Пароксизм ненависти

Припарковавшись у постройки на окраине Киджана, Тэхен недолго сидит в салоне, наблюдая за жизнью воспитанников детского дома сквозь просветы решетчатого забора. Здание, что сейчас возвышается над землей тремя этажами, после пожара некоторое время оставалось сгоревшими руинами, но после того, как Инсон пришел к власти на должности заместителя мэра десять лет назад, он продавил инициативу особой поддержки для этого вида учреждений, вытаптывая себе тропинку еще выше, и только тогда пепелище начали восстанавливать. Подобно десятку других подобных заведений, здесь постепенно создали абсолютно новую систему воспитания детей, которая пришла на смену той, что считать адекватной даже с натяжкой нельзя, и это сыграло старшему Киму на руку — ему в первые же выборы, где он принял участие, щедро вручили ключи от города. Тэхена от этого тошнит. Он вылезает на улицу в тот же момент, когда один из мальчишек в толпе тех, что на лужайке в футбол играют, замечает белый суперкар за забором. Ребенок тут же беспардонно пальцем указывает в сторону парковки, привлекая внимание остальных, и Тэхен вышагивает под гнетом пристальных восхищенных взглядов, но даже бровью не ведет. Пусть развлекаются, лишь бы трогать не пытались — вряд ли, впрочем, у тех это выйдет. На пропускном пункте Киму не дают войти до тех пор, пока он не показывает удостоверение полицейского и охранник не удостоверяется, что у него назначена встреча с местным директором через восемь минут. Значит, и выбраться для детей за пределы огороженной территории — задачка не из простых. Ухоженность дома и растительности во дворе приятно удивляет. Когда Тэхен звонил, чтобы уведомить о необходимости пообщаться с начальством, он предполагал, что тут будет что-то наподобие типичного государственного учреждения, а оказывается, его отец и правда целенаправленно отстраивал что-то приметное, способное в прессе резонанс вызвать. Высаженные вокруг диковинные деревья и кустарники красиво подстрижены, газон на каждом сантиметре выглядит пылко живым, ни единой сухой травинки не встречается, а у самого здания организован искусственный пруд, берега которого устланы галькой с побережья. Крыльцо выполнено величественно, украшено изящной лепниной на поручнях, а внутри, когда Тэхен преодолевает порог, обстановка ему кажется милой, пусть и достаточно строгой. Женщина на стойке регистрации улыбается, приветствуя посетителя, а после того, как вписывает его данные в нужный журнал, учтиво кланяется, признавая в госте сына важного для этого заведения человека, и провожает на второй этаж в приемную директора. Молоденькая секретарь, в отличие от предыдущего проводника, Тэхена узнает моментально — похоже, со светской прессой на короткой ноге — и начинает лебезить, строя глазки и напитки предлагая. Он же отказывается и просит уведомить о своем прибытии. Через пару минут его запускают в кабинет. Тот выглядит строже коридоров и гораздо консервативнее — тут о прогрессе мало что рассказывает, ведь и хозяйка помещения из тех, кто уже давно должна будни пенсией коротать. Женщина почтенного возраста сидит за массивным столом, позади которого огромный книжный шкаф обложками разномастными пестрит, и царапает ручкой что-то, бросив лишь сухое приветствие, но не удостоив гостя и единым взглядом. Тэхен размещается напротив женщины вальяжно, морщась в тот момент, когда хлипкий стул под его весом издает жуткий скрип. Он упирается локтями в подлокотники, сцепляет пальцы друг с другом, поглаживая два обода белого золота на указательном и среднем подушечками, и голову чуть набок склоняет, изучая нынешнего директора этого заведения. Той навскидку лет шестьдесят-шестьдесят пять, и выглядит она точно так, как самые противные преподаватели из интернетных мемчиков, ей только указки не хватает. Или плетки, как в видео на некоторых вкладках всем известных сайтов — тех, что для самых поганых извращенцев. На ней серые потасканные тряпки, что ложатся по фигуре отвратительно, потому что пусть формы к старости оставляют желать лучшего, паковать их в наряды начала прошлого века — полное отсутствие вкуса. Позыв презрительно хмыкнуть вызывают и ярко-розовые ногти на венистых и морщинистых — всех в пигментных пятнах — руках, которые в тон соответствуют налепленной на груди броши с крупными камнями — дешевой бутафорией. Седые пряди пыльного оттенка зализаны, стянуты назад в пучок настолько сильно, что даже странно наличие пространства между бровями и верхом лба. Кажется, Тэхен ощущает среди остальных неприятных ароматов самый отвратительный — одинокой старости. Женщина показательно его игнорирует, ни разу взора не подняв, и он щурится, с нескрываемым удовольствием предвкушая комедию, которая развернется буквально прямо сейчас. Он выдерживает паузу еще парочку секунд, а после тихо приветствует: — Добрый день, госпожа Мун. Рука женщины застывает, стоит той заслышать голос, явно ей знакомый, ведь у отца и сына тембры едва ли различимы кем-то несведущим. Она голову поднимает медленно, ее веки широко распахиваются. На губы просится ухмылка, но Тэхен позволяет уголкам лишь слегка приподняться. В Сеуле такая сладкая картинка перед ним предстает редко, все же там его мало кто с порога в лицо признает, но вот в Пусане и ближайшем пригороде его персона знакома почти каждому. Тем более государственным служащим — те заинтересованы в том, чтобы быть в курсе жизней вышестоящих чинов. Он не тщеславен. Быть может, слегка самовлюблен, но точно не тщеславен, ведь прекрасно осознает, что вот эта узнаваемость ни капли не его заслуга. Однако все же иногда, в редкие минуты, когда кто-то пытается утопить его в пренебрежении, то, что за этим следует, мажет внутри тягучим и теплым — легким флером злорадного самодовольства. Это не про самомнение типичного золотого мальчика, который кичится успехом родителей, чтобы принизить окружающих. Это про возможность убеждаться вновь и вновь в том, насколько, когда речь идет о деньгах и власти, человеческая природа слаба. На ум внезапно приходит Чонгук — вот уж кому дела нет до того, кто там у Тэхена в генеалогическом древе мелькает и сколько нулей на счетах его семьи. Стоит неуместному образу мелькнуть на периферии мыслей, как женщина напротив начинает люто раздражать на контрастах. — Господин Ким. Женщина кивает так механически дергано, что кажется — вот-вот раздастся скрежет позвонков, настолько те устарели. Она поправляет толстостенные очки, выше по кривоватому носу их поднимая, укладывает ручку ровно над тонкой тетрадью с цифрами, размещает поверх листов подрагивающие ладони и пальцы переплетает, маяча перед глазами вырвиглазного оттенка ногтями. — Что привело вас к нам? — Инспектор Ким, — Тэхен демонстрирует пластиковое удостоверение, мотающееся на шее, окольцованной длинным тонким шнурком. — Я здесь по работе. — Что ж, — говорит та суховато, черты ее лица заостряются, она губы поджимает, недовольство демонстрируя. — Я внимательно вас слушаю. — Пожар, произошедший пятнадцать лет назад, — поясняет Тэхен, тоже становясь строже, чтобы лучше настроить собеседницу на позицию защиты. Мун ожидаемо прищуривается. — Меня интересуют подробности. — Полностью выгорели помещения второго этажа, располагающиеся рядом с кабинетом директора. Господин Ли умер до поджога, ему размозжили голову предметом, который полицейскими определен как молоток. Трое детей погибли, задохнувшись дымом, двое пропали, остальные получили ожоги разной степени тяжести, — как на духу выпаливает женщина, практически дословно цитируя заключение детективов по делу. — Преступника не нашли, дело закрыли за недостатком улик. — Замечательно, конечно, но я все это знаю, — снисходительно комментирует Тэхен. — Меня интересует ваше мнение, а не официальное заявление. — Мое мнение полностью соответствует официальной версии. Тэхен хмыкает на предсказуемый ответ и вальяжно качает головой из стороны в сторону, щелкая позвонками. А потом обжигает женщину взглядом сквозь прищуренные веки и демонстративно прячет удостоверение под ткань синей рубашки, расстегнутой на две верхние пуговицы. И щедро предлагает альтернативный исход разговора: — Давайте на пару минут забудем, что я полицейский, и вспомним о том, что я ужинаю каждый день с главным спонсором всех учреждений для детей этого города, в том числе и вашего, — пусть реплика о регулярных совместных трапезах и вранье, но эффект возыметь намек все же должен; что происходит, естественно, — на дне расширенных зрачков женщины загорается алчный огонек. — Если меня удовлетворит то, что вы скажете, я, так и быть, напомню отцу, что некоторые заведения нуждаются в его особом внимании. Мун едва сдерживается от улыбки — это заметно по дрожанию мимических морщин, — и Тэхен уверен, что она мысленно ликует, решив, что продавила неприступной строгостью настолько быстро. И ведь клуша старая совершенно не догадывается, что он изначально шел сюда, зная, что придется разорить кошелек папаши немного. Просто начал с другого, чтобы проще было на крючок поймать мнимым прогибом, а тянуть кота за причиндалы не стал, чтобы настрой у женщины не сбить — такие легко ведутся на простую добычу, но со сложной осторожничают, боясь оступиться. — Мне неизвестно, господин Ким, кто поджег дом, — игнорируя официальное обращение, начинает расщедриваться на информацию женщина и руками разводит. — Увы, полиция ничего не добилась, не обнаружив никаких следов, однако слухи все же кое-какие в наших кругах ходят. — Какие? — Не самые приятные, — Мун губы поджимает и к окну отворачивается. От нее несет откровенным негативом, и Тэхен хмурится, потому что раз уж такой музейный экспонат без совести способен на сострадание, значит, дело и правда дерьмо. — Вам ведь известно, что в те времена в высшем правительстве сидели не самые законопослушные люди? Тэхен молча кивает. О том, кто до Инсона и его предшественника рулили городом, у граждан остались лишь отвратительные воспоминания: те успели растащить по карманам огромное количество бабла, совсем забросили инфраструктуру и тех, кто был на государственном попечении. До смены власти, произошедшей чуть больше десяти лет назад, в верхах Пусана очень долго крутились конченые мрази. И пусть из отца Тэхена такое же пушистое облачко, как из Пеннивайза — аниматор для детишек, все же прикрытие он не просто держит в порядке, он буквально вылизывает свою репутацию поступками на благо города. Обычный люд его обожает. Тэхену вся эта фальшивая забота, на которую Инсон щедр только для того, чтобы пыль в глаза пустить, омерзительна. — Наш детский дом оставили практически без финансовой поддержки и, что гораздо важнее, без грамотного контроля, — продолжает тем временем женщина; ее тон немного опускается, становясь скрипучим. — В таких местах всегда нужна жесткая рука, потому что беспризорные дети существа злобные, а подростки — по-настоящему опасные. Но знаете, кто гораздо страшнее этой категории населения? — она поворачивает голову и смотрит Тэхену прямо в глаза. — Взрослые, имеющие власть над теми, кого некому защитить. Мун поднимается, одергивает юбку прямого кроя, что опускается ниже колена и прикрывает плотные черные колготки, уходящие в безвкусные туфли на толстом низком каблуке, и медленно шагает к расположившемуся в углу квадратному столу, чуть прихрамывая. Легким нажатием пальца включает металлический чайник, на котором разводы отвратительные отражение обстановки искажают, и предлагает Тэхену чай. Тот соглашается, демонстрируя благодушие и навязывая атмосферу доверия, но заведомо зная, что ни к чему тут не притронется. Женщина снова улыбается, отчего на лице морщины становятся еще заметнее, и молчит, пока заваривает пакетированный чай. Поставив перед Тэхеном чашку из сервиза прошлого века, на котором цветочки под кругом обода посеребренного какие-то совсем уж убогие, отходит к окну. Смотрит на улицу, где на поле дети в футбол играют, теребит брошь и вздыхает тяжело, отчего пиджак на ее груди, кажется, по швам трещит. — Здесь тогда была ужасная иерархия. Жесткая дедовщина, — продолжает она. Она проводит ладонью по голове, смахивая несуществующие выбившиеся волоски, что оттенком мышиной шерстки остро о пыли напоминают. Настолько, что Тэхен улавливает фантомный запах грязи. — Внутренние разборки, насилие, в том числе и сексуализированное, привилегированная группа, которой позволялось все без каких-либо карательных мер. На все проступки этих мальчишек просто закрывались глаза, — с отвращением произносит женщина. — Их прикрывал персонал? — интересуется Тэхен и чашку в руку берет, создавая нужную видимость. — Почивший директор организовал эту иерархию, — горько заявляет Мун. — Он был педофилом, господин Ким, — ошарашивает подробностями, от которых на языке горько становится, и Тэхену очень хочется запить поганое ощущение горячим чаем, однако брезгливость сильнее этой потребности. — Причем интересующимся исключительно мальчиками. Он склонял понравившихся к добровольным связям, обеспечивая им неприкосновенность. Бедные дети. Тэхен подносит чашку к губам, что женщина, обернувшись, пристально прослеживает, но он тут же внимание переключает вопросом, не позволяя той замечать ненужные вещи: — Вы тоже считаете, что его убил местный ребенок? — вкрадчиво спрашивает, задерживает кружку у лица и, стоит женщине взгляд увести, пока она к столу возвращается, опускает, не пригубив и капли. — Скажем так… — Мун стопорится посреди фразы, на стул совсем не изящно опускаясь, и, сложив руки перед собой и сцепив пальцы друг с другом, головой покачивает. — Меня бы это не удивило. — У вас есть предположения, кто именно? — Мне не довелось познакомиться с ними, но, думаю, каждый мог. Вы не понимаете того, какие люди растут в подобных местах, господин Ким. Сироты делятся на два типа: озверевшие хищники и жертвы, — она говорит с четким налетом снисхождения, словно с малолетним ребенком общается, и Тэхену стоит огромных усилий удержать собственное презрение на цепи, чтобы ничего не попортить. — Последние часто объединяются в группы — это основной способ выживания во враждебной среде детских домов. Такие люди очень привязываются друг к другу, эта связь часто становится гораздо крепче настоящих родственных. Когда взрослеют, они начинают агрессивно защищать близких. Или мстить за них. — Почему я нашел досье лишь на некоторых детей? — наводящим вопросом Тэхен направляет женщину в нужную сторону. Перед тем, как отправиться в Пусан, он успел малость покопаться в материалах дела и доступных источниках, однако информации оказалось чрезвычайно скудно. Данные детей будто в Лету канули. Или их кто-то целенаправленно стер. Тэхен ставит кружку на стол и покручивает ее по часовой стрелке на пол-оборота, а потом просит сахар, усугубляя личную направленность беседы. — Потому что детей тут тогда воспитывалось всего двенадцать, за пару лет до этого семьи себе нашли сразу несколько, а новых поступлений долго не случалось. Документы всех воспитанников сгорели, — отвечает женщина и вновь поднимается, чтобы к столу отлучиться. — Вы тогда были еще слишком молоды и вряд ли в курсе, что с оцифровкой материалов дела обстояли в то время не очень хорошо, особенно в тех местах, которые регулирующие органы не контролировали. Большинство информации хранилось на бумажных носителях, а архив выгорел дотла, — продолжает лить честность Мун, прихватывая ложку и пачку прессованного кубиками сахара. — О тех, кого уже успели усыновить или выпустить, просто забыли, об остальных восстановили то, что смогли. Три ребенка сгорели, двое сбежали во время паники, и их так и не нашли, шестеро разъехались по другим учреждениям с минимальным набором данных вроде имени и даты рождения, даже фамилии не у всех те же остались, что им в самом начале дали. Не факт, что имена тоже достоверны. Она размещает запрошенное перед гостем, обходя стол, а после возвращается на место. — Дело быстро замяли, — бормочет Тэхен будто бы между делом. Он старается не морщиться, изучая царапины на столовом приборе, которые придают общему виду четкую иллюзию грязи. Берет три куска предложенного сахара и, бросив в светлую жидкость, что нормальный чай вообще не напоминает, аккуратно помешивает. Когда взгляд поднимает, замечает, насколько пристально за ним женщина следит, успев разместиться напротив. — Правительство скрывало собственные ошибки, поэтому оформили все по-тихому, — Мун говорит гораздо тише, словно опасаясь, что это самое бывшее правительство ее подслушивает и может отомстить за сказанные слова. — Была еще одна странность, господин Ким, — осторожно заявляет. На вопросительно вскинутую бровь она поясняет: — То, как сгорели документы. Полицейские посчитали, что не только кабинет директора целенаправленно подожгли. Мун внимательно наблюдает за тем, как Тэхен убирает ложку на стол, предварительно постучав пару раз по ободу кружки, чтобы капли лишние стряхнуть, ведь салфетки ему не предложили. — Поджигатель спалил архив, чтобы скрыть пропажу чего-то конкретного? — догадывается Тэхен о посыле между строк. Женщина лишь плечами ведет, будто прохладу сбросить с себя пытается. В этом чувствуется хилое согласие. — Вы сказали, что детей было двенадцать? — спрашивает он, мысленно проведя нехитрую арифметику. — Вы упомянули о судьбе одиннадцати. — Одну девочку удочерили практически сразу после инцидента, она не успела переехать куда-то, — женщина отвлекается от слежки, когда Тэхен на спинку стула откидывается, размещая кружку, которую обеими ладонями обнимает, на коленях. — Ей тогда десять только исполнилось, она пострадала при пожаре очень сильно, поэтому ее не перевели — она долго в больнице лежала. А потом ее медсестра удочерила. Сейчас живет в Пусане. — У вас есть ее контакты? Тэхен тут же хватается за любую возможность что-то узнать, ведь все, что он слышал до этой секунды, отзывалось внутри только четким разочарованием, а поиск всех детей затруднялся барахлом в документации и большим сроком давности. Да и не факт, что все они до сих пор живут поблизости, а не где-нибудь за океаном. Или вообще на кладбище. Сейчас же появилась надежда выяснить что-то по-настоящему важное, пообщавшись с прямым свидетелем событий, до которого добраться буквально дело пары часов. Упомянутая знала детей детского дома в те времена, постоянно виделась с глазу на глаз, быть может, даже дружила. Росла вместе. Возможно, в курсе, как выглядит Двойка. Когда Мун кивает, ему не удается скрыть облегчения, на что глаза напротив сверкают довольно — точно уже подсчитывает в уме количество вон, которыми ее за откровенность позже порадуют. Пусть разговаривали они о помощи заведению, оба прекрасно понимают, что немалая доля этих денег достанется непосредственно той, кто язык развязала. — Вы же забудете на пару секунд о важности сокрытия таких данных от посторонних? — со сладкой улыбкой интересуется Тэхен и, так и не пригубив, убирает кружку на стол. — Конечно, — с такой же отвечает женщина и, раскрыв лежащую перед собой тетрадь на последней странице, отрывает половину листа. Затем лезет в верхний ящик стола, вскользь произнося: — Вы же не посторонний. Тэхен больше ничего не говорит, наблюдая за тем, как Мун копошится в выуженном толстом ежедневнике в черной кожаной обложке. Найдя нужную информацию, она переписывает ему фамилию женщины, ее имя и номер телефона. Двигает указательным пальцем по столу и ручку вновь берет, намекая, что разговор закончен. — Я обязательно замолвлю о вас словечко, — обещает Тэхен, аккуратно сворачивая клочок бумаги и, поднявшись, прячет тот в карман брюк. — Благодарю, господин Ким, — слегка кланяется Мун и больше его не задерживает, вновь начиная что-то выводить кривоватым почерком со странными загогулинами. Тэхен уходит, не прощаясь. Девушку-секретаря, спрашивающую о том, насколько хорошо прошла встреча, полностью игнорирует, как и остальной персонал, что по дороге встречается. Оказавшись на улице, он замирает на первой ступеньке большого крыльца и пристально смотрит на веселящихся на площадке детей. Он хмурится, обдумывая полученную информацию. Если убивший директора ребенок — Двойка и если предположение Мун о том, что преступник украл документы из архива, имеет место быть, то велика вероятность, что утащил тот собственные. И тогда сегодняшнее посещение не даст того выхлопа, на который Тэхен надеялся. Даже учитывая, что потенциальных подозреваемых всего двенадцать, из которых, вероятно, можно исключить девочек, потому что директор предпочитал растлевать мальчишек, чем и взрастил палача, легче совершенно не становится. Убийца может быть среди тех, кто переехал в другой дом, но также может оказаться и тем, кто сбежал, и тогда он вряд ли после содеянного раскрыл свою личность где-то — раз уж продумал преступление настолько, значит, и в нежном возрасте достаточно соображал. Потенциальный Двойка точно понимал, что его будет проще связать с преступлением, если он хоть кому-то расскажет, выходцем откуда является. На его месте Тэхен сделал бы все, чтобы создать новую личность, и затерялся бы в толпе, стараясь нигде не оставлять цифровых следов. И как же хреново, что это даже для подростка сделать не так уж и сложно.

* * *

Тэхен жалеет о принятом решении в ту же секунду, когда колеса его машины останавливаются, а он сам упирается взглядом сквозь лобовое в ворота, закрывающие обзор на лужайку перед огромным двухэтажным зданием — резиденцией семьи Ким. Он мажет взором по позолоченным вензелям на металлическом заграждении, ожидая, пока его машину по камерам признают как ту, что имеет право оказаться внутри, и сжимает руль, где в центре серебром логотип бренда выведен, так сильно, что кожа скрипит под пальцами. Когда механизм включается, открывая дорогу на придомовую территорию, Тэхен проезжает всего на пару метров вперед, притормаживая для того, чтобы мордашку свою охраннику подошедшему продемонстрировать — меры предосторожности на случай, если кто-то пытается проникнуть, прикинувшись сыном хозяина. Мужчина лет сорока с забавными усами, которого он раньше тут не видел, рассматривает его сквозь просвет опустившегося бокового стекла и, учтиво поклонившись, приветствует. Тэхен молча жмет педаль газа, не удостоив его вниманием больше, чем вскользь. Доехав по дорожке, которая с асфальта сменилась на мелкий гравий, до ступеней, ведущих к главному входу, он бросает машину тут же, не утруждаясь тем, чтобы загнать ее в гараж, ведь надолго оставаться не планирует. Однако все же ловит себя на мысли, что наведаться туда надо. Там бесхозной стоит его третья ласточка — красная Ferrari, подаренная отцом ему на восемнадцатилетие. Тэхен не особо долго на ней трассы рассекал, почти сразу впечатав ее в столб под лютой дозой алкоголя, но любит все равно безмерно. Выложив кругленькую сумму за то, чтобы привести первого по-настоящему мощного зверя в жизни в форму, он законсервировал машину, больше никогда не садясь за руль, а решив оставить чем-то вроде дани классике и напоминания. Когда съезжал из отчего дома, забирать тоже не стал, подумав, что стоит бросить там, где очень долго копилась история подростковых ошибок. Выйдя из машины, он окидывает взглядом величественный особняк и морщится, ежась от пронизывающего до костей холода. Кажется, тот ему только мерещится, навязывается бессознательным от вида места, где он вырос и где не появлялся полтора года с предпоследнего дня рождения отца. После того, как в девятнадцать уехал жить в собственную квартиру, он старается возвращаться как можно реже, а если оказывается внутри, тут же стремится побыстрее свалить. Все существование Тэхена очень давно кажется ему холодным, а здесь концентрируется самая низкая температура — для него это здание что-то вроде личного Купола Фудзи. Когда он поднимается по ступеням, дверь перед ним уже открыта, а на пороге ожидает старый дворецкий, низко склонившись. Тэхен его не разглядывает, лишь на секунду урывая в фокус зрения крючковатый нос, и презрительно фыркает, проходя мимо, — пятнадцать лет назад он едва сдерживался, чтобы этот самый нос не расквасить, потому что преданный Инсону десятки лет мужчина вечно докладывал о любых проделках младшего Кима, чем обеспечивал тому огромное количество стремного времяпрепровождения. На подобострастное приветствие так же не отвечает, а сразу направляется к широкой лестнице, что ведет на второй этаж. В доме практически пусто, слышится шелест прячущихся по углам горничных, старающихся не показываться перед младшим господином, не особо любящим встречаться с кем-то лишним на когда-то-своей-территории. Коридоры темны, лишь кое-где лампы зажжены, но в основном везде царит сумрак, ведь, пока главный хозяин в другой стране, внутри жизнь замедляется, и после конца официального рабочего дня все души отходят ко сну, чтобы утром начать очередной день сурка. Мрачно. Чем дальше Тэхен заходит в глубь дома, тем сильнее кожа стынет, а кости ломит от холода. И, наверное, эта херня все же психосоматическая, однако ему все равно нужно потереть плечи сквозь ткань рубашки, чтобы хоть немного согреться. Он идет, смотря четко вперед и стараясь не отвлекаться на окружающую обстановку, ведь привлекательного в ней для него нет ничего абсолютно — после смерти его матери ремонт множество раз переделывали, и ни в одной из вариаций ни разу не было чего-то душевного. Сплошь дорогое, серое и практичное. Полностью лишенное жизни. Оказавшись в кабинете отца, Тэхен сразу же цепляется взором за огромную картину, висящую над дубовым рабочим столом. Он вслепую находит выключатели и жмет тот, который зажигает тусклую ленточную подсветку по периметру комнаты, не желая резать глаза чем-то ярким. Губы поджимает и кулаки стискивает, впивается ногтями в кожу до белых отметин, в очередной раз ловя себя на мысли, что у него множество причин ненавидеть отца, и вот это изображение, всем партнерам Инсона демонстрируемое при личных визитах, — одна из главных. На живописной картине изображена с виду счастливая семья, однако это иллюзия, потому что на полотне только три лица: Инсон, его жена и маленький сын — Тэхену тут навскидку всего пять лет. И ни одного намека на то, что в их тесном кругу зияющей дырой осталось имя «Сохи», которое очень давно не произносится вслух при посторонних. С тех самых пор, как она пропала. Когда траурный день в их семье настал, Инсон сразу же принял решение скрыть это от общественности, потому что существовала вероятность того, что ее похитили ради выкупа, и это могло не только навредить тогда уже главному по работорговле в этой стране, но и всей семье, а также самой девочке. Он разыскивал ее, используя все связи в полиции и разведке, но факт исчезновения не афишировал. Для тех, кто был близок, пустили слух, что дочь одной из влиятельнейших семей Пусана отправилась учиться в другую страну, для остальных ее будто никогда и не существовало, что обеспечить оказалось несложно, ведь тогда Инсон личную жизнь на прессу вообще не светил. Шли дни, недели и месяцы, а о Сохи не появлялось никаких новостей. От нее остались лишь пустая комната, призрачный смех, который Тэхен до сих пор периодами слышит, бродя по коридорам памяти, и возникшая из ниоткуда маленькая фигурка марионетки, что он все эти годы хранил у себя, а связать с пропажей сестры смог лишь тогда, когда взялся за дело Кукловода. Спустя двадцать месяцев бесполезных поисков стало ясно, что Сохи, вероятно, уже давно мертва, и тогда Инсон сделал то, чего ему не простил ни Тэхен, ни его мать. Он просто стер ни в чем не повинную девочку из истории семьи, уничтожил все, что о ней напоминало и могло выдать слабость для пираний, мечтавших сожрать главу сферы работорговли Кореи с потрохами. Ее имя пропало из всех документов, фотографии испарились будто бы по щелчку, сгинув в пламени, портреты перерисовали, вырезав целого человека, подобно раковой опухоли, из организма семьи. Спрашивающим закрыли рты деньгами и угрозами, и спустя всего пару лет Сохи… Ее действительно забыли. Тэхен был еще слишком маленьким, чтобы понять весь масштаб сотворенного отцом пиздеца сразу же. Его мать же… Она смирилась, пойдя на поводу огромной любви к мужчине, уничтожить которую даже предательство не смогло. Однако после всех потрясений начала больше пить — намного больше, чем раньше, и точно больше, чем нужно среднестатистической женщине пятидесяти килограмм. Что и кончилось для нее плачевно — после одной из вечеринок-девичников высшего общества она не воспользовалась услугами личного водителя и сама за рулем любимой юркой BMW смогла доехать до ближайшего отбойника на трассе. Ее хоронили в закрытом гробу, чтобы Тэхена не травмировать. Он самостоятельно травмировал себя гораздо позже, в шестнадцать добравшись до снимков с места аварии и в подробностях рассмотрев, как лицо его непристегнутой матери размазало по рулю. Тэхен подходит к столу, огибает его полукругом и, опершись копчиком на спинку задвинутого кресла, скрещивает руки на груди, изучая каждый мазок картины. Искусная работа, вот только удовольствия не приносит. Скорби, впрочем, тоже. Лишь серость убогая в груди плещется, что на контрастах с буквально вчерашним днем острее воспринимается — Тэхен ловит себя на мысли, что, перебрасываясь с Чоном завуалированными формулировками, испытывал больше эмоций, чем за все дни, что в последние десять лет провел в стенах родного дома — тех пусть и на пальцах можно пересчитать, но все же. Он усмехается тихо — слишком уж часто в его голове сегодня один неприятный человек мелькает. Тэхен делает шаг к картине и, ухватившись за правый угол, открывает ее на манер оконной рамы; за ней прячется металлическая панель сейфа, где Инсон хранит все самое важное — те секреты, что могут его отправить на эшафот. Только за толстой дверью, открыть которую способен код из шести цифр, сохранилось хоть что-то о Сохи. И пусть это лишь фотографии из домика Кукловода, Тэхену очень хочется посмотреть на них вновь, чтобы растревожить незажившие раны. В прошлый раз, когда он их лицезрел — один раз всего, после отдал отцу и попросил спрятать максимально надежно, потому что никому показывать такое не собирался, — его током прошивало от боли. Сейчас он не отказался бы пережить это вновь. Код не подходит с первого раза. Тэхен вводит его вновь, думая, что ошибся где-то, но, когда опять загорается красный сигнал индикатора, тяжело вздыхает, прикрыв глаза. Конечно, чего еще стоило ожидать. Жизнь к нему сегодня не особо милостива. Услышав за спиной шаги, он закрывает картину и разворачивается ровно в тот момент, когда его одиночество тревожат. На пороге кабинета стоит мужчина под шестьдесят, одетый по-домашнему: пижамные штаны светлые в голубую полоску и такой же расцветки рубашка с длинным рукавом, что застегнута на все пуговицы — его явно подняли с постели, уведомив о прибытии важного посетителя. Темные с проседью волосы мужчины всклокочены, а глаза безбожно покраснели, выдавая жуткий недосып. Тэхен улыбается снисходительно — к его отцу на рандеву этот человек в подобном виде точно не вышел бы. — Господин Ким, — тот глубоко кланяется, все же проявляя уважение, пусть всем тут известно, что к сыну хозяина он относится скептически. — Здравствуй, Хесон. Отец не взял тебя с собой в Китай? — вопрос Тэхен задает ехидно. Он выдвигает кресло, стараясь выдать побольше громких звуков. Усаживается лениво и забрасывает ноги в не самой чистой обуви на стол, подошвой задевая позолоченную подставку с перьевой ручкой, и та противно скрипит. Чужой пришибленный вид немного веселит. Правая рука отца еще консервативнее, чем Инсон, и то, что Тэхен творит, для него откровенное проявление презрения. И не то чтобы Ким не преследовал эту цель, пусть в таком поведении и есть что-то от ребяческого. Хесона он откровенно недолюбливает — ровно так, как и отца, но, в отличие от Инсона, к этому человеку, помимо негатива, он ничего не испытывает. У них еще в детстве не срослось, когда Хесон впервые ему руку сломал при отработке болевых приемов, умышленно используя сил больше нужного. А через пару дней повторил то же самое с Кваном — собственным сыном, на минуточку. — Не было надобности, — спокойно отвечает тот. — Остались неотложные дела в Пусане. Хесон выпрямляется в ту секунду, когда за его спиной появляется тот, о ком Тэхен только что вспоминал не в самом лучшем контексте. Кто бы сомневался. Тэхен видел, что за ним едет черная тонированная Audi — один в один такая же, как та, которую он в Сеул с собой вместе с белой любимицей взял, чтобы иметь возможность затеряться на дороге при необходимости. Не предполагал, правда, что за рулем именно Кван, но сейчас, видя его, корит себя за недальновидность — никому другому из тех, кто его пасет, не разрешен вход в дом. — Кван, — он чуть голову склоняет в приветствии. — Господин Ким, — тот подражает отцу, сгибаясь на девяносто градусов. — И сюда за мной приперся? — Тэхен теребит ворот рубашки, скользит пальцами под ткань и проводит медленно по горлу, ногтями верхний слой соскребая. Все те же места, те же люди и тот же застывший холод. — Больше никому не позволено появляться в доме в отсутствие хозяина, — озвучивает очевидное Кван, выпрямляясь. На контрасте с отцом он выглядит презентабельнее — в классическом черном костюме-двойке, под пиджаком приталенным кипенно-белая рубашка, на руках дорогие часы, на ногах начищенные ботинки. Хоть сейчас на свадьбу. Или на похороны. Причем в любом качестве. — Как давно отец сменил код? — Тэхен переводит взгляд на Хесона и ладонью за спину указывает. — Шесть месяцев назад, — отвечает тот тут же. Это тоже немного тешит самолюбие. Все же на контрасте с подростковыми годами, когда Хесон позволял себе много лишнего, сейчас перед младшим Кимом он лебезит лишь немногим меньше, чем перед старшим. И как бы Тэхен ни хотел сей факт игнорировать, у него не выходит. Наружу опять лезет внутренний ребенок, науськивающий отомстить за боль хотя бы так — наслаждаясь мнимым превосходством. — И ты его, естественно, не знаешь? — больше для проформы спрашивает. Это все понимают, поэтому ответа нет. — На это была причина? Тэхен щурится, смотря на ближайшего подчиненного отца с подозрением. Такие метаморфозы настораживают. Инсон не менял код от сейфа десять лет. — Сложные времена, господин Ким, — абстрактно отвечает Хесон. — Странные люди вокруг, странная текучка информации. Мы пока не разобрались в причинах, поэтому нужно быть осторожными. Он держит спину настолько прямо, что его даже жаль немного становится, все же мужчина уже очень давно не молод. Но жаль лишь на секунду, в следующую Тэхен вспоминает четыре сломанных пальца, которыми его наградили после того, как рука срослась, и его сразу отпускает. — Ты подозреваешь меня, Хесон? — срывается с его губ беспричинная претензия, что стала следствием отдачи дурной памяти. — Что вы, господин, — тот немного пугается, даже шаг назад делает. Знает, что Тэхен, пусть с отцом и в контрах давно, все же имеет на Инсона определенное влияние. В курсе все присутствующие: пусть внутри семьи отношения отвратительно натянуты, но старший Ким, если ему придется выбирать между сыном и ближайшими соратниками, всегда выберет первого. Инсон никогда и никому не позволит принижать свою кровь, если на то не было соответствующего приказа. — Тогда иди спать, — Тэхен улыбается широко и кончиком пальца по нижней губе проводит, манерно растягивая слова. — Нет никакой нужды следить за мной в собственном доме. — Простите, но я… — Хесон, — перебивает. — За мной присмотрит Кван, — и головой в сторону мужчины указывает. Отец и сын переглядываются лишь на секунду, а после оба пялятся на Тэхена, и тот, теряя терпение, давит, подключая стальные интонации: — Иди, Хесон. Черты его лица ожесточаются, и он знает, что сейчас на отца похож так сильно, словно его не родили когда-то в самой комфортной палате одной из местных больниц, а буквально клонировали. На Хесоне это срабатывает, и тот наконец-то удаляется, что-то шепнув напоследок Квану. Когда они остаются наедине, Тэхен поднимается. С кошачьей грацией следует к мужчине, что лишь немногим старше его самого, и хмыкает на то, что тот вроде и следит за каждым его шагом, и в то же время не смотрит прямо — трогает взором фигуру младшего хозяина только по касательной. Он слабо вздрагивает, когда Тэхен закрывает за его спиной дверь, громко хлопнув, но это все, больше от него никакой реакции не следует, будто статуя посреди парка застывшая. — Что происходит в вашем мире? — подходя вплотную, спрашивает Тэхен. Он старается поймать чужой взгляд, но не выходит — тот мастерски ускользает, цепляясь за любую мелочь антуража, как за спасательный круг. А Тэхен сам не знает, почему ему сейчас жизненно необходимо расшевелить Квана. Почему ему настолько невыносимо смотреть на старого друга и видеть на его месте лишь тень человека. — Не знаю, господин Ким, — бормочет тот под нос, растеряв последние крохи уверенности сразу же, как его отец избавил их от своего общества. — Прекрати меня так называть! — не сдерживается Тэхен и голос повышает. Он хватает мужчину за подбородок и лицо заставляет поднять. Однако даже тогда, вынужденно смотря на Тэхена, глаза Квана остаются безжизненными. — Говори, — цедит он злобно. — Все, что тебе известно. — Одну из горничных полгода назад поймали на подслушивании, — выдохнув через приоткрытый рот, все же сдается Кван. — Она выдала, что следила для мужчины, который очень щедро ей заплатил. Но пока неизвестно, подослал ли его кто-то серьезный или это всего лишь журналисты. — Интересно как, — Тэхен хмурится, не понимая, что ощущает по этому поводу. Он не раз задумывался о том, как поведет себя, если Инсона однажды кто-то прижмет. Его каждый раз одновременно жалят две мысли: что он сделает все, чтобы защитить отца, и что он порадуется, если тот же отец получит по заслугам. Первая скручивает внутри отвращение к самому себе. Вторая воскрешает воспоминания об осуждающем взгляде матери. И первая тут же становится неважной. Как и всегда. — Ее пытали? — интересуется он, стараясь отвлечься от противоречивых дум и надеясь на то, что выбор между отцом и тем, что правильно, перед ним никогда не встанет, иначе тот разорвет его душу на тряпки. — Эту горничную, — уточняет. — Ее пытали? — Да, госпо… — Кван затыкается, стоит пальцам на его подбородке сжаться сильнее. — Тэхен, — дают ему распоряжение. — Тэхен, — выполняет, но голос на имени дрожит. — Тэхен, — звучит воспоминание о том, как этот набор букв произносит другой человек, всегда растягивая гласные и будто бы читая молитву. — Ты ее пытал? Тэхен не знает, говорит ли он злее из-за ситуации или из-за того, что память постоянно подкидывает фрагменты сеульской жизни, совершенно не интересуясь, нужно ли это кому-то. Когда Кван кивает, он продолжает допрос: — И как это было? — Как обычно, — от равнодушия реплики тошнит. — Совсем ничего особенного? — переспрашивает Тэхен, и на его вопрос лишь головой качают едва-едва — с такой амплитудой, которую ладонь на лице позволяет. — Ты хоть что-то чувствуешь, Кван? — Не больше, чем я должен чувствовать. — А что ты должен чувствовать? — То, что мне прикажут. Тэхен сползает ладонью под челюсть, несильно обхватывает шею Квана и немного сдавливает под кадыком, не ограничивая доступ кислорода, а лишь причиняя легкий дискомфорт. — Что ты чувствуешь сейчас? — любопытствует, голову к плечу склоняя. Он наблюдает за тенями, что его пальцами на смуглой коже отбрасываются, и пытается разобраться в собственных эмоциях. Раньше Квану подобное нравилось. Им обоим — нравилось. — А что вы хотите, чтобы я чувствовал? — тон Квана не меняется совершенно. Сплошная непробиваемая стена. — Меня интересует то, что хочешь ты, — Тэхен приближается, вынуждает мужчину отступить к двери и прижаться к той лопатками. Почти касается грудью груди. — Чтобы вы были довольны, — Кван говорит чуть тише, но это единственная заметная реакция. Даже кровь под длинными пальцами, что давят уже чуть сильнее, бежит по сосудам все так же спокойно. — Доволен, — задумчиво тянет Тэхен. Сползает взглядом по лицу ниже и смотрит пристально на приоткрытый немного рот. — И ты сделаешь все, что я захочу? — Все, — подтверждает тот, напитывая воздух вокруг них большей концентрацией холодной горечи. Они вроде диаметрально разные, но сейчас Тэхен будто смотрит в собственное отражение, настолько безжизненный взгляд напоминает ему пустоту, которая в зеркале его приветствует каждое утро. И ему малость страшно. После эмоциональной встряски Сеула, которую он побаивался еще вчера, родной дом стал холоднее гребаной Антарктиды. А Кван ощущается образцом — тем, кому Тэхен мог сподобиться, если бы вовремя не слинял. Тем, кем он еще вполне может стать, если не уберется как можно скорее. Он приближается вплотную, едва задевая губами чужие, и шепчет вкрадчиво: — Даже это? — обычная проверка. Банальный интерес к тому, что сильнее: страх, который тянется глубоко из прошлого и привел Квана к сегодняшней должности, или необходимость выполнять приказы. Личное или накинутое на горло петлей. — Ваш отец… — Его тут нет, и ему никто ничего не расскажет, — обрывает Тэхен реплику на середине. — Пока его нет, главный в доме я, — мурлычет соблазняюще. — Ты пойдешь на это, чтобы я был доволен? — Я… — Кван сомневается лишь пару секунд, а после поджигает костер под котлом, в котором живьем варится надежда. — Я сделаю все, что вы прикажете. Под вой предостережений внутреннего голоса Тэхен Квана целует, повторяя то, чему не было места в их жизнях уже семнадцать лет. Он даже себе не может объяснить, что подобным поступком пытается доказать. Ему просто нужно понять, осталось ли в его старом друге хоть что-то от общего прошлого. Осталось ли это в нем самом. Губы Квана теплые. Влажные, двигаются ровно так, как Тэхену нравится, а язык легко оглаживает чужой, нагло вторгающийся в горячий рот в поисках хоть чего-то живого. Он легко подстраивается, предугадывает каждое движение и встречает ответным, подходящим настолько, словно два пазла одной мозаики вместе сложили. Они учились друг на друге, так что ошибиться гораздо сложнее, чем сделать все правильно. Тэхен ощущает под кончиками пальцев, как бьется чужой пульс на шее, греется жаром кожи, но все равно у него стойкое чувство, что целуется он с мертвецом. Сердцебиение Квана остается ровным, дыхание не сбоит, а он сам даже не думает проявить инициативу, лишь следует преданно по следам ведущего. Он взаимен ровно в той степени, в какой роботизированная кукла с базовым набором прописанных программой функций могла бы. На этом кладбище бездушной страсти впору мухам обгладывать глазницы эмоциональных трупов. Тэхен прижимает мужчину к двери всем телом, губами двигает агрессивнее, сжимая пальцы на горле сильнее. И только тогда чужие выдохи становятся глубже, обжигая язык, вот только причина банальная и приземленная, на кадык давящая со всей дури. И даже так Кван не сопротивляется. Скажи ему сейчас, чтобы развернулся и подставился без растяжки и смазки — тот и это, скорее всего, сделает без нареканий. Кваном движет исключительно потребность подчиняться тому, кто находится на ступень выше. Все. Внутри Тэхена тоже не вздрагивает. Ни малейшей крохи желания продолжить. Ни единой капли удовольствия. Ничего. Отвратительно. — В тебе хоть что-то человеческое осталось? — спрашивает Тэхен, отшатываясь. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, жалея о сделанном, и смотрит пристально в чужие глаза, однако видит там лишь всепоглощающую пустоту, что гораздо холоднее осевшей в его собственной душе. Ему хочется растормошить Квана, добиться от него хоть чего-то, и Тэхен наконец понимает, что этот порыв скорее про желание убедиться в том, что, покинув родной дом, поступил правильно. Что с ним не все потеряно, потому что он вовремя свалил и не позволил ублюдской жизни отца засосать его в эту черную дыру, откуда никто и никогда не выбирается. Кван просто попался под руку возможностью убедиться воочию, что два человека, выросших в одинаковых условиях, все еще могут выбирать разное. Ведь Тэхен никогда бы не позволил с собой подобного сотворить, забив на то, что зовется личными желаниями. Он так и не стал послушным псом, готовым на все ради хозяина. Значит, не безнадежен. — Боюсь, Кван, тебе не по силам сделать хоть что-то, чтобы я остался доволен. Лучшее из того, что ты для меня делаешь в своей жалкой жизни, — разочаровываешь, — приговором озвучивает Тэхен. — Иди спать. Мне не пятнадцать, сбегать не буду. Он отходит к бару отца и раскрывает стеклянную дверь, больше не смотря в сторону мужчины. Он понятия не имеет, зачем остается. Это напоминает что-то из мазохизма, и не то чтобы для Тэхена это необычно — он хорошо знаком с болью, та давно стала его зоной комфорта. Он легко может уехать сейчас в собственную квартиру, в которой спал предыдущей ночью, однако задерживается. Кажется, в этот раз и правда по-настоящему собираясь прощаться, потому что неуместный поцелуй стал буквально олицетворением неуместности того Кима, что младший, в этом доме. Пора оборвать прочный канат привязанности к месту, потому что оно совсем не про семью. Оно про то, во что Инсон превратил эту семью, — про пепелище. Кван не двигается, пока Тэхен изучает бренды, решая, на что разорить бар отца. Так и не обнаружив чего-то, к чему душа бы расположилась, он прикрывает веки и наугад хватает первую попавшуюся бутылку, после тихо смеясь — волей удачи выбрал именно то, что ему меньше всего нравится. Но не меняет, доверившись ироничной Судьбе, которая не хочет ему настроение поднимать. Значит, так тому и быть. Обернувшись и хлопнув дверью при закрытии так, что стекла дрожат, Тэхен глаза закатывает, обнаружив, что его надзиратель никуда не собирается. Он подходит вальяжно, ключи от машины из кармана достает и протягивает. Кван не шевелится, смотря немного вбок, и Тэхен демонстративно языком цокает и кладет брелок рядом с ним на полку. — Вернешь утром, — рукой, свободной от бутылки, машет из стороны в сторону и к двери направляется. — Не ходи за мной, я не уйду дальше двора. Можешь даже Хесону сказать, чтобы охране запретил меня выпускать. Я буду немного доволен, если хотя бы на пару часов останусь наедине с собой. К счастью, за ним не следуют. Он быстро покидает дом и по дорожке из гравия направляется в сторону ухоженного сада, где при желании можно, кажется, найти самые диковинные растения мира. Но Тэхен их не замечает, двигаясь четко в выбранном направлении — в единственное место, где ему сейчас быть хочется. Эта часть сада огорожена коваными решетками, изнутри листами железа обшитыми, — она находится в самом центре и своим видом портит общую вылизанную картину. Тэхен открывает засов, который из-за того, что редко используется, заедает, значительно поржавев, и прислушивается к металлическому лязгу, надеясь, что этот звук откроет что-то и в его эмоциональном фоне. Однако, когда оказывается внутри территории, что не больше тридцати квадратных метров насчитывает, ощущает лишь легкие всполохи, но ничего яркого. Он вздыхает тяжело, ведь это единственное место, с которым связано слишком много хорошего и плохого. Последняя надежда, если выражаться красиво. Тэхен медленно вышагивает, рассматривая убитую почву, где совершенно ничего не растет — подобно пустоши, что осталась после ядерного взрыва, вот только вместо разносящего за собой радиацию взрывного гриба все отравлено токсичными химикатами. Раньше тут располагался единственный клочок земли, к которому садовникам прикасаться запрещалось, потому что когда-то райский уголок Инсон отдал в полное владение матери Тэхена. Та в перерывах между светскими приемами и воспитанием детей обожала выращивать черные розы — те самые, что носят ярлык самых редких и не доступны к продаже, однако старший Ким всегда потакал любым капризам своей женщины, поэтому смог ее любимый сорт достать. Тэхен подходит к забору, опирается спиной на железную преграду между собой и миром и скатывается вниз, усаживаясь прямо на холодную землю. Отвинчивает крышку бутылки и глотает жадно, скользя взглядом по местности и очень просто воскрешая те виды, которые когда-то были любимыми. Мать вечно строжилась на него и Сохи, когда они бегали друг за другом по насыпи тропок между ухоженными кустами — дрожала за каждый цветок почти так же сильно, как за собственного ребенка. Стоит об этом вспомнить, как Тэхену слышится тоненький голосок сестры, что вместе с легким ветром, едва просачивающимся сквозь преграды, ушных раковин ласково касается: — Скорее, Тэтэ! — и смех заливистый, колокольчики напоминающий. — Тебе не надоело проигрывать? Когда женщина разбилась в автокатастрофе, Инсон больше не захотел сохранять это место. То ли не мог простить любимой, что та позволила себе пьяной за руль сесть, и решил отомстить разрушением того, что для мертвой было важным очень много лет. То ли воспоминания слишком сердце рвали и проще стало уничтожить отдушину утраченного человека, чем вечно наблюдать и страдать сильнее. Тэхен до сих пор помнит горькие слезы, которые размывали для него страшный сюжет: нанятые рабочие выдирали кусты, пока двенадцатилетнего ребенка удерживал отец, шепча на ухо о том, что так будет лучше. Он кривится горько — тогда Инсон еще оставался любящим родителем. С этим же местом связано и другое страшное воспоминание — одно из тех, которое Тэхен, как и еще за тысячи вещей, забыть папаше никогда не сможет. Он до сих пор задается вопросом о том, что двигало Инсоном, когда он принимал это решение, и до сих пор у него нет ни единого логичного варианта кроме того, что его отец совершенно сбрендил. Обычно, когда ребенок впервые напивается, родители наказывают его чем-то вроде лишения карманных денег. Инсон же вложил сыну в ладонь пистолет и заставил стрелять по живой мишени — по сидящему на коленях полицейскому со стянутыми за спиной тугой веревкой руками. Тэхен пялится ровно туда, где совершил первое и единственное убийство в своей жизни и слышит фантомный тихий баритон стоящего рядом отца: — Говоришь, достаточно взрослый, Тэтэ? — обращение, которым его только Сохи радовала, до сих пор слух режет. — Тогда пора брать ответственность. Убитый Тэхеном полицейский не был важной шишкой, однако оказался причастен к той группе, которая рыла под Инсона в тот год, найдя какие-то слабые зацепки. Старший Ким подкупил всех, кто хоть какой-то вес имел и мог повлиять на дальнейшее течение дела. А молодого парня, только-только окончившего полицейскую академию и работающего стажером, пустил в расход руками сына, чтобы знающим пример продемонстрировать. Тэхен попал под раздачу чуть позже восемнадцатилетия, впервые показавшись отцу на глаза в стельку пьяным именно в тот день, когда разбил капот подаренной на день рождения Ferrari, сам отделавшись легким испугом и парой несерьезных царапин. Инсон тогда уже знал о том, что сын злоупотребляет алкоголем, ведь ему стучал весь персонал дома, однако лично лицезреть не приходилось. В ту же проклятую ночь Тэхен не только натолкнулся на отца, вылезая из покоцанной машины, которая каким-то чудом до гаража доползла, но и впервые послал его на хуй, заявив, что достаточно взрослый, чтобы решения принимать, и что папашу «любимого» всей душой ненавидит. На следующий день Инсон заставил его доказать мнимую «взрослость». Тэхен снова пьет, не морщась от горечи элитного пойла, и хочет ощутить хоть что-то, кроме слабого сожаления. Он силком заставляет себя вспоминать, как тогда дрожали руки, но убедить себя в том, что это было от страха, а вовсе не от лютого похмелья, не удается. Он воскрешает картины того, как глаза парнишки в форме слезились, когда на него направили дуло пистолета, и как молил о пощаде, не затронув ни единой струны души, потому что к вечеру тех суток Тэхен, помимо страданий от прошлой бурной ночи, уже успел обдолбаться и едва ли соображал здраво, а отец расширенным зрачкам сына значения не придал. Единственный скачок эмоций происходит тогда, когда он думает о том, что в те страшные секунды воспринимал все вокруг игрой и ему казалось, что, нажав на спусковой крючок, он что-то отцу докажет. Глупый малолетний еблан. Когда реальность обрушилась на него лавиной на следующее, уже трезвое утро, Тэхен долго пялился в одну точку на стене, к тому моменту давно разучившись плакать. А после, как уже привык, дистанцировался от переживаний, вырвал их из себя крюками и заменил дыры равнодушием, воспринимая события жизни так, будто он не прямой участник, а смотрит со стороны. Он стал в этом к тому возрасту давно уже мастером, а после убийства окончательно вырезал из себя страх перед отцом, перешедшим все границы. Опасения просто выгорели, потому что ничего хуже Инсон больше сделать не мог — все самое отвратительное в их истории уже осталось острозаточенным ножом, перебившим любое уважение. Иронично, что, пытаясь приструнить распоясавшегося сына, который, несмотря на все старания, постепенно отбивался от рук, Инсон все только усугубил. Вспоминая убитого парнишку, Тэхен не только решил завязать с наркотиками, но и впервые задумался податься в полицию и пошел на поводу скользкой мысли, посчитав, что для отца это станет лучшей расплатой. Когда пришел в кабинет папаши с громким заявлением, тот попытался на него повлиять, сообщив, что момент выстрела запечатлен на видео, на что Тэхен лишь хмыкнул презрительно и сказал, что тот может его сдавать, ведь для него даже тюрьма лучше отчего дома. Получил тогда по лицу, но не стушевался и продавил. До сих пор уверен, что Инсон сдался не потому, что сажать сына не хотел, а потому, что эта ситуация вызвала бы резонанс, способный привести к краху всех легенд старшего Кима. Отец тогда сказал ему, что не станет уничтожать видео для гарантий: мол, так, надев форму полицейского, Тэхен точно не начнет вставлять отцу палки в колеса. Тогда девятнадцатилетний мальчишка поверил, но сейчас он прекрасно понимает — Инсон никогда не считал, что его делишки потомок откроет общественности, ведь прекрасно видел, что семья для него до сих значит все, пусть эта семья и превратила его жизнь в преисподнюю. Отец просто пытался в очередной раз убедить себя, что хоть что-то в отношениях с сыном контролирует. Тэхен жмурится крепко. Внутри копошатся легкая боль утраты да слабое сожаление о самом ужасном поступке его жизни. Будь эти эмоции такими, какими должны у нормального человека, они мешались бы в нем, как в сосуде, схлестывались бы бешеными волнами и рвали внутренности, заставляя хрипеть и сбивать костяшки в мясо о первую попавшуюся стену. Но они всего-то сталкиваются ледяными гранями, замерзшие напрочь, и остаются на коже колкими мурашками. Время не лечит. Оно стирает яркость, сменяя ту пустотой и холодом. Тэхен вздыхает тяжело и голову запрокидывает, раздумывая о том, что, с одной стороны, ему очень повезло — его разум настолько хорошо абстрагировался в жуткие моменты юношества, что помогло остаться хоть в какой-то здравости ума. Но с другой — именно этот защитный механизм привел к тому, что вся его жизнь слишком посерела, утратив все яркие оттенки — не только дерьмовых эмоций, но и любых других. Он поглаживает кончиками пальцев горлышко бутылки и хмыкает тихо. На контрасте с Сеулом, в котором в последние недели он едва ли не пылал самыми разномастными эмоциями, дом стал еще холоднее — будто крупными снежными хлопьями все припорошило, а он вышел прогуляться голышом. И это самое яркое, что он чувствует, — желание поскорее вернуться туда, где еще совсем недавно размышлял об убогости чужого города. Абсурд какой.

* * *

— Джин, — Чонгук повышает голос, произнося имя уже, кажется… раз в восьмой. Но его игнорируют настолько виртуозно, будто и правда совсем не замечают. У него кончается терпение, он спать хочет чертовски, потому что полночи субботы Сокджина развлекал и смог урвать лишь три часа на отдых. А после с самого утра отправился за город к родителям, чего делать не желал, но отец выставил ультиматум, против которого сказать Чонгуку было нечего. Когда твой папаша имеет вес в определенных кругах и заявляет, что, если не успокоишь материнское сердце сию же секунду, разошлет ориентировку на твой мотоцикл, чтобы каждая тварь тормозила на всех перекрестках города, тут проще перетерпеть — время больше сэкономишь. Да и волос, на которых пыль седины осядет. И пусть тот же Сокджин отправился с ним, послав подальше все дела, и взял на себя большую часть нагрузки в виде гиперопекающей их обоих госпожи Чон, эта часть дня все равно прошла в бесконечной нервотрепке из-за жалобного взора женщины, молящей о снисхождении. Воскресенье высосало его сил добрый максимум, так что у Чонгука ну вот совсем нет настроения препираться с другом, чьего общества в эти выходные оказалось слишком много. Сокджин — явление, отлично заходящее под любым соусом. Опекающий Сокджин — то, что можно вынести только в малых дозировках. Толерантность Чонгука вот-вот окончательно отчается и капитулирует, руки безоружные вверх вскинув. Но этот самый друг показательно посылает его желания на хрен, позволив ему передохнуть от своей царской персоны всего несколько часов, пока к своим родителям по просьбе сестры отлучался. А после совершенно беспардонно ввалился в чужую однушку на ночь глядя и развернул на кухне полномасштабную акцию спасения голодающих, пропустив мимо ушей то, что из проживающих в этих стенах никто помирать от истощения не собирается. Зря все же код от замка Чонгук ему дал. Авось не сдох бы уж как-нибудь кошак, ради которого на такие жертвы пошли, предвидя незапланированные суточные смены. — Сокджин! — снова пытается Чонгук, обращаясь к полному имени, что из его уст всегда полноценная угроза. Однако прихлебывающий из бокала красное сухое мужчина, мычащий себе под нос мотивчик какой-то попсовый и разогревающий в сковороде что-то очень вкусное, судя по гуляющим в комнатах ароматам, все еще делает вид, что претензии друга не громче жужжания мухи. Он греет варево точно не своего производства, потому что вытащено было из контейнера, да и готовить Сокджин умеет разве что первоклассную отраву, и время от времени бормочет под нос жалобы вроде «фобия микроволновок херня, Чон, сгоняй к психотерапевту». Раздражает. Да и есть не хочется совсем. Под треск масла на сковороде и бодренькое мычание на кухне появляется Пес, задевая шерсткой ногу замершего у косяка хозяина, и, гурча беспрерывно, двигается в сторону того, кого всей своей кошачьей душой, подобно любимому человекопапочке — и это не Чонгук, кстати, — не переваривает. Однако все равно на руках, когда берут, сидит смирно, кусает лишь в игривых припадках, а в остальное время обходит по касательной. На это Чону иногда хочется надуться малолетним ребенком, потому что Пес его вроде как обожает больше всех других людишек вместе взятых — за исключением Хосока, конечно, — но и абьюзивные отношения строит тоже исключительно только с Чонгуком. Сокджин, уловив поступь лап по паркету второго жителя квартиры — гостеприимнее первого намного, во всех смыслах, — тут же откладывает лопатку на подготовленную специально тарелку, что стоит рядом, и хватает Пса. Отходит подальше от сковороды, на которой шкворчит все активно, потому что шерсть в качестве приправы явление не самое приятное, это вам любой хозяин мейн-куна и весь ближайший круг его знакомых подтвердят. — Мой малыш, — щебечет восторженно Сокджин. Он тискается с животиной, которая смирно терпит и лишь корчит недовольную морду, однако вырваться не пытается. У Чонгука аж глаз от этого вида дергаться начинает. — Ты единственный рад меня видеть, сладкий мой, замечательный мальчик, — воркует Сокджин, потираясь собственным носом о влажный кошачий, и расплывается в широченной улыбке. — Ну ничего. Ты же отомстишь за меня своему злобному хозяину, да? Лицо ему обглодаешь, когда он спать ляжет. Ты меня никогда в обиду не дашь. — А ничего, что я тут стою и все слышу? — саркастично спрашивает Чонгук. — Выкину его на улицу, тогда ты перестанешь меня игнорировать? Сокджин кота раскачивает и тискает, а тот — предатель поганый — совсем забыл, что на руках сидеть дольше трех секунд ненавидит. — Я не буду с тобой разговаривать! — заявляет он. Сокджин обжигает Чонгука возмущенным взглядом темно-карих радужек и прижимает Пса к груди, совершенно забив на то, что на рубашке белоснежной шерстинки серые остаются плотным покровом. Но, вопреки выпаленному, продолжает: — Знаю я тебя. Ты меня заболтаешь и убедишь, что я хочу домой. А я с места не сдвинусь, пока ты не поешь! Ты и так постоянно нервничаешь, у тебя точно там весь желудок уже дырявый! — это звучит настолько наигранно и глуповато, что хочется рассмеяться, но Чонгук держится — сдвигает брови к переносице, но другу его непрошибаемому хоть бы хны. — Не трать время. Я никуда сегодня не собираюсь, так что отвали. — Мы поели у моих родителей, — вымученно стонет Чонгук. — Почти шесть часов назад! — настаивает Сокджин. — Адекватный человек должен минимум три раза в день питаться! — Адекватный человек, — бурчит Чонгук, глаза закатывая. — Покажи хоть одного. И руками разводит, как бы демонстрируя, что вокруг из фундаментально нормального разве что стены несущие. И то не факт, мало ли там строители какие были, сейчас уже концов не найдешь. Он тяжело вздыхает, припоминая, как буквально двадцать часов назад друг причитал, запустив ладони свои загребущие в его холодильник, но обнаружив, помимо успевшего мумифицироваться огурца, лишь пару мышей-суицидниц, потому что еды там со времен покупки этой квартиры полноценной еще ни разу не появлялось. Этого следовало ожидать. Сокджин со своей опекой начал конкретно перегибать — когда дерьма в жизни Чонгука поменьше было, он как-то поскромнее себя вел. Впрочем, его тогда Хосок хорошенько отваживал миной кислой, так что и это не странно тоже — соскучился по временам, когда ему на пороге друга всегда радовались. — Динь-динь готовила? — сделав на это скидку, Чонгук тему переводит, учуяв знакомые ароматы бухнутого в курицу с лихвой карри — визитная карточка младшей сестренки Сокджина. Радует, что тот не рискнул притащить плоды своего кулинарного искусства — его стряпню только оружием массового поражения можно использовать. Чонгук в сторону сковороды подбородком ведет, намекая жестом, что если Сокджин кошару прямо сейчас гулять не отправит, то поздний ужин у них разве что из чего-то обугленного сложится. — Конечно, — фыркает тот. — Я планирую тебя накормить, а не отравить. Аккуратно опустив кота на пол и руки ополоснув, возвращается к месиву на плите, которое все же сказывается на слюноотделении, потому что Юджин — та самая младшая сестричка почти восемнадцати лет — настоящее кулинарное достояние. Если бы тоже в хирургию не метила, ей бы светил прямой путь в шеф-повары какие-нибудь известные лет через десять. — Я, честное слово, пока не умираю и точно в ближайшее время не планирую, — устало говорит Чонгук, тут же получая ответом угрюмую мину. — Нам на работу к восьми утра. На часах почти одиннадцать. — Вот кому ты брешешь? — Сокджин указывает в его сторону лопаткой. — В мешках под твоими глазами можно капусту хранить. Ты давно спал дольше четырех-пяти часов подряд? — он головой качает в осуждении, не требуя немедленного ответа, ведь и так прекрасно знает, что со сном у Чонгука все паршиво. — Ты лучше давай бартер выполняй. Динь-динь башку мне открутит, если я не упрошу тебя ей в очередной раз жизнь спасти. Чонгук морщится, когда Сокджин снова кухонной утварью размахивает, только теперь тычет в сторону стола, указывая на притащенный с собой пакет — слава удаче, ничего лишнего жирного не отлетает. Чонгук в вопросах чистоты пусть и не прямо-таки педант, да и бардак у него обычно перманентный, но откровенный срач разводить не хочется. Времени на полноценную уборку в ближайшие дни не предвидится. — Что у нее опять? — спрашивает он озабоченно, подходя к пакету и внутрь заглянув. — Да как обычно, — Сокджин к плите возвращается. — С биологией все на мази, но от английского все чаще хочет на люстре вздернуться, — бубнит тихо, отдирая от сковороды то, что все же успело налипнуть. — И это не подростковый максимализм, ее препод реально лютая скотина. Уж не знаю, что они там не поделили, но он дерет с нее три шкуры. Пообещал недавно, что предков в школу вызовет, если она оценки в ближайшее время не исправит. Я бы сам сходил и на хуй его послал, но он на последней нашей встрече сказал, что больше ни с кем, кроме матери, общаться не будет. А та все мозги Юдж вытрахает. Нахер, ей и так с экзаменами жизни никакой. — Вы еды на весь дом собирали? — любопытствует Чонгук и демонстрирует обернувшемуся Сокджину пять контейнеров, доверху наполненных. — На неделю, — жмет плечами беззаботно тот, снимая сковороду с плиты. — Начнешь возникать, я ей настучу, что ты плохо ешь. — Ты так со мной не поступишь! Чонгук глаза широко распахивает и замирает, не успев вытащить учебник из пакета; тот противно шуршит в воцарившейся тишине, которая только урчанием кота нарушается, что сидит все это время у мисок своих и за «шоу» наблюдает. — Хочешь проверить? — и сладко улыбается, сука такая. — Семейка манипуляторов, — бубнит Чонгук, сдаваясь. Злая Юджин — явление гораздо хуже чересчур заботливого Сокджина. Присев за стол, он раскрывает учебник по закладке, где сердечками обведены номера заданий, которые у девчонки проблемы вызвали. Чонгук улыбается мягко. — Кто бы говорил, мистер «заговорю любого до чистосердечного», — со смешком говорит Сокджин, тарелку чуть слева от друга ставя. Рядом тут же возникает бокал, в который вина льют с точностью официантов — четко столько, сколько в приличном обществе принято, ни один сомелье-задрот не прикопается. — Ешь, я потом проверю. — А ты? — спрашивает Чонгук. Он листает переданную Юджин тетрадь, останавливаясь на первой незаполненной его кривым почерком странице, где снова сердечки вокруг «спасибо» на английском нарисованы. Это черновик, который девчонка будет потом переписывать спешно перед уроком, так что она всегда что-то такое приятное ему оставляет — задабривает помощника бесплатного, чтобы пол мыть однажды не заставил. Скулы Чонгука ныть начинают оттого, что улыбка шире совершенно без спроса становится. — Она меня накормила перед выходом, — Сокджин выдает ему в левую руку вилку, пока Чонгук правой ручку хватает, и грозит указательным пальцем: — Не одновременно. Будь хорошим мальчиком и научись уже никуда не торопиться, — поучает он, на что очень хочется возмутиться чем-то вроде: «Мне уже тридцатник, ало», но тот и слова вставить не дает и бросает напоследок, к коридору направляясь: — Я пока пыль протру. Как ты живешь в этом клоповнике? Зря ты квартиру продал, у меня депрессия начинается сразу же, когда я порог переступаю. Чонгук головой качает, ничего не отвечая. Смысла никакого нет в том, чтобы повторяться и в очередной раз на набивший оскомину вопрос пояснять, что в старом жилище, несмотря на уют, удобное расположение и отличное бытовое оснащение, депрессия начиналась уже у него — слишком много хороших воспоминаний, переставших греть из-за осознания того, что важные они лишь для него одного. Да и денег ему требовалось порядочно, чтобы в Окленде о выживании не париться, довольствуясь скудными отпускными и выбираясь лишь на редкие подработки — своей профессией ему заниматься долго запрещали, приостановив действие лицензии на оружие на неопределенный срок, а ни к чему другому он почти не приспособлен. К тому же остатка как раз хватило на крохотную квартирку в не самом лучшем районе и потрясающий мотоцикл, на который Чонгук пять лет чуть ли не дрочил, всегда губу закусывая, стоило цену увидеть. Когда курица в карри касается языка, он глаза блаженно прикрывает, признавая поражение — вкусно чертовски, на самом деле. Может, и правда пора задуматься о питании? Раньше он всегда уделял этой части жизни много внимания, чтобы результаты, достигнутые в зале, бездарно не слить, однако сейчас в голове на постоянке крутится столько мыслей, что он иногда и спать забывает, что уж о калориях, необходимых организму, говорить. Вопреки предостережениям Сокджина, Чонгук отлично справляется со всем одновременно, правой рукой выводя закорючки языка, на котором разговаривает чуть ли не лучше, чем на корейском, а левой накалывая мелкие кусочки еды на зубья вилки. Он абстрагируется от реальности, окунувшись во что-то такое простое, как домашнее школьное задание — то, что в качестве проблем может принести разве что низкую отметку. На фоне слышится копошение в соседней комнате, что периодически нарушается плеском воды в ванной, и Чонгук отвлекается лишь один раз на надежду на то, что друг после того, как полки книжные протрет, догадается рамки фотографий вновь опустить стеклами вниз. Тревожиться ненужными воспоминаниями сегодня совсем не хочется. Когда раздается трель звонка за стенкой, Чонгук уверен, что это отец, ибо тот его сегодня еще не отчитал за холодность к матери. Прожевав, он говорит, повысив голос практически до крика, чтобы Сокджин точно услышал: — Возьми и скажи ему, что я бесславно помер и уже постепенно разлагаюсь! До него доносится приглушенный смешок, а после бубнеж, слова в котором различить не удается. Но Чонгук не парится — Сокджин точно найдет подход к господину Чону, чтобы избавить друга от очередного неприятного разговора. Однако, когда тот появляется на кухне с видом пришибленной собаки, Чонгук сразу чует неладное. Тот зажимает его телефон в обеих ладонях, прикрыв микрофон так, чтобы и звука не просочилось, и жмурится крепко, прежде чем вкинуть новой нервотрепки: — Ким, — уведомляет едва слышно он. — И я совершенно случайно сказал ему, как он у тебя записан. Чонгук, отбросив ручку, вздыхает тяжело и зажимает переносицу указательным и большим пальцами, потирая с нажимом и глаза прикрывая. Ему вот сегодня только трепа с Тэхеном для полного счастья не хватает. Приняв эмоцию усталую на свой счет, Сокджин кричит шепотом: — Я подумал, что это очередной твой кто-то на «подрочить человеком»! Напарники посреди ночи не названивают! И их точно так не называют! — Клянусь, я всучу тебя кому-нибудь по скидке, а потом куплю нового друга! — так же тихо «орет» Чонгук, веки распахивая. — Подберу кого-нибудь нормального! — Денег на нормального не хватит! — парирует Сокджин, но через секунду все же осекается и губами одними произносит беззвучно: — Прости. — Дай сюда, — Чонгук поднимается и, руку вытянув, манит пальцем. Сжимая гаджет, он выдыхает протяжно, настраиваясь, и только потом отвечает: — Да, инспектор Ким. Под гнетом пристального взгляда Сокджина и топот лап кота, что следом за ним тут же рванул, он выходит из кухни, направляясь на лоджию. — «Дохера сложный квест», серьезно? — со смешком спрашивает Тэхен о буквах, что на экране его звонок обозначили. — И где я не прав? — хмыкает Чонгук, прихватывая с подоконника пачку сигарет. — Ты пьян? — интересуется, уловив в чужом тоне непривычные ноты, напоминающие топленую карамель. Оказавшись на лоджии, он практически успевает закрыть за собой дверь, однако его тормозит громкий мявк, который что-то очень нецензурное напоминает. Он позволяет коту шмыгнуть в щель следом и только потом отрезает себя стеклом и пластиком от остальной квартиры. — Нет, — отвечает Тэхен и, судя по звуку, в динамике слышимому отчетливо, делает жадный глоток. О градусе которого вязкая патока голоса следом рассказывает: — Ну или почти нет. Чонгук усаживается в кресло, смотрит на пачку прихваченную и, подумав секунду, откидывает на стеклянный столик — даже курить не хочется. Хочется лечь и часов на десять умереть, чтобы утром воскреснуть выспавшимся. — Что тебе нужно? — Будет скучно — звони, — возвращает Тэхен ему дословную цитату. — Твои же слова? Вот и выгребай, — и смеется тихо. Таким смехом, который Чонгук еще ни разу не слышал. Теплым. — Или ты только пиздеть горазд? Чонгук вздыхает тяжело и, глаза прикрыв, давит на веки большим и указательным пальцами левой ладони. Голову запрокидывает на спинку кресла, где плетение уже подрано когтями кота изрядно, и молчит недолго. Кондиция напарника идеально подходит для того, чтобы раскрутить Тэхена на что-то, что благоприятно на плане «подружиться» скажется, однако звонок очень не вовремя — он настолько устал и настолько вытрахан насыщенным днем, что ему ничего сейчас не хочется, работать в том числе. Тем более потому, что работа эта неофициальная и ни воны ему не принесет. К тому же последняя их встреча закончилась на той ноте, которая должна была вкинуть напряжения и промариновать Тэхена в негативных мыслях хотя бы пару дней. Чтобы сейчас вывернуть ситуацию правильно и не просрать игру на своем поле, нужно заставлять мозг пахать, а «усердно думать» сегодня в одном предложении с «Чонгук» совсем не пересекается. Он вздрагивает немного, когда на колени Пес запрыгивает, и на автомате тут же чешет по холке, на что кот заводит вибрации. Животина внимание пытается привлечь активно, упирается лапами передними в грудь хозяина и бодает лбом руку, в которой телефон зажат. — Интересный звук, — комментирует Тэхен, уловив через микрофон тарахтение, что ни разу не тихое — большое животное, громкий выхлоп. — Пес мурлычет, — зачем-то поясняет Чонгук, кота чуть отталкивая. Тот недовольно за ребро левой ладони тут же кусает, но слезать никуда не планирует. Усаживается на бедрах, хвостом мелко размахивая, и смотрит в упор желтыми глазищами, будто загипнотизировать пытается. — Мурлыканье и собака? — скептически спрашивает Тэхен и вновь глотает то, что, скорее всего, горло крепостью обжигает. На фоне шуршит что-то, ветер напоминающее, и Чонгук делает вывод, что тот на улице кости морозит. — Пес — это кот. — Ты назвал кота Псом? — удивляется как-то уж слишком натурально. — Логика железо. — Зачем ты звонишь, Тэхен? — прекращает бессмысленный треп Чонгук. — Сказать, что завтра опоздаю. — Надолго? — Чонгук хмурится; внутреннее чутье копошится подозрениями. — М, — тянется низковатое и тихое — настолько, что шумом на фоне заглушается практически. Тэхен выдерживает эффектную паузу, а потом выдает веселое: — Скорее всего, до послезавтра. Сказанное веселым Чонгуку совершенно не кажется. Он все еще сомневается, что Тэхен укатил кутить с друзьями, тем более теперь, потому что звонок достаточно показателен — мало кто в активной фазе развлекаловки начнет тревожить случайных людей без какого-либо умысла. Если он все же копает под детский дом, то, возможно, нашел что-то, а Чонгук без понятия, насколько это весомо. Сам он там никогда не был — ему из первых уст все рассказали, так что потребности кататься и рыть носом землю непосредственно в гуще событий не возникало. Хреновый расклад. — Ладно, — с фальшивым смирением тянет Чонгук. А сам старается мозг настроить на лихорадочные размышления. Но тот все никак не заводится, вместо грамотных предположений лишь пустота. У его головного компьютера материнская плата от недосыпа, определенно, временно сдохла. — Ладно? — с недоверием переспрашивает Тэхен. — Слишком просто. Где твои «опять херней страдаешь» или что-то такое? — Когда высплюсь, тогда отчитаю, — не сдержавшись, грубо говорит Чонгук. Видимо, до человека по ту сторону телефонной сети что-то доходит, потому что он ненадолго замолкает. Когда его голос звучит снова, в том не остается веселья — там серьезность, концентрированная настолько, что аж во рту вяжет: — На самом деле… — Тэхен обрывает реплику, кажется, не до конца уверенный в том, что делает. — На самом деле я хотел спросить. — Спрашивай. Молчание воцаряется еще на пару долгих секунд. А следом Чонгука ошарашивают до крайности: — Ты когда-нибудь убивал? — Зачем спрашивать, если знаешь ответ? — парирует он, не сомневаясь, что Тэхен успел перерыть его личное дело вдоль и поперек, а там эта информация есть. Ему приходится приложить усилие, чтобы откровенно не грубить, потому что вспоминать первый год на службе не очень любит именно из-за этой ситуации. В их отделе нередко приходится сталкиваться с ранениями, изредка даже с крайне серьезными. При самых стремных раскладах кто-то умирает, либо лишившись перспектив оказаться за решеткой, либо заработав посмертную медаль и компенсацию для родственников. Но каким бы цинизмом полицейские из отдела насильственных преступлений ни обрастали, ни один из них никогда не может легко справиться с убийством, если Судьба гневается настолько, чтобы заставить его совершить. Это только в книжках, все подряд романтизирующих, какой-нибудь отбитый на голову детектив палит по преступникам, оправдывая выстрелы спасением рядовых граждан. На самом деле выбрать, жить человеку или умереть, если ты не отпетый мерзавец, крайне сложно. А смириться со страшным выбором — еще сложнее. В их отделе до того, как там появился Тэхен, о послужном списке которого Чонгук знает крайне мало, такой страшный выбор был знаком только двум сотрудникам. Первым стал Юнги, сбежавший из Тэгу ровно потому, что пережить кровавые флэшбеки в родном городе не смог. Вторым — Чонгук. И как бы он ни вел себя на публике, какими бы громкими фразами порой ни бросался, он совершенно не тот человек, кто хотел хоть когда-либо попадать в цель. Тем более в достаточно неискушенном возрасте — ему только двадцать три исполнилось, когда на его руках оказалась первая и пока единственная кровь. Позже он часто стрелял по преступникам, но это всегда заканчивалось ранениями, позволяющими не дать сбежать. Никто из них не умер. Кроме нее. И пусть наркоманка, которую он прикончил совершенно случайно, сама виновата, легче это не делает. Чонгук тогда вместе с Мару, что в начале службы взяла на себя роль его наставника, отправились по наводке о возможном домашнем насилии. На месте, куда прибыли после звонка неравнодушных соседей, застали обдолбанную молодую парочку, где та из дуэта, что женского пола, оказалась избита любимым человеком до полусмерти. События развивались стремительно. Мару не успела вытащить оружие, когда на нее бросился парень с ножом наперевес. Чонгук моментально наставил на него пушку, взведя курок и опасливо прося бросить оружие, и девушка, что черт знает где силы на это наскребла, налетела уже на него. Случайный выстрел. Рикошет, что, словно по наводке программной, ударил прямо в шею несчастной защитницы, порвав сонную артерию. Ладони в крови, бесполезные попытки помочь и воющий парень, нож выронивший сразу же. Скончавшаяся за пару минут девушка. И кошмары, что до сих пор иногда преследуют, пусть и гораздо реже, чем в первые три года, когда миловидное лицо и расфокусированный под кайфом взор почти черных глаз являлся минимум раз в неделю, не позволяя забыть. — Зачем так часто вопросом на вопрос отвечать? — недовольно бурчит Тэхен. — Ладно, я хотел спросить не это, — судя по звуку, с его губ срывается тяжелый вздох. — Как ты это пережил? Чужой вопрос вгоняет в ступор сильнее предыдущего. Не только тем, что Тэхен, задавая его, звучит как-то странно, создавая четкую ассоциацию с криками о помощи. Но и тем, что заставляет поежиться от прямоты. Есть разные уровни честности, соответствующие степени доверия, и то, что у Чонгука спрашивают сейчас — это не просто попытка сблизиться, это замашка на высочайший доступ, который и самым близким редко вручают. Это о душе. — Почему ты задаешь этот вопрос мне? — голос Чонгука выходит хриплым немного, и он гулко сглатывает, увлажняя горло. Он давит все еще мурчащему коту на холку, заставляя улечься, и почесывает его за ушами, стараясь удержаться за реальность чем-то таким обыденным. — Тебе было всего двадцать три, когда ты ее убил. Первый выстрел на службе и первый же — в десятку, — задумчиво бормочет Тэхен, и он с каждым словом звучит все необычнее. Ассоциация криков помощи становится острее. — Мне интересно, почему ты не сломался. — Честность — явление обоюдное, Тэхен, — Чонгук рассчитывает, что тот тут же отбросит любопытство. Не только потому, что «честность» и «Тэхен» ежедневно встречаются в одном предложении так же часто, как «усердно думать» и «Чонгук» сегодня, но и потому, что Ким может быть в курсе прослушки телефона Чона. А это не самые удачные обстоятельства для настолько искренних вопросов, учитывая, что сказанные слова однозначно дойдут до Инсона, если его сын о чем-то проговорится. Чонгук знает точно: если Тэхену и приходилось когда-то отбирать жизни, это произошло не на службе, в этом плане в его личном деле все девственно чисто. Если это случалось, то с огромной вероятностью связано с теневой деятельностью его отца. — Согласен, — безмерно удивляет Тэхен. Так сильно, что Чонгук с дыхания сбивается. Значит, о прослушке его собеседник не подозревает. Чонгук не хочет спрашивать. Но почему-то все равно это делает: — Ты убивал людей? — спрашивает вслух для проформы, потому что «согласен» уже стало громким «да». Ответом служит гробовое молчание, которое, впрочем, звучит оглушительно. — И как ты это пережил? — Слишком легко, — выдыхает Тэхен тихо, но тоска отчетливо улавливается. И в этом чувствуется огромная доля сожаления. Чонгук хмурится, потому что уже одна эта эмоция противоречит сказанному. — Если это так, то я тебе завидую, — снова не хочет. И снова делает — вручает честность взаимно: — Потому что я этого до сих пор не пережил. — Она все еще снится тебе? — В последнее время реже. — Тебе снится он, да? — снова интересуется Тэхен, все еще звуча как-то убито. Будто жизнь из голосовых связок высосали. — То, что ты прячешь на спине под пластырем… — он заминается на несколько секунд; на фоне только шепот ветерка слышится. А после продолжает: — За что ты винишь себя, Чонгук? И будто голос чужой силу потустороннюю имеет, потому что Чонгук морщится, ощущая навязчивый зуд там, где пластыря уже нет — там лишь тонкая пленка впитавшейся мази. Под веками тут же возникает вид прищуренных, наполовину сокрытых абсолютно белыми волосами зеленых глаз крайне необычного оттенка — ближе к мятному; в тех безумие рябит искрами, которое искажает припухлые губы в злобном оскале. По позвоночнику холодок ползет, таща с собой целые табуны мурашек, и Чонгук встряхивается, скидывая с плеч многотонную тяжесть вины. Хватит на сегодня откровений. — Доброй ночи, инспектор Ким, — отрезает он, пальцами телефон стискивая, и старается сказать это грубо, но выходит лишь надломленно. В ответ раздается приглушенный хмык, от которого унизительной насмешки, впрочем, не веет. Тот скорее про горечь. — Ночи без кошмаров, старший инспектор Чон, — смиренно прощается Тэхен и сразу же отключается. Вместо тягучего низковатого тона барабанные перепонки царапает короткими гудками, чрезмерно громкими на контрасте с приглушенным разговором. Отложив телефон на столик рядом, Чонгук запускает пальцы в растрепанные волосы, сжимая их немного. С его губ срывается тяжелый вздох, который после стоном негромким шлифуется — не думал он, что все это вот так ощущаться будет. Да и, справедливости ради, он никогда не планировал залезать в душу напарника настолько глубоко. Для его целей достаточно поверхностного проникновения — петтинга обычного, если с сексом аналогию проводить. Ему нужно лишь немного приблизиться, а не влетать в другого человека с разбега и кровью смешиваться, что от столкновения бешеного хлестать начнет. Но Тэхен в очередной раз все планы попутал, черт его знает какие цели преследуя. Чонгук фыркает себе под нос. В спинку кресла сильнее вжимается, шипя тихо, когда по лопаткам тупая боль волнами расходится, и, начав почесывать заурчавшего громче кота активнее, на черное небо сквозь окно приоткрытое смотрит, размышляя о смысле своего бытия. Дело даже не в совести, что редко на праздник других его эмоций гостем непрошеным приходит, а скорее в попытке предсказать последствия. И в чужом хрипловатом тоне, что сдавленно озвучил: «Слишком легко». Это могут быть игры воображения, обман со стороны продуманного игрока, однако конкретно сейчас Тэхен, подобно Сокджину, напоминает Чонгуку скорее несчастного, выброшенного во взрослую жизнь очень рано ребенка, нежели сынка опасного преступника, способного на мразотные поступки. В этих реалиях уже собственное поведение Чонгуку кажется мразотным. И не то чтобы он никогда не задумывался о том, что временами и правда поступает подобно самой последней твари, но отчего-то сейчас это понимание слишком острой костью встает поперек глотки. Он не тешится иллюзиями, не имеет проблем с самооценкой и мировосприятием, поэтому знает точно, что в нем как много хорошего, так и поганого. Но это не он такой «эксклюзивный», мир в целом неоднозначный, а характер каждого человека — это две стороны медали, где одна из про пороки. Ну а то, какая из них более приметна, зависит уже от выбора, по аналогии с двумя голодными волками побеждает та из сторон личности, которую ты чаще полируешь. Обычно, натирая до блеска те свои качества, которыми не гордится, Чонгук легко с сей правдой смирялся, не страшась последствий того или иного выбора, потому что жизнь на то штука и сложная, чтобы постоянно испытания подкидывать и проверять, насколько ты способен адаптироваться. Он никогда не боялся бумеранга, тем более перестал в последние годы, когда оказался в положении «нечего терять». Но конкретно в эту секунду он ловит себя на отчетливой мысли — в конце истории ему обязательно прилетит по смазливой мордашке за каждый шаг, что он сейчас делает. И в этот раз тот самый Судьбой созданный бумеранг точно отметелит его сожалениями.