желанный толчок в затылок от чужой ладони. Движение слабое, еле уловимое, но для него оно отчётливо.       Снова член проникает в рот. Квентин двигает головой быстрее, осознавая, что в таком откровенном уединении они находятся достаточно долго для своих коллег по цеху. Он хаотично оглаживает худые бёдра актёра, пальцы трепещут от колючей шерсти брюк. Кристоф поддаётся ближе, от чего член проникает в рот немного глубже. Раздаётся тихий грудной стон наслаждения. Рука на затылке сжимает волосы режиссёра. Тарантино с силой хватает Кристофа за талию, притягивая себя ближе и заглатывая столько плоти, сколько может.       — Oh mein Gott! — не сдерживается и стонет актёр.       Челюсть начинает неприятно саднить от непревычной и долгой работы. Хоть и минет, на удивление, достаточно приятное занятие, но Квентин понимает, что начинает уставать. Колени и поясница отдают лёгкой туповатой болью от продолжительного пребывания в одной неудобной позе. Собственная эрекция противно сдавлена плотными джинсами. И вот он чувствует, как рука на затылке тянет его за волосы назад.       — Я близок… — тихо, на выдохе хрипит Вальц.       Тарантино отбивает его руку и продолжает всё так же, не сбавляя темпа сосать. Бёдра актёра дрожат, рука снова хватается за волосы Квентина, неприятно сжимая. Кристоф приходит к пику и как можно тише стонет. В глазах на несколько секунд темнеет, а уши закладывает. На языке режиссёр чувствует жидкость с солоноватым вкусом. Он проглатывает всё, старательно высасывая остатки из члена будто через соломинку.       Квентин отрывается от паха актёра, делает глубокий вдох и с облегчением садится. Язык скользит по влажным онемевшим губам. Староват он уже для таких трюков. Кристоф также глубоко дышит, стараясь успокоить бешенное сердцебиение. Несколько прядей выбились из идеальной причёски, прилипнув ко лбу.       Кряхтя, режиссёр поднимается на ноги, попутно прихватывая стаканчик с кофе. Вкус спермы оказался менее приятным, чем процесс её добывания. В два глотка мужчина допивает остывший невкусный горький кофе, морщась.       Кристоф всё так же сидит и смотрит на него удивлёнными, широко открытыми глазами.       — Спасибо? — неуверенно тянет он.       Квентин улыбается и кивает актёру. Кристоф слишком мил в этот момент. Мужчина переводит взгляд на пах актёра и по спине снова побегает приятная дрожь. Вялый орган все ещё блестит в свете лучей, расположившись на бедре. Режиссёр подходит, наскоро протерает его рукавом джинсовки и запихивает обратно в нижнее бельё. Пачкать актёрскую одежду нет никакого желания, после стирки она станет уже не той. Кристоф морщится и скуляще выдыхает от неприятного ощущения грубой ткани о чувствительный после эякуляции орган.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что это должно остаться между нами? — поднимает бровь Тарантино, смотря на Кристофа.       Тот несколько раз активно кивает, соглашаясь с режиссёром. Квентин берёт челюсть Вальца в руку, фиксируя и не давая отвернуться от своих пытливых тёмных глазок. Внимательно вглядывается в каждую морщинку на лице, большой палец поглаживает шрам с левой стороны подбородка.       — Полковник Ланда… — шёпотом с придыханием тянет режиссёр.       Зрачки актёра расширяются.       Нет, Тарантино определённо недостаточно его отблагодарил. Этот человек спас его фильм. Благодарности никогда не бывает много!