Глава 12
12 октября 2024 г., 12:47
Припарковавшись у заброшенного склада на окраине города, Тэхен еще недолго сидит в машине, наблюдая за стоящим чуть поодаль рядом с мотоциклом Чонгуком. Тот выглядит расслабленно вопреки цели их сегодняшней встречи, которую, если быть честным, Ким не ожидал так быстро и просто достигнуть. Он рассчитывал, что Чон начнет его динамить, максимально оттягивая время оценки места преступления двухлетней давности, однако тот согласился сразу же, написав адрес и обозначив обеденные часы для вылазки.
Но понервничать все же заставил.
Добравшись вчерашним вечером домой, Тэхен долго думал о напарнике, не понимая, откуда столько самых разномастных и не очень приятных мыслей: в голове все смешалось так, будто ему лоботомию бесплатную организовали, миксер в мозг всунули и пару раз прожали кнопку максимальной скорости. В конце концов он не выдержал эту катавасию абсурда и дал о себе знать коротким сообщением с требованием показать ему то место, где Чонгук и Хосок «познакомились» с Двойкой. А потом никак не мог заснуть, ведь ответа не было. Долго.
До четырех утра.
Прогнав поганые предположения о том, чем занимался Чон столько времени, раз уж до телефона не мог добраться, Тэхен открыл пришедшее в глубокой ночи сообщение, приготовившись настаивать, но его обрадовали всей информацией и согласием. Правда, радости не то чтобы много оказалось.
Тэхен запретил себе об этом думать.
И вот они здесь — в месте, где, судя по прямым разговорам и тем, которые удалось услышать случайно, Хосоку превратили кисти в кожаный мешок с осколками, а Чонгука практически выпотрошили заживо. Но последний ведет себя так, будто на прогулку выбрался: прикрепив шлем к мотоциклу и расстегнув защитную куртку, он зажимает уголком губ дымящуюся сигарету и, склонив голову так, чтобы ухом к движку поближе, газует время от времени, прислушиваясь к бешеному реву механического коня — тот доносится громко даже вопреки отличной звукоизоляции машины Тэхена.
Чонгук явно заметил, что Ким припарковался в двух шагах от него, но вообще внимания не обратил, ни на секунду от странного занятия не отвлекся.
Внутри опять ворочается недовольство.
Когда Тэхен, перепроверив висящий на креплении сбоку на груди табельный пистолет и прикрыв его полами кожаной куртки, выходит на улицу, он едва не сталкивается с проходящей мимо женщиной преклонного возраста, которую не увидел в боковое зеркало, потому что даже не попытался туда посмотреть. Та бормочет что-то, подозрительно напоминающее «Батюшки», и за сердце хватается. Тут же усиливается рев мотоцикла, и старушка шарахается одновременно и от преградившего путь мужчины, и от громкого звука.
Стоит Тэхену подойти, Чонгук взгляд на него поднимает, кивает и снова прокручивает ручку газа, пуская по пустынным узким закоулкам между старыми промышленными зданиями раскаты урчания движка. Чон хмурится, чем сразу же утягивает взор к полученным от Юнги «травмам» — Тэхен замечает, что рядом с покрывшимися коркой рассечениями брови пирсинг так на место и не вернулся, в отличие от кольца в нижней губе, соприкасающегося холодным металлом с подсохшей ранкой. Наибольшее внимание привлекает ссадина на скуле — та широкая, стесанная добротно, будто наждачкой по коже провели с усилием, верхний слой эпителия снимая.
Взор Тэхена сам — точно сам, хозяин тела вообще в этом участия не принимает! — сползает к шее. Когда среди татуировок не обнаруживается ничего компрометирующего, сердце как-то успокаивается, темп замедляет до размеренного.
Тэхен игнорирует странное ощущение напрочь.
— Медитируешь? — вместо приветствия спрашивает он, когда Чонгук отпускает ручку газа, и звук движка стихает до приемлемого.
— Красуюсь, — с улыбкой отвечает тот и, вынув сигарету изо рта, на которой едва удерживается длинная полоска истлевшего табака, бросает ту под ноги, сразу же прижимая к асфальту ботинком.
Поежившись, Тэхен озябшие ладони в карманы кожаной куртки прячет. Несмотря на середину дня, на улице достаточно прохладно, сентябрь в этом году будто биполяркой страдает: то жарит похлеще августа, то под ноябрь косить начинает.
— Видел я, как одну старушку чуть инфаркт не хватил от восторга, — язвит он, последнее слово акцентом выделяя. — Можешь догнать, если планируешь закадрить кого-то вдвое старше тебя.
— Любви все возрасты… — многозначительно говорит Чонгук.
Тэхен пропускает реплику мимо ушей, осматривает мотоцикл и хмурится, стараясь определить, что не так.
— Выглядит иначе, — бормочет едва слышно.
— Кофра нет, — Чонгук хлопает по сиденью, где на краю действительно отсутствует «багажник». — Я вечером на трек собираюсь, аэродинамика, все дела.
Последняя реплика объясняет его прикид, над которым Тэхен успел задуматься: в отдел они сегодня не собираются, но и без «угрозы» столкнуться с Мару тот не отказался от специального обмундирования.
Чонгук снова пережимает рукоять газа. Выдерживает пару секунд диких вибраций, отпускает, разводит мотор поворотом ключа и, головой покачав, цыкает недовольно:
— Кажется, придется повременить с развлечениями.
— Что-то не так? — любопытствует Тэхен и даже ловит себя на искренности, а не просто на попытке поддержать разговор.
Это вновь взывает к смятению, ведь его мотоциклы вообще не интересуют. Ну или не интересовали.
— Клапаны надо проверить, не нравится мне, как сердечко урчит.
Чонгук любовно проводит по седлу мотоцикла, вытаскивает ключи из замка и, сняв черный рюкзак с неприметной рукоятки сбоку, бросает связку в передний маленький карман.
— Сам? — с неподдельным удивлением спрашивает Тэхен.
— Если это завуалированный вопрос о том, могу ли я его разобрать и собрать обратно, то нет, не могу, — Чонгук лямку на левое плечо закидывает. — Элементарное что-то перебрать не проблема, за полгода отношений с чуваком, который жил техникой на колесах, мне пришлось разобраться в основах. Да и семнадцать мне всего тогда было, любая «взрослая» движуха казалась потрясающей.
С его губ слетает смешок, а потом те растягиваются в ностальгической улыбке, поражающей своей мягкостью.
И шокирующей тем, насколько упоминание прошлого опять заставляет Тэхена щетиниться — ему приходится постараться, чтобы мрак на лицо демонстративно не опустился.
— Но если я могу по звуку понять, что система газораспределения пашет не так, как надо, то визуально я в жизни сбоящий клапан не определю. Так что… — Чонгук руками разводит. — Мы работать пойдем или ты передумал?
Тэхен кивает и, когда Чонгук на пятках разворачивается, идет следом за ним шаг в шаг, приближаясь к массивным дверям, прячущим от улицы внутреннее убранство склада. Он успел навести справки и выяснил, что лет пять назад в этом помещении хранились продукты производства фабрики зеркал, однако после владелец и фабрики, и склада обанкротился. Тот почему-то до сих пор не пустил здание с молотка, однако и по прямому назначению не использует.
— Как ты его нашел? — интересуется Тэхен и, когда Чонгук через плечо на него смотрит, безмолвно бровь рассеченную вскинув, поясняет, выдавая часть козырей: — Я уже общался с Хосоком, он мне сказал, что тебе последняя жертва дала наводку на место пыток.
— Он мне не говорил, что ты уже успел его допросить. А я-то понять не мог, чего тебя в жопу ужалило ехать сюда, — произносит Чонгук будто бы равнодушно, но внутреннее чутье подсказывает, что равнодушия там на самом деле ни грамма. — Водонапорная башня, — он указывает на стоящее поодаль старое сооружение, выглядящее крайне обшарпанным. — Их в таком состоянии в городе немного. Очень хороший ориентир.
— Почему без Юнги пошел?
— Я собирался просто проверить, а Юн на свиданке был очень важной, он ту девчонку окучивал несколько месяцев, — жмет плечами Чонгук. — Зачем человека ради такого пустяка отвлекать? Кто ж знал, что меня тут бита на низком старте ждет. Двойка не из тех, кто возвращается на место преступления, так что я даже мысли о засаде не допустил.
Тэхен нутром чует, что это не вся правда — Чонгук не кажется настолько наивным, чтобы не догадаться, что жертве намеренно позволили запомнить больше обстоятельств. Но он не допытывается, ему нужно подбирать слова.
Чонгук точно не собирается ему рассказывать все, а излишний напор чреват последующим полным игнором. Допрос изначально нерасположенных к честности людей должен проводиться очень осторожно. Допрос тех, кто сокрытием информации защищает близких, следует выстраивать так аккуратно, будто по минному полю без металлоискателя шагаешь.
А то, что Чонгук именно защищает, основная версия.
— У тебя остались снимки обстановки? — спрашивает Тэхен, когда они останавливаются у массивных железных створок.
— Они не понадобятся.
Чонгук лезет в рюкзак, достает крупный ключ и открывает замок, который, судя по звуку, знатно проржавел. Мужчина хватается за стальную перекладину и тянет на себя; с лязгом преграда открывается.
Выдохнув протяжно и встряхнувшись, он снова улыбается, взгляд к напарнику обращая.
— Здесь ничего не тронуто, — Чонгук подбородком вправо ведет, позволяя Тэхену зайти первым. — Все точно так, как в тот день. За исключением крови, ее мы убрали, чтобы не въелась на пожизненный срок.
В помещении достаточно светло из-за расположенных по всем стенам больших окон, даже несмотря на то, что концентрация пыли превышает все мыслимые и немыслимые границы — Тэхен ощущает, как в носу зудит от неприятных затхлых ароматов. Но это становится сущей мелочью моментально, стоит им пройти внутрь всего метров на пять.
То, что видит Тэхен, сбивает дыхание напрочь. Картинка настолько знакома, что в это невозможно поверить. Он замедляет шаг, благодаря чему Чонгук его перегоняет — тот идет гораздо увереннее, хотя все должно быть ровно наоборот, учитывая, что именно старший инспектор тут пережил.
— Как ты добился неприкосновенности места преступления? — интересуется Тэхен, и его тон звучит пересушенным.
Он сглатывает тяжело, изучая высокие зеркала в центре помещения, которые кругом обводят площадку, по размеру достаточную для того, чтобы загнать с десяток человек об ограниченный радиус и не причинить им особого дискомфорта нарушением личного пространства.
— У владельца зеркальная фабрика, но он прогорел. Продавать пока ни фабрику, ни склад не хочет, все еще надеется выбраться из долговой ямы, — отвечает Чонгук, заходя в импровизированное зеркальное «помещение» внутри склада. — Мы с Хосоком два года его снимаем и следим, чтобы никто не нарушал целостность. Из-за того, что район не очень и я помог хозяину не пустить информацию в СМИ о том, что здесь случилось, плату он запросил небольшую — компенсирует то, что я избавил его от лишних проблем с репутацией предприятия. Так что это нам почти ничего не стоит.
Проходя между рамами, он поднимает левую руку и задевает болтающиеся под потолком толстые цепи — те висят на металлических балках, тянущихся по всему периметру, скорее всего, на них когда-то крепились самые массивные зеркала.
По темному помещению разносится перезвон, с тяжелых звеньев снегопадом сыплется пыль на такой же покрытый плотным слоем серости пол. На том остаются следы после каждого шага; таких отпечатков подошв очень много разной степени пыльности, но все они по виду протектора от одной и той же обуви.
Чонгук явно часто тут бывает.
— И зачем ты его сохраняешь? — любопытствует Тэхен, замирая между черными простенькими рамками двух зеркал.
— Улики, которые не спрятать в полиэтиленовый пакет, — кратко отвечает Чонгук. Он останавливается ровно посередине круга и осматривается по сторонам, ловя больше десятка отражений в фокус зрения. — В этом случае очень важна атмосфера, ее не перенести на фотографии достоверно, — говорит тише, опускаясь к концу реплики до шепота. — Я прихожу сюда изредка, чтобы прочувствовать.
Тэхен пересчитывает точное количество зеркал и даже не удивляется совпадению, потому что обстановка с первой же секунды бросила его в понимание: Киен и Двойка точно один человек. И для встречи с Чонгуком он приготовил те же условия, что когда-то его самого окружали в доме Кукловода.
Зеркал оказывается тринадцать — столько же, сколько в свое время выставлял такой же фигурой Кукловод, и, как и в случае с последним, Тэхен считает, что нечетное число выбрано намеренно.
Хозяин кукольного домика был категоричным перфекционистом, все куклы в его здании размещались до мельчайшего сантиметра симметрично окружающим «декорациям», но именно в «комнатах внушения» это правило нарушалось. Скорее всего, преступник, заставляя себя мучиться подобным несоответствием, добивался того же у жертв — редко кому совершенно плевать на такие, казалось бы, совсем неважные мелочи.
— Как выглядит Двойка? — пересекшись взглядами в одном из отражений с Чонгуком, спрашивает Тэхен. — У тебя и шанса не было его не увидеть. Он просто физически не смог бы скрыться из поля твоего зрения.
— Наркотики, Тэхен. Огромная доза, — отвечает Чонгук без налета любых эмоций. — Когда я впервые увидел Двойку лицом к лицу, стояла глубокая ночь, он был в маске и капюшоне, а лампы тут все до одной тусклые, уж извини. Я сразу же заметил, что у него светлые глаза, оттенок не скажу, но точно нестандартный для корейца. Но дальше моя реальность заискрила розовыми вспышками, со мной пара единорогов поболтала, а потом болевой шок и полное отсутствие концентрации. В конце я отключился, — он усмехается тихо, но веселья в этом не слышится. — Почему, интересно, моя психика выбрала именно этот цвет под наркотой?
Он подходит к одному из зеркал, разворачивается к нему боком и медленным шагом делает полный круг, смотря на каждое отражение. Будто здоровается. Он шаркает массивными подошвами по пыльному полу; на контрасте с его же твердой поступью всего лишь минуты назад шаги кажутся чрезмерно тихими — словно уши заложило.
— Ты до этого употреблял? — спрашивает Тэхен, пристально следя за напарником.
Тот на одну-единственную секунду кулаки сжимает, скрипя кожей перчаток, но Тэхен успевает заметить.
— Особо не увлекался, — абстрактно говорит Чонгук.
В этом нет ни подтверждения, ни отрицания, но по реакции Тэхен все же предполагает, что и до Двойки Чон с наркотическими веществами взаимодействовал.
Скорее всего, без того фанатизма, с которым сам Ким это делал много лет назад, но прецеденты, похоже, случались.
— Что ты здесь видишь? — Чонгук возвращается в центр, чтобы зеркала оказались вокруг него на абсолютно равном расстоянии. Он руки в стороны расставляет и крутится, создавая четкую ассоциацию.
А после, приложив правую ладонь к груди, кланяется другим «Чонгукам».
— Сцену, — с пониманием делает вывод Тэхен, наблюдая, как множество одинаковых мужчин в отражениях выполняют одно и то же.
— Сцену, — кивает Чонгук и замирает на месте. Он делает шаг вперед и голову к плечу склоняет, следя за двойником, отпечатанным амальгамой на стекле. — Где и зрители, и актеры — одни и те же люди. Смотрите, на что вы способны. Узрите свой поступок во всей красе, со всех возможных ракурсов. Запомните: каждый из нас зло. Все мы чудовища, если нас запереть в клетке.
— Двойка хотел показать тебе все в деталях? — задает наводящий вопрос Тэхен, хоть и понимает мотивацию такой расстановки без помощи со стороны. Но ему нужно знать, как его напарник интерпретирует посыл.
Чонгук подходит к отражению ближе. Смотрит в свое же лицо так пристально, словно ищет в чертах ответы на главные вопросы мироздания.
— Вряд ли смысл только в том, чтобы я видел происходящее со всех сторон. Я много думал о том, что Двойка никогда не использует местоимение «я», — говорит он, и тон становится излишне мрачным, отчего мурашки на плечах Тэхена бесятся, пуская по коже холодок. — Его монолог обезличен. «Легко быть хорошим, когда вокруг тебя толпы тех, кто тебя любит», — Чонгук цитирует еще более жутким тембром. — «Каждый рано или поздно сожрет самого близкого, если заморить его голодом». Ни разу за время прямого диалога Двойка не обозначил себя личным местоимением. И последняя записка. Он говорит о своем поступке, но не связывает себя с ним.
— Там третье лицо, — напоминает Тэхен. — «Один убил, чтобы выжить, другой — чтобы наказать».
— Не думаю, что это он писал о себе. Он просто охарактеризовал ситуацию, — Чонгук головой качает. — Когда я с ним общался, он подбирал слова так, чтобы описывать контекст своей жизни внешними обстоятельствами. Он в принципе о себе, как о человеке, не сказал ни одной фразы, только о мотивах и мировоззрении, и подавал это в формате философских утверждений, — поворачивается к Тэхену и бровь вскидывает. — Тебе не кажется это странным?
Тэхен догадывается, что Чонгук скажет дальше. Это очень напоминает то, какими становились куклы через пару недель после «жизни» в кукольном домике — они переставали осознавать себя полностью. Кукловод отбирал личности своих жертв, мучая их в «комнатах внушения» изо дня в день до тех пор, пока те не сдавались.
И дело не только в дозах лизергиновой кислоты, ослабляющей восприятие. Куклы начинали верить в свое предназначение еще и потому, что детская психика в целом быстрее взрослой подстраивается под стрессовые ситуации, что делает их более уязвимыми для тех, кто умеет манипулировать.
Неокрепший рассудок с несформированными до конца механизмами выдает порой совершенно странные защитные реакции: у некоторых молодых жертв насилия блокируется память; кто-то решает, что хотел заняться сексом со взрослым сам, что помогает пережить принуждение; дети учатся играть навязанные жестокими родителями роли, чтобы любыми способами избежать наказания. Тэхен сталкивался со многими бесчеловечными случаями, от которых волосы шевелились, стоило понять, что, будучи взрослым мужиком с не самым простым прошлым, один хрен чьи-то трагедии он вряд ли бы выдержал так, как это делают те, кого приходится опрашивать свидетелями в допросных.
В случае кукольного домика каждый ребенок рано или поздно — чаще рано — приходил к решению, что «подыграть» лучший способ сохранить жизнь. А после усваивал роль по-настоящему, когда его из раза в раз запирали вот в таких же зеркальных комнатах, обозначенных Тэхеном в рапорте «комнатами внушения». Единственный выживший мальчишка рассказывал о том, что в них разыгрывались «театральные постановки», соответствующие выданному «сценарию» — типа ролевой игры.
Детей лишали имен, нарекая другими и вынуждая звать «соседа по крюку» фальшивым; их внешность Кукловод тоже отбирал, меняя цвета волос, одевая их в чужую одежду, некоторым даже линзы оттеночные вручались. А потом он заставлял их неделями и месяцами наблюдать в отражениях за тем, как они изображают кого-то другого, и все это под наркотиком, который постоянно туманит разум и подбрасывает живописные галлюцинации.
Гремучая смесь воздействия сразу со всех сторон.
Похоже, Двойка восемнадцать лет назад прошел через что-то подобное вместе с другими куклами первого набора и после того, как смог выбраться из лап Кукловода, не сориентировался в новом для себя мире и так и не понял, кем стать, если безвольной марионеткой уже быть необязательно.
И, очевидно, с Чонгуком Двойка решил провернуть то же самое — проиграть своеобразной психодрамой собственные травмы.
— У него очень серьезный кризис идентичности, — на грани шепота произносит Тэхен.
Чонгук кивает, не отвлекаясь от зеркала. Но после поправляет:
— Я бы сказал, что у него полная деперсонализация. Он понятия не имеет, какое место занимает в мире, какую цель должен преследовать и кто он вообще, — Чонгук проводит ладонью по глади зеркала, оставляя пятна пальцами. — А это способ сделать со мной то же самое. Если упорно говорить человеку, что он монстр, заставлять из раза в раз смотреть прямо во тьму собственной души, рано или поздно любой начнет сомневаться. Двойка хотел, чтобы я не просто предал свои принципы, но и наблюдал во всех красках за тем, как падаю на дно. У меня были место в первом ряду и повышенный уровень внушения из-за лизергиновой кислоты. Он хотел, чтобы я не просто сделал, он добивался того, чтобы я по-настоящему поверил.
С каждым словом Чонгук говорит все менее эмоционально, из тона стираются любые намеки на жизнь.
Голос все больше напоминает звуки, которые способны выдавать разве что подсохшие голосовые связки мертвеца.
— Предполагаю, что он сам прошел через что-то подобное. Все, что ты видишь, имеет какое-то отношение к зарождению ритуала, схожая обстановка запустила процесс излома его психики, — Чонгук осекается, шумно выдыхает, а потом продолжает: — Он хотел поставить меня в те же условия, которые сделали из него убийцу, чтобы я оценил его личность со всех углов. За два года заочного знакомства я стал для него значимой фигурой.
— Ты уверен, что он тебе симпатизирует? — настороженно спрашивает Тэхен.
— Если принять за факт то, что Сокджин доказал последней оценкой трупов, Двойка изменил мнение обо мне задолго до нашей встречи. Теперь я думаю, что он ищет моего понимания, — говорит Чонгук с легким налетом сомнения; он хмурится, похоже обдумывая факты по новому кругу, а потом кивает сам себе. — Он очень долго распинался о своей философии про «ты или тебя», пытался меня убедить в том, что размышляет правильно. Хотел, чтобы я начал думать так же. «И если каждый из них убил, то и зло из них — тоже каждый. Верно?» — он мнется недолго, а потом продолжает: — Ему очень хочется знать, что я об этом думаю теперь, спустя столько времени.
Он опять брови к переносице сводит. Еще раз фразу проговаривает.
А затем тише произносит начало оставленного послания:
— «Первый убил, чтобы выжить. Второй — чтобы наказать». Хм, — запинается на пару секунд. — Чтобы наказать. Как интересно.
— Что интересного?
— Пока не знаю, — бормочет Чонгук, покосившись на отражение в зеркале слева. — Должна быть отсылка на какой-то случай, известный нам обоим, где я повел себя против общепринятой морали, — он губу покусывает, поморщившись в тот момент, когда кольцо пирсинга о зубы стукается. И снова головой качает. — Не могу понять.
У Тэхена опять создается впечатление, что правду ему не договаривают. А он чрезвычайно привык полагаться на внутреннее чутье.
— Как все происходило? — спрашивает он, не акцентируя внимание на сделанном выводе, а продолжает сыпать наводящими репликами.
— Когда Двойка притащил Хосока, я еще был без сознания, — тихо отвечает Чонгук. — Ему Двойка в баре снотворное подмешал, а мне тут, чтобы я не очнулся, пока он отлучался. После этого препарата просыпаешься очень слабым, шевелиться практически невозможно. Ты все чувствуешь, но можешь только смотреть в пол и дергаться время от времени. Недостаточно сильно для того, чтобы вырваться. Пока он вырезал на нас цифры в начале, мы еще даже кричать громко не могли, настолько все мышцы в теле расслабило.
Он смотрит под ноги чуть правее своего положения, видимо, именно там все и происходило в ту ночь. Тэхен, проследив за его взглядом, мысленно представляет лужи крови. В горле копится тошнотный ком.
— Сокджин говорил про насечки в ране, — тяжело сглотнув, бормочет он.
— Нам с Хосоком Двойка дал не то снотворное, которое было у других жертв, в нашем случае оно более лютое, поэтому у нас насечек нет, — продолжает рассказ Чонгук. — И мы же первые, на ком он ставил эксперименты с лизергином, остальные жертвы испробовали на себе меньшую дозу.
— Зачем такая серьезная концентрация?
Этот вопрос не дает Тэхену покоя с той минуты, когда Хосок упомянул, что к ним заключение судмедэкспертов о химическом составе всех веществ в крови, которые были идентичны у всех других жертв, никак не относится.
Зато с куклами соотносится идеально.
— Более важная необходимость убеждения, я полагаю, — Чонгук мажет по нему взглядом, и Тэхен отводит свой, опасаясь показать излишнюю заинтересованность — ту, что про личные мотивы. — В отличие от других жертв, которые только выполняли его волю без долгоиграющих последствий, в моем случае ему было важно не то, чтобы я убил любимого человека, самой главной целью стала вера в то, что я поступил единственно верным способом. Смесь лизергиновой кислоты и сильного снотворного погружает в состояние, похожее на транс. Реальность воспринимается размытой, психика ослабляет механизмы защиты, так легче программировать человека на нужные мысли.
— Что Двойка сделал после того, как вырезал цифры?
— Вколол Хосоку еще одну дозу, чтобы он нам не мешал, — Чонгук кривится брезгливо, упоминая наркотики. — И очень долго пиздел.
— О чем? — затаив дыхание, спрашивает Тэхен.
Даже если он очень старается, сдерживаться и не сыпать сотней вопросов в минуту тяжеловато.
— «Каждый рано или поздно сожрет самого близкого, если заморить его голодом», — вновь цитирует Чонгук. — И подобная хренотень. Он философствовал цитатками из мемчиков, пытаясь переманить меня на свою сторону. Двойка упорно объяснял, насколько мир херовое место, будто я без него не в курсе, — он нос морщит. — Когда я сказал, что он просто ищет оправдания, мне перерезали ахилловы сухожилия. Меня тогда уже почти отпустило.
Чонгук вместе с последним словом убирает руки в карманы мотоциклетных брюк; пока он прячет сжатые в кулаки пальцы, Тэхен успевает заметить мелкую дрожь.
— Что было дальше?
— Дальше слова кончились, — жмет плечами Чонгук. — Ты слышал от Сокджина — семнадцать сломанных костей и множество разорванных сухожилий. Помимо этого, тринадцать ожогов на ногах, один из них — очень глубокий. Газовая горелка та еще отвратительная штука.
Тэхен опять дыхание задерживает. То, во что рисуется картинка прошлого, выглядит очень занимательно, если вырвать из контекста сочувствие: сделанное Двойкой с Чонгуком напоминает то, в каком состоянии нашли Кукловода. Те же перерезанные сухожилия, столько же ожогов на ногах. Единственное отличие в том, что последнего подвесили на крюки и костей у него сломанных оказалось в разы больше, но это может говорить о более личной вовлеченности в диаду отношений и кратковременном, но разрушительном эмоциональном срыве.
В остальном…
Чонгук и Кукловод ближе по ритуалу друг к другу, чем к остальным жертвам Двойки.
— Когда ему не удалось тебя вынудить сделать то, что он хочет… — подталкивает Тэхен к продолжению, когда воцарившаяся тишина становится слишком напряженной.
— Он решил испытать вторую жертву, чтобы показать мне, что я единственный глупый альтруист на планете, но Хос даже под лютым кайфом его послал. Двойка ошибся, посчитав его более слабым человеком. Я просто дохера упрямый, а Хосок зациклен тогда был на человечности, он никогда не выбрал бы свою жизнь в обмен на чужую, скорее сам бы себе вены перегрыз, — Чонгук слабо улыбается, и в этом горечь неприкрытая чувствуется. — После двух отказов в таких условиях, в которых, по мнению Двойки, никто бы не выдержал, его шарахнуло очередным витком деперсонализации. Поэтому он нас и не прикончил, а ушел зализывать душевные раны и искать новую мотивацию. Вот и вся история.
Чонгук в последний раз схлестывается взглядами с отражением. Однако через пару мгновений все же выходит из окружения зеркал, кажется больше не вынося обстановки, которая явно не может считаться легкой.
Он идет к одному из пыльных окон, тихо бормоча под нос:
— Прав ли я? Правы ли они? Может, я все-таки монстр? Может, совсем и не каждый поступил бы так же?
Тэхен направляется за ним, но ему нужно пересечь круг из зеркал, и, когда он оказывается в центре и мимолетно смотрит на больше десятка отражений, его передергивает. Это сейчас-то жутко, когда вокруг пусть и скудно, но все же освещенное пространство, что говорить о темной ночи и обществе убийцы с огромным послужным списком за спиной.
Тэхен жмурится ровно на секунду, когда представляет себя на месте Чонгука. Несмотря на то, что в детстве ему пришлось пройти через кучу всякого разномастного дерьма, столько травм за короткий период времени он никогда не получал. Его увечья были растянуты в бесконечных днях и неделях, и он мог остановить их в любой момент: либо послушаться, когда наказывали за невыполнение правил, либо приложить больше усилий в драке, чтобы победить.
У него был целый спектр шансов. Чонгуку оставили лишь один — убить любимого человека ради спасения собственной шкуры. Не самый первоклассный вариант.
Тэхен вновь задается вопросом: а смог бы он выдержать и не сдаться на милость решений преступника?
И снова его ответ однозначен: ради кого-то другого, а не собственной жизни — нет.
— Думаешь, за два года Двойка ответил на эти вопросы? — выбравшись из оков неприятного липкого опасения, Тэхен приближается к Чонгуку на расстояние двух шагов.
Он смотрит напарнику в спину и замечает крайне напряженные мышцы, чье состояние различимо даже через одежду. Тэхен невольно вновь ловит себя на уважении. Чон для пережитого держится очень неплохо.
— Возможно, — Чонгук пристально изучает улицу сквозь маленькие стеклянные квадраты, собранные в большое окно металлическими тонкими прутьями. — Похоже, Двойка смирился с тем, что не все способны на радикально ужасные поступки, но все еще считает, что каждый опустится до низости, если прижмет.
— Как ты прикрываешь проституцию, — вкидывает очередную наводящую реплику Тэхен.
— Сейчас он ищет со мной новые точки соприкосновения, чтобы потом, когда мы снова встретимся, я уже не застал его врасплох непредсказуемым поведением, — Чонгук раскачивается, перекатываясь с пятки на носок; его подошвы отвратительно скрипят по полу, царапая слух. — Он осмысливает собственные поступки по-новому, раз уж почерк поменял так радикально. И, кажется, пытается понять мое мировоззрение.
— И что ты думаешь через призму своего мировоззрения о нем?
— Предумышленное убийство — всегда выбор, Тэхен, — озвучивает Чонгук твердо; морщинка между его бровей придает сказанному больше веса. — Но в некоторых случаях выбор приходится сделать. Это не оправдать, но иногда… можно понять. Я считаю, что Двойка не просто хочет убивать, ему необходимо разыгрывать театр двух актеров для того, чтобы оправдать собственную жизнь. Так его психика справляется с личными травмами, — последнее выходит с каким-то совершенно аномальным смирением; Чонгук губы поджимает и размеренно головой покачивает. — Нельзя считать, что вина всецело принадлежит только ему одному. Его рассудок зациклен на ритуале, тот просто так его не отпускает. Это что-то сродни тяжелому случаю ОКР. Так что нет ни одного шанса на то, что Двойка способен остановиться сам.
Сказанное позволяет очень много понять, но вовсе не о Двойке. Чонгук слишком хорошо раскладывает мышление преступника на атомы, чтобы поверить в то, что он что-то там из личной встречи из-за «жидкого кайфа» забыл.
Он точно слукавил, когда сказал, что не может ничего сказать о внешности преступника. Тэхен уверен, что при таком подходе, с которым Двойка мучил двух человек, тот ни за что не скрыл бы свое лицо.
Слишком много личного читается в жестоких манипуляциях, чтобы преступник позволил себе остаться для жертв инкогнито.
Но Тэхен не может обвинить напарника и в обмане — Чонгук не сказал, что не видел, он упомянул только момент очного «знакомства», косвенными репликами направив диалог в нужное ему русло. Он всегда выражается точно так, как делают высокоорганизованные преступники, вынуждая неопытных детективов додумывать самостоятельно неправдивые ответы и избавляя себя от обвинений в лжесвидетельстве.
Вот только Тэхен детектив опытный и прекрасно понимает, что ему очень много не договорили. И при нынешнем раскладе карт в партии их расследования Чонгук не даст ему больше информации.
— Оставайся, если тебе надо тут покопаться, — вновь дает о себе знать Чонгук и, отстранившись от окна и обернувшись к напарнику, достает из рюкзака ключ. — Мне надоело, и я есть хочу.
Тэхен головой качает, когда к нему ладонь протягивают. На самом деле, место преступления подробно изучать ему без надобности. Смысл был в том, чтобы посмотреть на поведение Чонгука в травматичных для него условиях и оценить то, насколько он будет откровенным, чтобы убедиться наверняка, что парочку новых козырей из рукава достать все же стоит.
На данный момент сделанных выводов ему достаточно. Разве что…
— Хосок упомянул третий голос, — говорит он, не особо надеясь на честность. Но ему нужно попытаться. — Он считает, что с Двойкой была женщина.
Когда Чонгук, на несколько секунд застыв на месте, смотрит ему в глаза, Тэхен ловит себя на мысли, что, кажется, грубые ошибки сегодня допускает только он сам.
На него пялятся остро, испытующе, так серьезно, как еще ни разу до сего дня. Будто Чонгук мысли, которых целый рой в голове клубится, прочитать пытается.
— Я ничего такого не помню, — произносит он ровно, без лишних эмоций, но Тэхен не сомневается — он собственноручно вручил напарнику пищу для размышлений. Блядство. Не стоило говорить настолько прямо. — Но я был обдолбан, — морок настороженности рассеивается, Чонгук улыбается краешком губ. — Так что отрицать, что присутствовал кто-то еще, не могу.
Он проходит мимо, направляясь к выходу и избавляя от тяжести проницательного взгляда, но легче не становится.
Хочется ругаться, потому что… новые проблемы гарантированы, а старых стало не то чтобы меньше — Чонгук снова ответил так, что конкретики нет никакой, но и надавить на него без раскрытия карт не удастся.
Оказавшись на улице, Тэхен глубоко вдыхает, стараясь вытравить прохладной свежестью затхлые ароматы из легких, и идет вслед за запершим дверь Чонгуком размеренно, никуда не торопясь. Он отвлекается на изучение округи и едва не врезается в спину затормозившего резко мужчины, который сразу же оборачивается и с доброжелательной улыбкой спрашивает:
— Картошка фри?
С Чонгука моментально слетает страшная атмосфера места преступления. Тэхен вновь ловит себя на размышлениях о том, что его собственный уровень контроля ситуации гораздо ниже, что даже кажется странноватым, ведь раньше ему казалось, что равных ему в подобном просто не существует.
— Что «картошка фри»? — непонимающе переспрашивает он.
— Я сейчас ужас как нуждаюсь в холестерине. В Нонхендоне приличный Мак, — поясняет Чонгук, ворот мотоциклетной куртки поправляя так, чтобы внешний край не касался кожи напрямую — кажется, старается от холода спрятаться получше. А после со смешком интересуется, щедро сарказм вокруг себя репликой распыляя: — Или тебе еду для нищих религия жевать не позволяет?
Тэхен цыкает в ответ на стереотипность чужого мышления и показательно взгляд отводит, демонстрируя все отношение к произнесенному. Но спустя ровно секунду напускное недовольство с него слетает, стоит заметить в шагах десяти от них парня, который очень неумело за ними наблюдает, прижавшись к стене находящегося поодаль еще одного промышленного склада.
Он несильно выделяется среди группы рабочих, разгружающих грузовик рядом с ним, однако Тэхен его сразу узнает, потому что видел неоднократно. На парне черная толстовка с глубоким капюшоном, в его губах зажата сигарета, которая, если опираться на сказанное Чонгуком, портит чистый воздух вонью дешевого табака; а в конце узкой улицы припаркована та самая старая Kia, что родом откуда-то с конца прошлого века.
— Позади тебя на два часа, — Тэхен не сомневается, что Чонгук легко сориентируется, относительно кого расположение. — Он всегда напяливает на себя одно и то же. Ему в этом журнальчике паршивом вообще, что ли, не платят?
Тэхен пряди зачесывает назад, цепляя взглядом кучевые облака, и уголки губ вверх тянет, имитируя доброжелательный разговор ни о чем.
— Это у него такая маскировка, — Чонгук не разочаровывает, сразу все понимает. — Один? — спрашивает и, когда Тэхен кивает, головой слегка покачивает. — И правда ничему жизнь не учит.
Он смеется с идентичной напарнику фальшивой доброжелательностью и не позволяет себе обернуться, чтобы не спугнуть сразу же.
— Отпускаем или ловим? — интересуется Тэхен, себе тоже запрещая лишний раз коситься в нужную сторону.
— Ловим, конечно, — отвечает Чонгук будто само собой разумеющееся.
Не то чтобы от него кто-то ожидал другого ответа.
Крики суперинтенданта все еще звучат в голове, напоминая о тяжелой мигрени, и призывают начистить мордашку парнишки, из-под чьего пера вышли лишние проблемы для их следственной группы.
— Ты за ним, я в обход его перехвачу. Я квартал получше знаю, — распоряжается Чонгук, и Тэхен согласно моргает, посмотрев ему в глаза, но не кивает. Чон взгляд вниз опускает и, уставившись на массивные ботинки, не особо для бега подходящие, расстроенно шепчет: — Блядь, он всегда в кроссовках.
— Боишься облажаться? — с гадостной усмешкой спрашивает Тэхен, пусть и сам не то чтобы в спортивной обуви.
Его распирает внезапно хлынувший по венам азарт, сарказм из него прет совершенно бесконтрольно.
Чонгук, голову взметнув, щурится хитро, его губы в улыбку язвительную складываются — он тоже явно может похвастаться подскочившим адреналином. Впервые за несколько недель совместного дела у них намечается что-то, помимо бесконечного анализа улик, и тело ломит в нетерпении точно у обоих — Тэхен не сомневается, что Чон не меньше его падок на подобные вещи.
— Обожаю, когда меня пытаются взять на слабо, — шепчет Чонгук вдохновенно. — Досчитай до пяти, дай мне фору, мне нужно здание успеть обежать. И это… — он мнется, но это точно напускное, потому что на лице отлично предвкушение читается. — По ногам ему не стреляй. Я всегда голосую за честную победу.
Тэхен глаза закатывает на дебильное замечание. Он же не полный кретин.
Чонгук разворачивается и, не скосившись на парня ни разу, на ходу застегивает куртку, вышагивая к углу склада. Тэхен смотрит под ноги, размеренно идя вперед и тоже куртку застегивая, чтобы не мешалась. Он лишь краем глаза наблюдает за журналистом и делает то, что велено, — про себя считает до пяти. Однако ему удается дойти только до двух, потому что об их с Чоном действиях догадываются — их невольная цель отходит от здания, заподозрив неладное, и быстро идет между рабочими, стараясь поскорее скрыться от чужого взора.
Тэхен чертыхается под нос и срывается с места сразу же. Он громко кричит требование остановиться — про устав забывать нельзя, стоит обеспечить себе пути отхода на всякий случай. Он перемахивает через невысокий, достигающий лишь уровня колена бордюр, ограждающий узкую дорогу между зданиями, пересекает пустое асфальтированное полотно и перепрыгивает второй — симметричный первому — барьер. Огибает небольшой грузовичок и сильно задевает плечом выросшего будто ниоткуда рабочего, но даже на секунду на него не отвлекается, замечая, как нужный ему силуэт скрывается за углом; позади слышится громкий звон, почти заглушаемый нецензурной бранью пострадавшего мужчины, выронившего из рук коробку из-за Кима.
Молодой парень-журналист оказывается быстрее, чем скажешь на первый взгляд по хилому тощему силуэту. Тэхен не может его догнать целый квартал, сокращая расстояние между ними со скоростью покалеченной черепахи; дыхание сбивается, и хочется уже не просто зарвавшегося малолетку поймать, а по-настоящему накостылять.
Поворачивая за очередной угол, Тэхен едва не влетает в стайку молодых девчонок, прогуливающихся на узкой улочке между жилыми домами для малоимущих семей, и расстояние между ним и журналистом из-за необходимости притормозить вновь увеличивается. Он снова ругается тихо, слыша отголоски смешков-колокольчиков позади, и ускоряется, замечая, как журналист через плечо оборачивается.
Это становится для него фатальным — парень слишком поздно замечает Чонгука, появившегося с другой стороны улицы. Ему приходится замедлиться и оглядеться в поисках путей отступления.
Тэхену этого хватает, чтобы сократить дистанцию. Стоит журналисту сменить траекторию, заметив узкий проход между плотно стоящими друг другу домами, и замешкаться еще на секунду, как он валится, сшибленный подножкой в подкате; вместе с глухим стуком его колен о брусчатку раздается тихое шипение.
Поднимаясь, Тэхен чертыхается и трясет опорной рукой, кожу на которой немного содрал, уходя к земле.
— Вау, — выдает подбежавший Чонгук восторженно. Согнувшись и уперевшись руками в колени, он переводит сбившееся дыхание, осматривает напарника и, убедившись в отсутствии случайных серьезных травм, улыбается широко. — У меня встал.
— Боже, заткнись, — морщится Тэхен. — Развлекайся вот с ним.
Он стирает грязь с ладони и отряхивает брюки, отходя от парнишки — пусть с ним Чонгук сам разбирается, с него на сегодня профессиональных обязанностей достаточно.
Тот, не теряя времени, на корточки опускается перед журналистом, который, усевшись удобнее и даже не пытаясь больше убежать, трет содранное колено. Чонгук тянется к чужому лицу, парень старается отодвинуться, но, стоит старшему инспектору языком поцокать, замирает на месте.
— Хо Бенчхоль, я правильно понимаю? — интересуется Чонгук. Он цепляет указательным пальцем его черную маску и медленно тянет вниз, обнажая рот — тот приоткрыт, парень дышит отрывисто, тоже успев запыхаться. — Ну привет, — с улыбкой здоровается Чон. — Зря ты так с нами. Мы, в отличие от тебя, уже слишком стары для подобных забегов.
— Я жалобу на вас напишу? — говорит парень, названный Бенчхолем — такое имя значилось под статьей, посвященной провалам Чонгука на службе, — но фраза звучит насквозь вопросительно, когда голос петуха дает.
Его страх осязаем, Тэхен практически ощущает эту кислую вонь в воздухе.
— За что? — любопытствует Чонгук по виду совершенно искренне, но что-то подсказывает — очередное представление разыгрывает.
— Превышение полномочий, — бросает Бенчхоль, пытаясь нацепить на лицо смелую браваду.
— Инспектор Ким просто тебя остановил, — отвечают ему снисходительно. — Заметь, не угрожая тебе оружием, а всего лишь подставив подножку. Учитывая, что ты следил за нами при исполнении, мы имели право стрелять по ногам после того, как ты не остановился по требованию. А оно было, его слышал весь район. Но ты его проигнорировал, — Чонгук голову к плечу склоняет, улыбаясь приторно. — Я уверен, что, если я сейчас тебя обыщу, обязательно найду что-то, что позволит повесить на тебя уголовку. Думаешь, ты в том положении, чтобы качать права?
— У нас демократия и свобода слова, — стоит на своем Бенчхоль, однако его тон снова дрожит.
Кажется, ему никто не объяснил, что то, чем он упорно несколько недель занимается, противозаконная штука.
— Кто же спорит. Вот только, видишь ли… — Чонгук указательным пальцем по нижней губе стучит, все еще сладко скалясь. — «Получивший звание по блату бездарный юнец, не отвечающий за свои слова» потянет на статью за клевету на государственного служащего. Не уголовка, конечно, но штраф хороший, тебе придется накатать еще много дерьмовых статей, чтобы его выплатить, — говорит он снисходительно, дословно цитируя строки из статьи о себе. — «Скрыл убийство двух человек, чтобы поддержать имидж бюро» и подробности о месте преступления уже не просто клевета, это обнародование засекреченных данных и препятствие расследованию. Добавь сюда слежку за полицейским при исполнении и подумай о том, станет ли веским доводом в суде, если сейчас произойдет очередное убийство, а я свалю часть вины на тебя, вдохновившего преступника на новые подвиги. Все это потянет года на два, если у тебя хороший адвокат. На пять, если не очень.
Он локтем в колено упирается, на кулак подборок опускает и сканирует журналиста сверху вниз. Вновь коснувшись взглядом лица, бровь вскидывает, без слов спрашивая что-то вроде: «Что будем с этим делать?».
— Вы права не имеете? — вся выдержка Бенчхоля окончательно сыпется.
— Тебе очень повезло, я сегодня добрый и не хочу мстить за то, что я «коррумпированный и беспринципный», — очередная цитата звучит изо рта Чонгука, насквозь пропитавшись ядом. — Расскажешь, откуда такие новости? Где я уже взятку успел взять и почему это прошло мимо меня? Твои же слова.
— Это не… — парень осекается, не договорив. Но и так все тут правду понимают.
Смелую и грязную статью, которая все грани переходит, не мог написать кто-то настолько несуразный.
— Я знаю, что не ты ее написал. Твой начальник просто использовал имя новичка, а тебе, наверное, за слежку и возможность юзать твои инициалы хорошо платит. Или обещает быстрый карьерный рост, — говорит Чонгук и хлопает Бенчхоля по щеке; тот даже увернуться не пытается, настолько напуган озвученными перспективами. — Передай ему, что, если я еще раз тебя или кого-то другого из вашего крысятника рядом с собой увижу, я не просто займусь вашей лицензией, я пойду к Пак Сынхуну, — произносит Чон очень веско, акцентом имя с фамилией, Тэхену незнакомые, выделяет; журналист на это глаза широко распахивает, кажется полностью в панике утопая. — Отлично, ты о нем слышал. А теперь давай.
Чонгук руку протягивает и, когда парень ничего не делает, пальцами шевелит, внимание к ладони в перчатке привлекая.
— Что? — спрашивает Бенчхоль осторожно, с него последняя спесь после упоминания неизвестного Киму человека бесследно испаряется.
— Блокнот, — поясняет Чонгук таким снисходительным тоном, словно с младенцем разговаривает, еще даже приблизительно в мышление не умеющим. Когда парень опять не реагирует, он продолжает: — Я срисовал тебя в первый же день, Бенчхоль. Я знаю, как вы работаете. Мало того, у меня есть доказательства слежки. Восемь фотографий и две видеозаписи с тем, как ты меня преследуешь. Будем сотрудничать по-хорошему или я иду заявление писать? — интересуется явно риторически.
Ему ответ точно не требуется, нужны лишь обозначенные действия.
Парень все же на них решается, что, впрочем, неудивительно, мало кто хочет присесть на нары ради карьеры, которая и масштабной-то считаться не может. Даже журналисты с мировым именем не всегда настолько отбитые.
— Умница, — хвалит с псевдодобродушной улыбкой Чонгук, когда ему передают тонкий блокнот в черной обложке, выуженный из единого кармана толстовки на животе Бенхчолем. — Теперь диктофон.
В этот раз парень сомневается дольше. Он смотрит затравленно, на что Чонгук отвечает прямым убеждающим взглядом. Они пялятся друг на друга секунд десять, прежде чем Бенчхоль, смирившись и тяжело вздохнув, все же достает массивный девайс, внешним видом рассказывающий о том, что финансировали юного шпиона-следопыта не то чтобы с особым энтузиазмом.
Чонгук убирает блокнот и диктофон в рюкзак и поднимается.
— Хорошего дня, господин Хо, — прощается ласково и кивает Тэхену, предлагая возвращаться.
— Кто такой Пак Сынхун? — спрашивает тот, когда они сворачивают на другую улицу, оставляя журналиста за спинами.
— Знакомый прокурор, специализирующийся на показательных порках СМИ, чтобы те, оправдываясь свободой слова, границы не переходили, — поясняет Чонгук. — В основном Сынхун со знаменитостями работает, но полиция с ним иногда тоже контачит, когда совсем из ряда вон ситуации, — пожав плечами, продолжает он, медленно вышагивая обратно к складу. — Хороший мужик: справедливый и грязных методов не боится. Если он возьмется за газетенку этого парня, считай, их карьера кончена.
— Доказательства слежки правда есть?
— Конечно нет.
Больше они не разговаривают до возвращения. Прежде чем подойти к машине, Тэхен останавливается рядом с задетым им рабочим, все еще сокрушающимся над разбитым стеклом, вывалившимся из картонной коробки.
Он интересуется состоянием мужчины и отдает всю имеющуюся наличку — там не так уж много, но ущерб должно окупить. Ему не хочется, чтобы рабочему пришлось терять половину зарплаты за то, что раскрошилось прозрачной пылью по асфальту ну никак не по его вине.
Тэхен прощается, убедившись, что никто ему жалобами никому не нужными новых проблем не создаст. Улыбается скупо на благодарность, которая из рабочего льется бурным потоком вместе с увлажнившимися ресницами, и только потом двигается к машине.
— Так что насчет картошки фри? — спрашивает Чонгук, дожидающийся его на уже заведенном мотоцикле.
Он не смотрит на Тэхена, ответа будто бы не ждет, а лишь в рюкзак лезет, руку за спину заводя. Достает телефон из бокового кармана и, нажав на экран пару раз, снова убирает.
В куртке Тэхена вибрирует — ситуация повторяется один в один, как в прошлый подобный раз.
— Догоняй, если есть желание, — с улыбкой говорит Чонгук, взглядом все же напарника одарив, и, подмигнув, шлем надевает.
Когда он с места срывается, Тэхен уже не оказывается перед сложной дилеммой. Он не уговаривает себя поступить правильно, а просто залезает в машину, даже на секунду не задумавшись о вариантах. Достав из бардачка влажные салфетки, он стирает пыль с оцарапанной ладони, шипя от спиртовой пропитки. Убедившись, что ничего критичного и какой-нибудь столбняк ему не грозит, он выбрасывает грязный клочок в опустошенный утром стакан из-под кофе, который еще не успел выкинуть из специальной подставки.
Без лишних мыслей Тэхен открывает навигатор и, забив присланный Чонгуком адрес, трогается с бешеным визгом резины об асфальт.
* * *
Воздух давит на плечи, заставляя вжиматься в седло мотоцикла сильнее. Свист в ушах уже давно скрыл за собой звуки окружающего мира, легкие спирает, пока многополосная дорога сужается до узкого тоннеля, а силуэты редких в разгар рабочего дня в этой местности автомобилей превращаются в крохотные точки. Когда очередной вдох дается слишком тяжело, Чонгук косится на электронный спидометр и тут же притормаживает, сбрасывая скорость ровно вполовину. Он чертыхается про себя — общественная дорога совсем не то место, чтобы отвлекаться. Пусть он редко соблюдает ПДД до каждого километра, но все же гнать под двести там, где одно неверное движение чревато не только собственной могилой, но и еще кого-то случайно задетого, — так себе идея. Но не отвлекаться, как бы он ни понимал важность концентрации, не удается. В голове столько лишнего, что на весь город хватит, и еще целый скоп для раздачи добровольцам на добавку останется. Во-первых, вид склада, что стал Рубиконом между его прошлой и нынешней жизнью, не прошел бесследно — для Чонгука эта тема еще слишком свежа и тяжела, чтобы справляться с ней по щелчку пальцев. Во-вторых, упоминание Тэхеном женского голоса не дает покоя — тот выглядел слишком жаждущим ответа, чтобы подумать просто о желании докопаться до правды в случайном убийстве. Видимо, предполагаемый личный интерес к делам Кукловода и Двойки все же существует и не зря они с близким-заклятым решили вкинуть приманку, чтобы проверить эту гипотезу. Но даже если взять за факт, что Ким знает о том, кто такой Двойка, характер этого личного интереса к осмыслению никак не дается — родственников, подходящих под возраст возможной куклы из первого набора Кукловода, у Кима нет, а подумать о том, что он может так стараться ради друга или случайного имени спустя пятнадцать гребаных лет… Сомнительно. И в-третьих, конкретный порядок выбора жертв Двойки, который Чонгуку и Сокджину удалось доказать почти со стопроцентной вероятностью, указывает не только на ошибочность оценки мотивации преступника. Он вскрывает тайну поступков еще одного человека. Последнее волнует и бесит неимоверно. Она о том, что Чонгука в очередной раз виртуозно наебали. Скорость на спидометре снова зашкаливает за его личные рамки дозволенного в городе, и Чонгук тормозит резковато, уперевшись ладонями в руль и руки максимально выпрямив, чтобы инерцией вперед не вынесло и мозг по асфальту не размазало. Он обкладывает себя мысленно всеми отвратными эпитетами из развитого на отлично лексикона и больше не позволяет себе думать о поганом, пока не доезжает. Остановившись у самого цивильного фастфуда в городе, он еще пару минут сидит на мотоцикле, заставляя себя смириться с тем, что его вокруг пальца обвели без особых усилий только потому, что он хотел быть обманутым. Он хочет этого даже сейчас, когда фрагменты пазла складываются очень логично. Ему гораздо проще не замечать очевидного, чтобы сохранить хотя бы подобие теплых воспоминаний из прошлого, но… выходит, пора уже закопать тушу дохлой лошади и перестать считать, что эту связь можно ассоциировать с чем-то приятным. Он должен принять правду, чтобы завести оттянутый на непозволительно долгое время разговор, и попытаться быть конструктивным. Но пока ему хочется только зарулить по пути домой в «Адскую гончую» и вырвать близкому-заклятому язык голыми руками, чтобы больше никому и никогда не смог в глаза пиздеть сразу после того, как обещал впервые в жизни быть по-настоящему честным. Самое время смириться с тем, что все по-настоящему разорвано в труху. Пока поздно не стало. — Тварь лживая, — цедит Чонгук сквозь зубы; шлем не позволяет фразе долететь до прохожих. Он не хочет быть правым. Он, блядь, собственную руку отдал бы на отсечение Судьбе-палачу, лишь бы его предположения не подтвердились. Но те складываются друг с другом слишком идеально, чтобы на них забить. Споры с Логикой всегда что-то про глупость — эта дама, в отличие от людей, подводит редко. Чонгук снимает шлем и встряхивается, позволяя прижатым волосам, в низкий пучок на затылке несобранным, растрепаться. Разводит мотор, ставит подножку и поднимается с седла. Крепит шлем к мотоциклу, расстегивает защитную куртку и, поправив лямки рюкзака, идет в заполненный людьми в разгар рабочего дня Макдональдс. Покупая желаемую картошку фри вместе с черным кофе, Чонгук отвешивает стоящей на кассе девчонке несколько комплиментов. Та на первую улыбку и приветствие смущается так очевидно заинтересованно, что он говорит всякие приятные мелочи просто на автомате — речь льется сплошным потоком, кажущимся со стороны поразительно искренним. Это отработанный до автоматизма навык, над которым он давно уже не задумывается — язык сам за него все делает, хваля крохотные отличительные черты, отмеченные цепким взглядом: ухоженный блеск волос, родинка на носу, милые тонкие пальчики. Девчонка ожидаемо немного плывет, но внутри ничего не отзывается — эффект Чонгуку вовсе не нужен, он просто ведет себя как привык. Он держится образа каждую минуту каждого дня, когда оказывается на виду у тех, кто знает его недостаточно хорошо. Внешние проявления личности Чонгука, демонстрируемые окружающим черты характера, вызывающее временами поведение — все это иллюзия, в которой от истины разве что половина. Ему это нужно, чтобы добиваться доверия, не прикладывая усилий — раскованных «дурачков», не гнушающихся шуток на грани, тем более когда это внешностью смазливой подкрепляется, чаще всего воспринимают без опасений. Психика не бунтует, защитные механизмы не врубает, ведь угрозы абсолютно не чувствует. Уходя, он на прощание лучезарно девушке улыбается, и это опять происходит механически — Чонгук временами напрочь забывает, где искреннее желание, а где условный рефлекс. Вспоминаются слова многоуважаемой старой кошелки, которая двенадцать лет назад почти сразу записала его в любимчики и вдалбливала ему основы своего ремесла в частых разговорах наедине, натаскивая не просто хорошо обманывать, а сливаться с личиной лжеца. Настойчивыми мини-лекциями она буквально выгравировала правила хорошего обмана на его подкорке. Их не так много, и важнейшее из них именно образ — тот фундамент, на котором строятся каждое лживое слово и каждый фрагмент правды, добавленный в легенду для достоверности. Чонгук сросся со своей маской. Временами ему даже кажется, что незамысловатый весельчак — его настоящее амплуа, настолько ему комфортно в этой роли. Жизнь стала бы гораздо проще, будь это на самом деле так. Не желая тухнуть в душном, наполненном чужаками и запахами готовки помещении, Чонгук вместе с подносом и рюкзаком выходит на улицу. Он втягивает свежий, не омраченный ароматами пережаренного масла воздух глубоко в легкие и озирается по сторонам в поисках свободного столика. Обнаружив один с самого угла огороженной невысоким забором площадки, он направляется туда, на автомате улыбаясь тем, кто касается его взглядом хотя бы случайно. Улыбка — то, что стало его главным козырем, который он без устали демонстрирует другим игрокам каждую удобную минуту. Не только потому, что природа наградила его милой мордашкой, становящейся еще наивнее, стоит уголки губ к ушам потянуть, но и потому, что улыбка — простой способ расположить. Подобный изгиб рта знаком всем без исключения: сопровождает учтивые приветствия, напоминает о себе при сообщении приятных новостей, имеет четкую связь с радостным и положительным. Улыбка ассоциируется с добром и поэтому подкупает. Она подобна вирусу, ведь почти всегда вызывает ответную. Она легко обезоруживает. В то же время улыбка первоклассно отвлекает. За ней можно спрятать любую эмоцию, ее мимика достаточно проста для того, чтобы сымитировать достоверно для не особо внимательных. Она сразу бросается в глаза, не зря ведь клоуны рисуют ее максимально ярко — кричаще красный рот, растянутый на половину лица, легко скрывает от наблюдателя мокрые ресницы. Именно улыбка встречает Тэхена, когда тот все же появляется, ответив на приглашение. Чонгук щурится немного, чтобы намеками морщинок вокруг глаз сделать эмоцию реалистичной, когда его напарник, смотавшись быстро внутрь кафе, возвращается с подносом. Он не ограничился одной картошкой, прихватив с собой еще стаканчик мороженого и молочный коктейль, и Чон позволяет себе на пару секунд показать истину — он морщится, осматривая «обед» напарника. Его тошнит от одного вида этого безобразия — он с детства сладкое равнодушно игнорирует, поэтому те, кто жаден до запредельного уровня глюкозы в крови, для него совершенно странные типы. Не то чтобы это единственное, что превращает Тэхена в периодами непонятный феномен. — Гадость какая, — брезгливо комментирует Чонгук, наблюдая за тем, как его напарник окунает картошку в мороженое, а после опускает эту мерзость на язык. Тэхен на это только бровь вскидывает, пережевывая. — Действительно, вообще ничего особенного. — Сладкое, соленое, горячее и холодное, — Тэхен вновь проводит уменьшившимся наполовину ломтиком по краю стаканчика, собирая белую субстанцию. — В кулинарии считается одним из лучших сочетаний. Он демонстративно гадость в рот закидывает и жмурится блаженно. — Меня сейчас стошнит, — бормочет Чонгук. — Тебе прямой путь во Флегетон, — он брови хмурит на пару секунд, в задумчивость падая. — Хотя это, скорее, извращение? Тогда лучше к Миносу на поклон. — Извращение — это кофе твой убогий растворимый, — парирует Тэхен. Потом носом тянет воздух, следя за тем, как Чонгук делает глоток из своего стакана. — Неужели что-то приличное? Я думал, у тебя заначка твоей бурды в кармане всегда есть. А то вдруг дыру в желудке себе по расписанию не заработаешь, — язвит совершенно неприкрыто. — Не тебе говорить о вкусовых предпочтениях. Полмира так ест и тащится. То, что ты от сахара шарахаешься, как демоны от святой воды, не проблема окружающих. Он отпивает молочный коктейль, предварительно открыв крышку и убрав трубочку на салфетку, и пристально смотрит на Чонгука поверх стакана. Языком капли с нижней губы собирает, вновь за картошку берясь. — Ладно, туше, — признает поражение Чонгук и тему переводит: — Это невозможно, я сейчас умом тронусь, — он рукой на Тэхена указывает, который даже на пластиковом беспонтовом стуле держится пафосно, однако при этом все же достаточно расслабленно, будто вообще дискомфорта не испытывает. — Не порть мне статистику. Один вид нашего столика должен оскорблять тебя до глубины души. Чонгук отворачивается и достает из рюкзака, который на спинку повесил, отобранные у журналиста блокнот и диктофон. Не успевает сесть нормально и на секунду замирает, когда слышит: — М, стереотипы. Обожаю, — тянет Тэхен саркастично. — Что с тобой будет, если я скажу, что работал несколько месяцев в подобном месте? — Сердечный приступ, — отмерев, отвечает Чонгук на полном серьезе. Смотрит на Тэхена, отложив выуженное из рюкзака на край столика. — Номерок ритуальных услуг подсказать? — с улыбкой спрашивает тот. Внутренний радар Чонгука, давно настроенный на мелкие физиологические проявления мимики обмана, не дает о себе знать ни на секунду. — Да ну нет, — недоверчиво произносит он, на что Тэхен лишь плечами жмет, продолжая извращаться с едой. — Зачем? — Отстаивал свою независимость, — обыденно произносит тот и снова плечами жмет. Кладет картошку в рот и озирается по сторонам, изучая других посетителей и делая вид, что не замечает, с каким удивлением на него пялятся. А Чонгук в полном шоке, если быть честным, потому что у него вообще ничего не вяжется. Он тут же себя одергивает, ведь сам всегда высмеивает стереотипное мышление, которое в свою сторону получает ежедневно из-за вызывающего внешнего вида. Но при этом до сих пор временами воспринимает Тэхена через призму общепринятого мнения о детках богатых родителей, пусть уже успел увидеть кучу доказательств того, что для формирования полной картинки чужой личности поступать так не следует. Он снова и снова идет на поводу того, чему верить проще. — Поэтому я и ем эту дрянь только так, — продолжает Тэхен. Он вновь собирает поостывшей картошкой размягченное мороженое и демонстрирует Чонгуку. — Вкусовой экстаз помогает перебить мысль о том, что я прекрасно знаю, в каком состоянии фритюрницы на подобных кухнях и как именно их чистят. Он нос морщит с таким отвращением, будто перед ним что-то мерзко смердящее падалью. И тут же меняет эмоцию на диаметральную, стоит произведение кулинарного искусства для нищих в рот сунуть. — Не дождешься, у меня аппетит не пропадет, — бормочет Чонгук, головой покачав, и отвлекается от созерцания странного типа под тихий смешок, схватившись за блокнот журналиста. Они молчат достаточно долго, пока увлечены обедом, а Чонгук дополнительно листает страницы, не боясь запачкать масляными пальцами чужую собственность, возвращать которую все равно не собирается. Он время от времени хмурится, удивляясь, что неопытный дилетант смог так хорошо его график отследить — на листах расписан почти каждый его день за последние недели до мельчайших деталей. Однако все же ничего по-настоящему компрометирующего он на страницах не находит и выдыхает облегченно. Чонгук опасался, что человек извне смог накопать что-то, способное фундамент легенды пошатнуть. Поэтому и решил, что паренька пора припугнуть. Но все написанное абсолютное фуфло, ничего дельного на него не накопали. Чонгук откладывает блокнот и берет диктофон. Разобравшись с кнопками, он отматывает запись на начало и включает, не страшась того, что там будет что-то важное. Если бы таковое на него нарыли, в блокноте мелькнул хотя бы намек. Речевые заметки тоже беспонтовый бред, и первые несколько минут они слушают молча, а после Чонгуку становится скучно. «Выходит на пробежку ежедневно в шесть утра. Исключение — вторники, тогда он просыпается на полчаса раньше». — Потому что по вторникам кошачьи магнитные бури или Меркурий только у них ретроградный, хер его знает, но Пиздюк начинает жрать мое лицо раньше будильника именно по этим дням недели, — комментирует Чонгук, стараясь хоть немного разнообразить нелепый досуг, и тут же ловит вопросительный взгляд Тэхена. — Пес. Пиздюк. Демон. Кот. Все личины маленькой твари, которую я по какой-то неведомой мне причине все еще не выкинул на улицу. Чонгук глоток кофе делает и морщится, потому что тот совсем остыл. — Зачем он ест твое лицо? — брови вскинув, спрашивает Тэхен. Он хватает подсохшую от молочной пены трубочку и начинает помешивать ею пустоту в стакане, коктейль в котором уже допил. Смотрит из-под опущенных ресниц. — В любви так признается, — бурчит Чонгук, на что Тэхен низко смеется. — Ничего смешного. Хочешь с ним познакомиться? — предлагает Чон саркастично. — Посмотрим, как ты потом без носа запоешь. Тэхен проводит трубочкой по кругу еще раз, а потом отодвигает стакан подальше. Упирается локтями в стол, ладони друг на друга складывает и подбородок на них опускает. — Пустишь меня к себе домой? — интересуется язвительно, явно не всерьез — он точно не настолько наивен, чтобы по-настоящему рассчитывать на такой уровень доверия. Естественно, нет. — Мне не стоит быть гостеприимным? — Чонгук, конечно, до правды не опускается. Он так же локоть ставит на стол и щеку подпирает, ощущая прохладу диктофона поверх все еще саднящей немного кожи после драки. — Ты клептоман? Так у меня совершенно нечего брать. Из ценного в моей квартире только я и Пиздюк, — он бровями дергает с намеком; рассечение, куда пирсинг пока вернуть не удалось, ноет навязчивее, но Чон легко боль игнорирует. — Я обоих тебе могу и так отдать, красть никого не надо. Тэхен его очередной выпад игнорирует, но уголки его губ едва заметно приподнимаются — похоже, его эта игра начала постепенно забавлять. «Предположительно состоит в сексуальной связи с Ким Сокджином». Чонгук резко врубает паузу. Отматывает назад, снова воспроизводит, смакуя звуки — каждую букву, слышимую концентрированным абсурдом. А после смеется, головой покачивая, отчего волосы у лица, которые короче остальной длины, щекочут скулы. Сделанный неопытным писакой вывод — настоящая комедия. В трех гребаных лицах. — Это правда? — скептически наблюдая за его весельем, спрашивает Тэхен. — Я и Джин? — искренне удивляется Чонгук, вообще не видя причин, по которым можно допустить такой вариант. — Бред. — Юнги так не думает. — Юнги много чего думает и не думает. Он запоминает каждую гадость и потом использует оружием. Он тот еще пиздюк, — Чонгук тут же осекается и поправляется, не желая животину обижать даже словами: — Не как мой кот. Гораздо противнее. — Значит, хотя бы доля правды в этом есть, — задумчиво бормочет Тэхен. — Гипотетическая возможность тебя и Сокджина. У Чонгука всегда мало времени на то, чтобы обдумать, когда отвечать честно, а когда — врать без разбора. Любая заминка, даже самая короткая, для опытного детектива выглядит причиной подозревать наличие лжи, а Ким, к сожалению или к счастью, детектив именно опытный. Да еще и от Чона недалеко в непредсказуемости ушел, поэтому предвидеть каждый его вопрос — что-то утопичное. Из-за этого очень часто приходится выдавать то, что рассказывать не хочется. Как Чонгук делает и сейчас, не продумав искажение этой своей части жизни достаточно, чтобы не спровоцировать сомнение. — Пятнадцать лет назад я мог бы въебаться в Сокджина с разбега, когда-то он для меня был самым умным и потрясающим человеком в мире. Но он тогда воспринимал меня ребенком, а у меня, видишь ли, нет кинка на папочек. Так что не судьба. Не сказать, что Чонгука сильно раздражает то, как глубоко приходится иной раз погружаться в свои будни. Ведь существует еще одно обязательное правило хорошей лжи — она должна подаваться в обертке из правды, чтобы выглядело достоверно. Искусно вмешанная в обман истина — гарант, что его не раскроют слишком быстро. — А на что кинки есть? — интересуется Тэхен будто бы между делом. — Интеллект, — Чонгук не видит смысла в сокрытии этой информации, поэтому отвечает честно. — Акустика. Чувство юмора. — Акустика? — Голос. Твой, например, — он лыбится провокационно, но его, как и всегда, игнорируют. — Руки, шеи и милые мордашки. Последнее только у девчонок, смазливые мужчины меня редко привлекают. — Забавно слышать это от тебя, — Тэхен, кажется, пытается зацепить, но Чонгук и без него прекрасно знает, что выглядит местами слишком миловидно. — Если у меня лицо пятилетки, это вовсе не значит, что дрочить мне хочется на такие же. Я не педофил, — не растеряв иронии, отвечает. И тут же жалит: — А вот к тебе у меня вопросики. Он языком поглаживает пирсинг в губе, следя за реакцией и опять забивая на ноющую боль. Тэхен в очередной раз игнорирует слишком демонстративно, чтобы принять не за наигранность. Он всегда морозится так, будто признать, что кто-то тебя привлекает, задача из класса труднорешаемых, и Чонгука этот его заскок крайне веселит. Он точно знает, что на уровне физической привлекательности ему симпатизируют — он не слепой. И то, как упорно Тэхен от этого открещивается, забавляет. Будто признай Ким обыденный факт, который он даже проконтролировать не в силах, потому что влечение так не работает, и ему сразу же придется за это чем-то расплачиваться. Подобное поведение взывает одновременно к веселью и сочувствию, и это немного шокирует, потому что… Черт, судьба Тэхена вообще никак Чонгука не касается, но он уже не в первый раз ловит себя на мысли, что ему не хочется, чтобы те выводы, которые пока указывают против факта «сын заодно с отцом», оказались ошибочными. Возможно, за счет такой сложной персоны, как Ким, он пытается реабилитировать веру в людей, а может, дело все же в том, что лично Ким ему ничего плохого не сделал, ведет себя вполне прилично и совсем не похож на чудовище. Со своими странностями, — кто из них нет? — но в целом тянет на адекватного. — Первый раз слышу про кинк на шею, — переводит тему Тэхен, но не то чтобы очень далеко. — Что-то про асфиксию? — Нет, меня привлекает сам визуал, и это какая-то нездоровая хрень. Когда Джин к универу готовился и учил анатомию, он никак не мог освоить шейные мышцы, там названия — язык сломаешь. У него все стены в комнате были в анатомических атласах, приходишь в гости и попадаешь в рай мясника. Вокруг сплошные шеи, шеи, шеи, — Чонгук на каждом упоминании ладонью дергает, сжимая и разжимая пальцы, будто вспышки показывает. — Он задрал этой темой до истерики, упрашивал гонять его по терминологии. Вот у меня лет в четырнадцать и прописалось это на подкорке, как чертово НЛП. Он по виску стучит, а потом сползает взглядом к шее Тэхена, кадык на которой и ниже впадину между ключицами хорошо видно из-за расстегнутой на две пуговицы рубашки. Улыбается похабно, и даже играть для этого не приходится, ведь следом он озвучивает чистую правду: — У тебя потрясные грудино-ключично-сосцевидные мышцы, — Чонгук приправляет тон вообще ни разу не напускным восхищением — если отбросить детали, он все еще считает напарника поразительно привлекательным человеком. И признать это, в отличие от некоторых, для него не проблема. — А вот чувством юмора ты до моего идеала не дотягиваешь, конечно. И языком цокает, головой покачивая. — Я должен расстроиться? — Тэхен глаза закатывает и вздыхает будто бы устало. Но что-то Чонгуку подсказывает: если бы откровенно раздражало происходящее, его реплики не парировали бы тем, что отчетливо флирт напоминает. — Ты мне ничего не должен, — отмахивается Чонгук. — По чему ты тащишься, инспектор Ким? — и бровями играет, улыбаясь. Когда ему предсказуемо не отвечают, он немного давит, но без фанатизма, чтобы чужое по-странному сговорчивое желание общаться не спугнуть: — Мой мозг голодает из-за недостатка занятных компроматов на напарников. — У тебя не было ничего занятного, все перечисленное — развлечения для детишек, — Тэхен все еще не тормозит расспросы, а, напротив, раскручивает разговор дальше такой же банальной провокацией. — Честность на честность. Он отсылает к тому ночному диалогу, где откровенности было гораздо больше сегодняшней, и Чонгука удивляет, что тот вслух озвучивает минуты уязвимости. Это снова не вписывается в наметки психологического портрета. Тэхен сегодня ведет себя крайне странно. Чонгук задумывается о том, не стоит ли самому отбрехаться, потому что вообще не понимает, что на его напарника нашло. Но решает все же использовать момент на максимум, раз уж обстоятельства складываются в его пользу. Он размышляет недолго, пытаясь припомнить, нравилось ли ему хоть когда-то что-то такое, что может показаться большинству людей странным. Выходит, что нет, что он совершенно банален, у него даже крохотной сексуальной девиации в арсенале не затесалось. Он много пробовал, мало отказывался, когда что-то специфичное предлагали его партнеры, но ничего из ряда вон в его сексуальной жизни не стоит первой строчкой обязательной программы. — Я за любой движ под настроение, если этого хотят оба и никому не вредит в процессе, — жмет он плечами. — Запреты считаются? — уточняет, на что уже Тэхен плечами жмет, подразумевая, кажется, что-то вроде «На твое усмотрение». — Я не целуюсь. Достаточно занятно? — Вообще? — как-то слишком уж ошеломленно спрашивает Тэхен; Чонгук вместо ответа указательным пальцем по нижней губе стучит пару раз. — Никогда? — За последние два года ни разу, — честно признается, совершенно этим фактом не расстраиваясь; ему очень давно не встречались люди, вызывающие желание целоваться. — Я тот самый редкий вид из красной книги, который ни-ни без любви. — И это я замороченный? — возмущается Ким, вспоминая прошлый подобный разговор. — Ты путаешь понятия, Тэхен, — стирая иронию из реплик напрочь, Чонгук говорит серьезнее. Он опять ловит себя на сочувствии. Когда Тэхен выдает что-то такое, Чонгуку слишком уж навязчиво кажется, что у его напарника понимание обыденных человеческих чувств, вроде родительской любви и любви партнерской, не просто искажено, оно насквозь больное. И это тоскливо в отношении любого. Чонгук в спасатели не записывался, но его картина мира точно будет поздоровее, поэтому свое видение он все же высказывает: — Ты давишь в себе свою природу в угоду мнения окружающих и бегаешь от осуждения со стороны, — говорит он вкрадчиво. — А я, напротив, живу так, чтобы было комфортно именно мне, а не кому-то другому. Если мне что-то не нравится, я просто этого не делаю. И наоборот. Если мне не хочется целоваться, я не подстраиваюсь в ущерб собственным желаниям под того, кто думает иначе. Чувствуешь разницу нашей замороченности? — Брезгливость? — Тэхену будто недоступна сама мысль о том, что кто-то может между сексом и романтикой проводить четкую грань. — Нет, соблюдение дистанции, — отвечает Чонгук искренне. — Я воспринимаю поцелуи как проявление глубоко личного и не хочу это глубоко личное растрачивать на всех подряд, даже на тех, с кем пересекаюсь в постели. Для меня есть понятие гормонов, есть понятие настоящей близости. Без ощущения влюбленности последнее меня не интересует. — Глупость какая-то, — бормочет Тэхен все еще крайне удивленно. Чонгук не спорит. Не только потому, что предполагает отсутствие у Кима понимания самого феномена влюбленности, но и потому, что ему не хочется доказывать и оправдываться — другие люди имеют право думать о нем все, что их душе угодно. Сколько лишних слов ни озвучь, все равно каждый останется при своем — его либо примут, либо осудят. Чонгук вот осуждать никого не берется, пусть и не видит ничего прикольного в трахе после пятнадцати минут знакомства. Он не святой и много что пробовал, но спать не с человеком, а с телом ему никогда интересно особо не было. После тяжелого разрыва долгих отношений его отвернуло от случайности полностью, а поцелуи стали восприниматься соразмерно тому, чтобы перчатки снять и во всех красках рассказать о звоне цепей — как высшая степень доверия. Он эти границы упорно отстаивает, что те партнеры, которые были у него в последние полтора года — каждый постоянный, но лишь для веселого времяпрепровождения без лишних условностей, — спокойно воспринимали, потому что на их табу Чонгук отвечал с таким же уважением. Ему так хорошо. А если кто-то не понимает — что ж, они живут свою собственную жизнь. — Ты обещал мне занятный компромат, — возвращается к прошлой теме Чонгук, обрывая обсуждение своих предпочтений. Тэхен молчит какое-то время — достаточное, чтобы заметить заминку, но слишком короткое, чтобы воспринять неловкой тишиной. Скользит взором по улице и волосы пятерней назад зачесывает, когда ветерок слишком сильно дует. И только потом говорит, продолжая пялиться вбок: — Чувство контроля. — Контроля чего? — подталкивает Чонгук к конкретике. — Всего, что можно проконтролировать. — Хреновый звонок, — говорит он, на что тут же получает хлесткий взгляд. — Расслабься, я не твой психотерапевт, душу мне изливать необязательно, — Чонгук руки поднимает в примирительном жесте; на той ладони, что все еще держит диктофон, удается разжать только два пальца, при попытке выпрямить третий он едва тяжелый девайс не роняет. — Любые извращения нормальны, если они нравятся всем участникам и не несут никому серьезного вреда. Он оставляет при себе ремарку о том, что если извращения можно считать вариацией адекватности, то причины, их вызвавшие, часто к «норме» отношения никакого не имеют. И то, что сказал Тэхен, делает его детство еще прозрачнее. Легкая потребность доминировать в постели может возникнуть с пустого места, но желание тотального контроля — почти никогда. Если приплюсовать сюда еще то, как часто Ким сдерживает эмоции, предпочитая все время держать лицо каменным; как тяжело его разговорить, будто тот за каждое слово куском плоти расплачивается, то выводы напрашиваются сами. Контрол-фриками просто так никто и никогда не становится. С жесткими рамками контроля дружат крепко тогда, когда не могут иначе победить бесконечные ощущения беспомощности и тревоги. Замяв диалог, Чонгук включает запись на диктофоне, и ему достаточно лишь одной реплики шипящего немного голоса в динамике, чтобы со смехом вновь прожать паузу: «Скорее всего, запал на напарника — Ким Тэхена». Посредственный писака заслуживает не только того, чтобы его показательно напугали, он вполне наскреб заслуг на что-то вроде премии «Золотая малина», только в сфере журналистики. — Фрейд бы сейчас от восторга выл, черт, ну прямо минута в минуту, — хохочет Чонгук, на спинку стула откидываясь. — Я передумал. Мне нравится этот парень. Я бы экранизировал придуманный им гарем, — он диктофоном из стороны в сторону покачивает. — Моя личная жизнь от такой насыщенности остро хочет закурить. Тэхен вновь глаза закатывает, но ответную веселость сдержать не может, его хватает всего на десяток секунд, прежде чем он тоже прыскает. — Ты в этом фанфике не только девчонка, которая ни-ни без любви, — давит он из себя, отсылая к тому разговору, что про «внутренняя богиня». — Ты еще и подвисаешь на каждого мало-мальски приятного мужика. — Клянусь, если я там дальше в обеденные перерывы трахаюсь с кем-то из коротышек, я вернусь к нему с пушкой. Они замолкают, пересекаются взглядами. Вкушая искрящееся веселье в чужих радужках, Чонгук ловит себя на мысли, что, познакомься они при других обстоятельствах, могли бы подружиться. Это был бы полный кошмар, конечно, потому что странности Тэхена и его неумение в человеческие социальные контакты явно портят жизнь его близкому окружению, а Чонгук все еще не метит ни в спасатели, ни в жертвы, поэтому смиренно терпеть мозгодробильню не стал бы. Однако он все равно допускает, что потенциал мог бы быть при ином раскладе: они точно могли бы дорасти до приятелей на почве пересечений интересов и небольшого сдвига характеров в сторону цинизма. Если бы оба не вели скрытую игру, пытаясь подловить друг друга на лжи, конечно. Но увы. Не судьба. Спустя пару мгновений оба вновь хохочут в голос, совершенно идентично головы запрокинув. В этот раз ни один в громкости себя не сдерживает.* * *
Горячие капли, падающие с лейки тропического душа, ошпаривают плечи. В густом паре растворяются ароматы пота, секса, сладковатой ванильной смазки, но не разочарования. Вжавшись ладонью в черный гранит на стене и прикрыв глаза, Тэхен стоит уже битых полчаса под искусственным ливнем, надеясь, что в конце концов тот смоет с него убогую ночь, однако не работает — он провел в ванной уже почти столько же времени, сколько в постели люксового номера отеля, а паршивая тревога все не уходит. Он задирает лицо к потолку и позволяет влаге падать на язык. Прополаскивает рот и сплевывает под ноги, но все еще ощущает фантомный вкус чужой кожи. Вздыхает тяжело и выключает воду — абсолютно бесполезно. Стоило сидеть дома, ночное приключение сделало только хуже — подкинуло новый виток гнили в тот спектр мыслей, которые обдумывать не хочется от фразы «пиздец как». Пора валить. Выходя из ванной, Тэхен не запаривается тем, чтобы накинуть на себя что-то большее, чем кипенно-белое полотенце на голову — второй человек в номере успел изучить его тело, поздновато стесняться, да и незнакомо ему это чувство уже лет эдак дцать. Проходя мимо постели и подбирая по дороге с пола сброшенное в спешке белье, он лишь краем глаза цепляет подкачанную фигуру на простынях, которая подсвечивается подсматривающей сквозь панорамное окно луной. Молодой парень, смывший с себя близость первым, уже успел одеться, но почему-то не ушел. Тэхен едва сдерживается, чтобы не ругнуться грязно вслух. Не дай бог его ночной спутник начнет требовать продолжения. Ким клюнул на него только потому, что тот изначально показался незаинтересованным в чем-то серьезном — вряд ли в шлюшьем наряде и с пробкой в заднице отправляются в элитный клуб Каннама, чтобы найти себе кого-то на постоянку. Господи, Тэхен даже имя этого человека не запомнил. Обдумывая собственных демонов, он почти не слушал парня, пока они выпивали у барной стойки. Уловил только что-то про родителей откуда-то из верхушки министерства образования, что объяснило дорогие цацки на лапках мальчишки, которому едва двадцать два успело исполниться. Вроде еще мелькали жалобы на преподов в университете, способные развеселить, если бы Тэхен не был зациклен на творящемся в его жизни абсурде. А он был. — Ты красивый, — тихо произносит парень, разгоняя молчание по темным углам номера и наблюдая за тем, как его сегодняшний «друг» вытирает волосы. — Спасибо, — равнодушно отвечает Тэхен, вместе со словом бросая влажное полотенце на край провонявшей сексом кровати. — Ты тоже. Он мажет взглядом по парню вскользь, удостоверяясь, что не врет — за время в душе успел забыть почти все черты того, кого вжимал лицом в подушку, грубо трахая. В памяти, как и всегда, не отложилась чужая внешность. Парень приятен взору: миловидный на мордашку, даже чересчур местами, однако в теле нет излишней феминности — мышцы четко очерчены, подтянуты везде, где нужно. Его кожа светлее среднестатистической для корейца, а радужки оттенка темнее ночи — они завораживающе бликовали софитами клуба. Тэхен сразу обратил на него внимание, переступив порог заведения, куда просто так не попасть обычному человеку. Оно ориентировано на золотую молодежь из высшей касты столицы, что объясняет строгие требования безопасности и огромные членские взносы, непозволяющие проникнуть за стены журналистам и другому сброду. Только поэтому он и посещает это место время от времени — там не приходится постоянно себя осаживать, чтобы не дай бог не засветиться. Впрочем, даже в этом клубе он редко позволяет себе лишнего, предпочитая «продолжать» вечер в располагающемся рядом отеле, где каждый мало-мальски нормальный номер стоит месячную зарплату рядового гражданина, а услужливый персонал обеспечивает высокий уровень конфиденциальности. Сидящий на постели по-турецки и поправляющий отросшие до плеч волосы татуированной ладонью парень сразу же привлек взгляд и сразу же привлекся сам. Стоило Тэхену оказаться у барной стойки, заказать первый бокал виски и слабо улыбнуться сидящему через три стула человеку, и тот сразу придвинулся и начал его обрабатывать. Ким все еще подобное не жалует, однако не нашел внутри сопротивления и поэтому повелся, надеясь вымести странное из черепной коробки низменными удовольствиями. И вот они здесь — вдвоем в темном номере заполняют легкие подвешенной в воздухе похотью. Но и мысли тоже все еще здесь, ни на секунду не заглохли. Напрасная трата времени. Раньше секс всегда работал. Пусть давно не приносил удовольствия, схожего с тем, о котором пишут в книжках для девочек, да и безумный трах под кайфом напоминал мало, но все же скакнувшие гормоны отключали голову Тэхена хотя бы на пару минут. На целый час, если везло. Но в этот раз все идет прахом: он не перестал думать даже тогда, когда парень под ним плаксиво стонал то ли от удовольствия, то ли от боли — раздавленный отсутствием привычного эффекта Тэхен переборщил, что видит в красных кляксах страсти на чужой шее и том, как жилистая ладонь потирает явно саднящее горло. — Все нормально? — спрашивает он, совсем не чувствуя вины. Тэхен и не обещал быть милым. — Все путем, — парень рубит рукой воздух; наивность рисует на его лице широкую улыбку. — Немного грубее, чем я привык, но все равно потрясно. Его голос хрипит после того, как его глубоко драли в глотку, но раз уж говорит, что проблем нет, Тэхен перестает париться за комфорт партнера окончательно. — Хорошо, — он надевает белье, раздражаясь от пристального наблюдения. Он замечает, как чужой взор застывает на его изуродованном плече. Жуткий шрам всегда привлекает внимание, но сегодняшний парень напугался чрезмерно и даже пытался что-то спросить, оглаживая пальцами поплывшие круглые рубцы. Недолго, правда — его потерявшие весь такт руки тут же заломали и, перевернув тело на живот, лишили возможности засунуть крупноватый нос дальше позволенного. Оглядевшись, Тэхен находит джинсы, забытые на пороге спальни двухкомнатного люкса. — Я хотел поговорить, — бормочет за его спиной парень. Ему очень везет, что Тэхен отвернулся, наклонившись за одеждой, иначе ему пришлось бы лицезреть агрессию в ожесточившихся чертах. Можно не сегодня? Тэхен и без неловких диалогов о невозможности дальнейшего общения не вывозит этот день. — Излагай, — коротко роняет он; тон звучит покрывшейся инеем сталью. Он втискивает левую ногу в узкую джинсу, все еще не поворачиваясь, потому что не уверен в том, что его способность держать лицо сейчас функционирует хотя бы вполовину. — Нам же обоим не нужно, чтобы кто-то распространялся, верно? — чуть тише говорит парень. В этом сквозит столько робости, будто он впервые спит с кем-то случайно. Словно он попал в клуб по какой-то ироничной шутке Судьбы, а не целенаправленно искал на упругий зад хороший член. Впрочем, возможно, так оно и есть. Тэхен не то чтобы хоть когда-нибудь пытался вникнуть в чужие жизни в подобных ситуациях. Не то чтобы он хочет начинать и сейчас. Напряжение сразу испаряется. Тэхен растягивает губы в улыбке и, надев джинсы до конца и повернувшись, смотрит на парня без имени меж влажных прядей упавших на лоб волос, застегивая пуговицу под пупком. — А если я хочу распространяться? Он просто шутит, предполагая, что в том прослушанном почти полностью монологе его сегодняшнего приключения упустил что-то серьезное. Что-то вроде того, что родители парнишки гомофобные ублюдки. А еще Тэхен с облегчением понимает, что ему не задавали бы таких вопросов, если бы узнали — еще одна вона в копилку сеульской жизни, где пусанские политики и их семьи не на слуху у каждого второго. Правда, в копилку сегодняшнего секса не падает ничего, потому что все еще ни одного признака хоть какого-то удовлетворения. — Я бы предложил тебе денег… — парень нервно смеется, ухватившись за длинную цепочку на шее и накрутив ее на фалангу, на которой темнеет вбитый под кожу чернилами треугольник, — но твое кольцо стоит раз в десять больше всех моих украшений, и ты привел меня в самый дорогой отель города. Думаю, деньги тебя не интересуют. — Правильно думаешь, — хмыкает Тэхен, задевая упомянутое украшение на указательном пальце подушечкой большого. Он вертит головой, пытаясь обнаружить рубашку. Та отыскивается с трудом — он видит темно-синий рукав торчащим за спинкой глубокого кресла в углу. Он не может припомнить, как она там оказалась — его партнер-однодневка вел себя хаотично, срывая с него одежду. — Тогда не знаю… — парень мнется снова, что кажется забавным; Тэхен давно не спал с настолько неловкими людьми. — Пожалуйста? — Расслабься, — перестает мучить почти-ребенка Тэхен, когда чужой тон становится совсем уж жалобным. Он стряхивает мельчайшие пылинки с рубашки, натягивает ткань на плечи и только тогда смотрит в испуганное лицо. — Я не любитель трепаться о своей постели. — Облегченный выдох режет по ушам. Неужели он кажется настолько конченым ублюдком со стороны? — Но на будущее лучше уточняй такие детали заранее. Тебе не всегда будет везти. — Да я не практикую, вообще-то, — мямлит парень, голову опуская. Кажется, он успел окончательно протрезветь. Час назад он крайне талантливо косил под дикую кошку в течке, а сейчас ведет себя настолько по-другому, что впору задуматься о биполярке. Парень пальцы заламывает, обдумывая какие-то очень важные мысли, на которые Тэхену совершенно плевать. Но его мнения никто не спрашивает: — Я с парнем поссорился и… — тот опять рукой машет, но в этот раз уже в отчаянии. — Я просто психанул. — Что не поделили? — спрашивает Тэхен для галочки. Он не озвучивает то, что ни на роль средства отмщения, ни тем более в психологи бесплатные не нанимался. Но у него есть еще полминуты на чужой треп, пока он пуговицы на рубашке застегивает. — Он назвал меня легкомысленным и ветреным. Тэхен оставляет при себе и то, что высказанное почти шепотом замечание в целом-то верное. — Не показывайся ему дня четыре. Пока засосы не пройдут, лучше его не нервировать, — он позволяет себе дать только один совет; рука в черных пятнах татуировок тут же потирает кровоподтеки и начавшие темнеть следы пальцев на горле. — Помиритесь. Все решаемо, кроме гроба. Он замалчивает то, что сам измены никогда бы не спустил на тормозах, причем как себе, так и в обратном направлении. Пусть он понятия не имеет о нормальных отношениях, но этот факт знает о себе точно. Дело даже не в ревности или собственнических замашках — в банальном самоуважении. Закончив с рубашкой, он прощается, сообщив о том, что номер оплачен до обеда и покидать его необязательно, и, прихватив с дивана во второй комнате кожаную куртку, уходит, оставляя того, кого утром опять не вспомнит. Оказавшись в лифте и посмотрев на отражение в одной из зеркальных стен, Тэхен хмурится. Он никогда не разочаровывался сексом настолько. У него случался не самый лучший опыт, случался даже откровенно херовый, но тогда ощущалось иначе — скорее досаду слабую напоминало. Тут же… было неплохо. По-настоящему неплохо, парнишка, несмотря на ранимый возраст, прекрасно знает, как получить и доставить удовольствие. Жаркие поцелуи, которые Тэхен любит гораздо больше остального процесса, были вполне техничными. Горлом парень владеет, да и с членом партнера обращается совсем не так, будто редко держит в руках. Но всего этого катастрофически недостаточно. Воспринимается беспонтовым суррогатом. Совершенно, блядь, погано. Так же погано, как одна из страшнейших штук в мире: Маниакальная, но безвозвратно проебанная идея. Стоит зародиться подобной, и больше от нее не отвертишься, а будешь бесконечно мучиться, даже если понимаешь, что вся ее суть — херня собачья. Первая мысль о ней появляется спонтанно. Можно прийти к ней, услышав о перспективах случайно. Вывести в абстрактных думах ни о чем и сразу обо всем. Иногда ее подкидывают извне и особо стараться для этого постороннему тоже не приходится — достаточно намека. Что-то вроде лукавого подмигивания, оценивающего взгляда, предложения выпить, странного комплимента шее или шутливых пяти баллов «за водителя». Такие намеки действуют подобно мифическому двадцать пятому кадру — их можно не замечать, показательно отмахиваться, но они все равно откладываются на уровне бессознательного. А потом дают о себе знать скользкими мыслями, когда расслабляешься и дрейфуешь по реальности на холостом ходу мозговой активности. Так происходит за пару минут до засыпания, например. Они программируют. Навязчивую идею не сразу удается распознать, первое время она сквозит в нелепых мелочах. Просто возникает предвкушение сладкого успеха, которое пролезает наружу глупыми поступками: звонком на пьяную голову или лишним глубоко личным вопросом. Оно приводит к пристальным взглядам и упорным попыткам понять — в чем соль? Так сила идеи растет. Это происходит постепенно, медленно, незаметно. Но однажды она обязательно становится глобальной. Масштаба грандиозного пиздеца. Вот и у Тэхена заложенная в голову еще первого сентября идея доросла, кажется, где-то до примерно того же уровня. Его начала напрягать реальность. Раздражение появилось ниоткуда, стоило триггерам посыпаться скопом: память о минутах, когда предмет его идеи рассматривал чертову фотографию, с приятной ностальгией вспоминал бывшего или сел в машину другого мужчины, заставляет пальцы мелко дрожать, а зубы — опасно для эмали скрежетать. Это бесит. Еще больше бесит, что этот предмет нанизал новых бисеринок гипотетических возможностей на леску идеи всего с десяток часов назад, а Тэхен позволил. Мало того, даже не попытался воспротивиться, а, напротив, подталкивал. Сам. Еще и удовольствие от этого получил. Жадный до тяжких телесных червячок сомнения, который, нахрен, может посоревноваться с ядовитой змеей, точил его изнутри уже не первый день, а сегодня и вовсе начал драть куски плоти наживую. Тэхену много часов подряд не удавалось сконцентрироваться на мире — где-то на периферии маячила все еще неоформленная мысль. Именно эта неоформленная мысль и толкнула его к попытке выплеснуть раздражение способом, отработанным с годами до автоматизма — он поехал в единственный сеульский клуб, в контингенте которого уверен, и познакомился с первым же приглянувшимся парнем. Тот выбрался из дома в ночь с похожей целью, спустя час и пару бокалов горячительного с рвением раздвинул перед Тэхеном ноги и верещал от наслаждения. А после вернулся в свою жизнь удовлетворенным, пусть и с чувством вины. У Тэхена же ничего. Он трахнулся механически, кончил механически, помылся так же и ушел, ни на секунду не вынырнув из омута грандиозного пиздеца. За спиной осталось что-то совершенно пустое. Что-то недостаточное. И только выйдя на улицу, Тэхен наконец осознает. Понимание бьет его бейсбольной битой по темечку. У первого приглянувшегося ему парнишки смазливое лицо; отросшие ниже плеч очень темные волосы, которые было удобно сжимать в кулаке, чтобы натянуть рот на член глубже; вязь татуировок на руках — топорных, что-то из модного нынче блэкворка, не разжигающего любопытство абстрактными подтекстами, однако украшающего кожу черным и взывающего к ассоциациям. А Тэхена тошнит так, будто он кофе с сахарозаменителем выпил — и вкус ни о чем, и в крови ни грамма серотонина. — Блядство, — запрокинув голову и уставившись в черное небо, шепчет он и набирает ночного воздуха полные легкие. Ежится от прохлады, нечестно играющей с влажными прядями. Выдыхает со свистом: — Это еще что за дерьмо? Для него подобное несвойственно — фиксация на человеке, меняющая привычный ход вещей. Тэхен не идиот и тем более не маленький мальчик, чтобы совсем уж не разбираться в себе. Он прекрасно знаком с понятием «симпатия», которое могло бы оправдать поганость ощущений. Однако нихрена не оправдывает, потому что жрущий внутренности зубастый червь — точно не оно. Пусть близкие отношения у Тэхена никогда не складывались, но некоторые парни, задержавшиеся в его судьбе дольше одной ночи, ему нравились. Хотя бы немного. Симпатия чувствуется иначе. Романтизма в тех эпизодах его жизни насчитывалось с маленькую горстку — нежность Тэхену абсолютно чужда, он в последний раз получал ее в свою сторону почти двадцать лет назад и отдавать другим совершенно не умеет, — однако все равно присутствовало как минимум хорошее мнение о человеке. Он здраво оценивал потенциал связи за рамками секса без обязательств, ему по-настоящему хотелось греться в чьем-то тепле и наслаждаться в паре бытовыми мелочами. Им двигало что-то адекватное и рациональное. Чонгук Тэхену не нравится. Глупо отрицать, Чону природа щедро привлекательности вкупе с харизмой отсыпала, но этого мало для того, чтобы ловить себя на недовольстве недостатком внимания и бездумно искать в других людях что-то похожее. Нужно что-то большее. А большего нет. Как человек, Чонгук Тэхену совсем не импонирует. Он может нащупать уважение к чужой стойкости, изрядную долю восхищения профессионализмом, безмерный интерес к необычной для его обыденности личности и крайне редкое удовольствие от игривых бесед. В остальном Чон раздражает его половину времени их знакомства, а вторую вынуждает нападать, чтобы понять, что от него скрывают по расследованию и с какой целью. Иногда дебильные шутки Чонгука его веселят, но чаще утомляют. Некоторые поступки удивляют по-хорошему, но это случается так редко, что принимать за закономерность — идиотизм несусветный. Чонгук точно не тот, кто вписывается в картину мира Тэхена. Однако его общество — гребаное олицетворение комфорта, и, наверное, дело в этом. — Блядство, — повторяется Тэхен. Запустив руку в карман куртки, он выуживает черную пачку сигарет. Смотрит на нее несколько секунд и головой качает — он стал баловаться никотином гораздо чаще, такими темпами и возвращение зависимости из юношества совсем не за горами. Он опять матерится под нос, но все же достает темную сигарету и, обхватив сладковатый фильтр губами, прикуривает, прикрыв огонек вытащенной из пачки дешевой зажигалки ладонью. Он обводит взглядом улицу, избавленную от прохожих в два часа ночи, и натыкается на стоящую в тридцати шагах от него черную Audi. Усмехается и вальяжно переходит пустынную дорогу, прислушиваясь к то и дело урчащим двигателям в соседних кварталах — центральных, там сейчас самое время для обиженной мудростью молодежи посоревноваться в скорости. Правда, недолго — прячущиеся по углам патрульные активно выискивают жертв, чтобы побыстрее закрыть недельный план по штрафам. Подойдя к машине того, кто этой ночью его пасет, Тэхен стучит костяшками указательного и среднего пальцев по стеклу с водительской стороны. Когда то опускается, снова усмехается, видя Квана, который не смотрит в его сторону, а пялится перед собой в лобовое, будто там кинокартина какая-то интересная разворачивается: про Дикий Запад с их ковбоями или вроде того. — Раньше я тебя с собой так часто не замечал, — прислонившись спиной к стойке между передними и задними дверьми, тихо говорит Тэхен и затягивается по самое не хочу. Вместе с выдыхаемым дымом продолжает сыпать словами: — Ты же у группы моих нянек за главного? Вряд ли тебе нужно постоянно держаться рядом. — Я с новостями от Хэ. Решил, что лучше доставить лично, — поясняет Кван ровным механическим тоном — будто кукла вещает с верхних полок детских магазинов. — Правильно решил, — Тэхен улыбается и снова делает фильтр влажным. Может, чужие секреты позволят отвлечься от пиздеца в голове? — Отвезешь меня? Или напугаем таксиста мрачным силуэтом в заднем стекле? Кван не отвечает. Тэхен вздыхает — семнадцать лет назад тот рассмеялся бы и предложил заодно устроить перестрелку, чтобы несчастный таксист обоссался от страха. В качестве фантазии, конечно, не больше. Он докуривает, втирает остатки сигареты в асфальт ботинком и, обойдя машину, усаживается на заднее пассажирское так, чтобы Кван оказался по диагонали и его можно было рассмотреть. Он тут же видит толстую папку рядом с собой и присвистывает. Несмотря на возраст далеко за полтинник, Хэ относится к «просьбам» семьи Ким с истинно подростковым максимализмом. Он буквально выворачивается наизнанку каждый раз, чтобы выслужиться. Впрочем, учитывая то бабло, которым его за ответственную работу спонсируют, такое рвение неудивительно. Автомобиль мягко трогается и уже через пару секунд оказывается на щедро освещенной многополоске, пересекающей густонаселенный центр района, который даже сейчас радует взгляд прохожими. Тэхен наблюдает за проносящимися за стеклом силуэтами, успевая отследить и смех небольших компаний, и влюбленные парочки, прогуливающиеся под фонарями за руку. Становится паршивее. Брошенные в лицо контрасты всегда заставляют ощущать собственную неполноценность острее. — Кван, — зовет Тэхен, и тот чуть поворачивает голову, показывая, что слушает. — Давно ты чувствовал себя счастливым? Тот недолго молчит. Пристально смотрит на дорогу, выкручивает руль одной рукой при повороте налево, проезжает на мигающий светофор, пересекая перекресток уже на красный. И только потом тихо выдает: — Дня три назад. — Почему? — любопытствует Тэхен. Он думал, что Кван, как и он сам, помнит о счастье лишь дословную трактовку термина из словаря. Его сегодняшний водитель не отвечает. Тэхен дает ему время, ожидая, что тот с мыслями собирается, но, когда молчание затягивается на три промелькнувших за стеклами квартала и целый длинный мост, напитывает реплики стальными интонациями: — Расскажи мне о своей жизни, — Тэхен прекрасно понимает низость давления, но его мозг утомлен настолько, что даже задуматься о морали сил нет, не то что пытаться ей следовать. — Хотя бы в память о прошлом. Плечи Квана напрягаются. Кажется, наружу пробирается что-то, что очень давно забито глубоко внутрь дрессировкой Инсона. Странно. Возможно, все дело в глубокой ночи за салоном автомобиля. Она всегда делает людей честнее. — Я встречаюсь кое с кем, — выдавливает Кван из себя, едва губы размыкая; если бы не отличная звукоизоляция машины, вряд ли удалось бы различить слова. Тэхен хмыкает. Вот ведь удивительно — лишенный бытовых эмоций мужчина и то с кем-то встречается. Он приваливается плечом к двери, а виском — к прохладному стеклу. Глаза прикрывает, стараясь не зацикливаться на том, что ощущает себя после слов старого друга настоящим инвалидом. Сегодня одиночество почему-то накрывает сильнее обычного — далеко не банальным покрывалом серого холода. Оно чувствуется так мерзко, что хочется содрать с себя кожу, чтобы беспрепятственно выбраться из собственного тела. И из собственной жизни, желательно. Тэхен понятия не имеет, что с ним творится. Ему хочется обратно в зону комфорта. — Давно? — срывается с его губ тягуче. — Четыре месяца, — Кван больше не мнется, возвращается к привычному безэмоциональному тону. — Он или она? — уточняет Тэхен, слабо улыбнувшись. Пусть у них все кончилось убого, все же… есть что-то внутри, что взывает шепотом к ностальгии. — Она. Новая горничная в вашем доме. — Новая? — сдвинув брови к переносице, спрашивает Тэхен, один глаз приоткрыв. Инсон очень серьезно относится к работникам в доме, так что кто-то новый — это исключение, а не правило. С любым потенциальным сотрудником такие жесткие проверки по всем базам и на собеседованиях проводятся, что незакаленный жизнью человек никогда не справится. Свежие лица в холодных комнатах мелькают очень редко. — После того, как узнали о слежке, сменили весь персонал, который работал меньше трех лет, — поясняет Кван. — Пятеро новеньких. Четверо из них все еще на контроле. Тэхен не отвечает, лишь едва заметно кивает, чего водитель, скорее всего, не видит. Хорошо, что дома он давно не живет, потому что прекрасно представляет, насколько напряженная там сейчас обстановка. Пока Инсон и его правая рука не убедятся в том, что ни одной крысы не затесалось, внутри здания никто не сможет расслабиться. Каждый будет ежиться от холодка, стекающего каплями пота по спине, — Хесон умеет следить так, что это ощущаешь кожей. Теперь понятно, почему он не улетел в Китай с главным боссом. Следующая мысль, мелькающая в голове, — Тэхен никогда не ожидал, что Кван сможет построить нормальные отношения. Он меньше удивился бы, если бы прекрасно владеющий огнестрелом мужчина промазал бы и отстрелил себе ногу — вот настолько слова «Кван» и «чувства» не подходят друг другу. А потом вспоминаются прошлые выходные. — Ты совсем недавно меня целовал, — говорит Тэхен со смешком, который вовсе не про веселье, а гадостный, гнилой насквозь. Нормальные отношения. Как же. — Это был приказ, — отвечает Кван. В его механическом тоне слышатся изменения: что-то вроде неуверенности или гнева даже. Тэхен не понимает, ведь уже не помнит, как чужая искренность звучала в подростковые годы. — Приказ… — тянет он ехидно. Так себе оправдание. — Ты чувствуешь себя с ней счастливым? — С ней мне комфортно и тихо. Наверное, это и есть счастье. Тихо. Слово чувствуется заманчиво. Несмотря на то, что эмоции Тэхена чаще всего молчат так упорно, будто любому их проявлению голосовые связки Жизнь перерезала, в его голове всегда очень громко. Он потому и в работе зашивается, потому что так тише. Когда обдумываешь чьи-то преступления, всегда действуешь целенаправленно, следуешь по четкому пути из хлебных крошек или тянешь себя вперед, цепляясь за узелки событийной нити. Это помогает не теряться в мыслях о собственных косяках. Пока ищешь убийцу на улицах, а не внутри себя, не приходишь внезапно к осознанию того, насколько хреновым человеком вырос. Не пытаешься дать оценку своим поступкам, потому что в приоритете — чужие. Не гнобишь себя за то, что очень давно разучился, подобно нормальным людям, раскаиваться, хотя, по-честному, есть сотни вещей, за которые это сделать нужно. Не тонешь в воспоминаниях о временах, когда радовался каждой мелочи искренне. Не винишь себя за то, что невозможно было предотвратить — за развал семейных отношений и просранную попытку помочь родителю пережить одну на двоих потерю и за счет этого переделать. Не размышляешь о забитом Ребенке, все еще сидящем где-то глубоко внутри и мечтающем разрыдаться, если бы ему позволил жесткий Взрослый, давно вставший во главу угла. Не думаешь о том, что бесполезен. — Наши отцы в курсе? — Тэхен отстраняется от окна, чуть влево склоняется, чтобы хорошо видеть водителя; Кван головой качает, не произнося верное решение вслух. — Хорошо. Никогда им об этом не говори, если дорожишь этой женщиной. Снова уведя взгляд за стекло, Тэхен отслеживает горящие даже ночью вывески брендовых магазинчиков, что ютятся неподалеку от его дома. И заканчивает одними губами известную обоим истину: — Эти ублюдки разрушают все, к чему прикасаются. Доезжают они в гробовой тишине. Выходя из машины и прихватывая тяжелую папку, Тэхен забывает попрощаться, когда слышит: «Хэ сказал, что некоторые данные странные, так что не факт, что там все чистая правда». Он здоровается с консьержем, пропускает ответные лебезящие приветствия мимо ушей и практически не замечает времени, пока поднимается на лифте на самый верх здания. Стоит оказаться дома, он тут же ежится, скидывая куртку. Бросает ее прямо на пол у порога рядом со снятыми небрежно ботинками и, отложив документы на диван в гостиной, тихо матерится. Он закрывает окна во всех многочисленных комнатах, которые распахнул утром после пробежки, чтобы освежить воздух в квартире, и совсем забыл о том, что оставлять так не следует, ведь осень принесла с собой перепады температуры. Добавляет на электронной панели, прикрепленной к стене, сразу с десяток градусов полу, надеясь не успеть окоченеть, пока помещения прогреются. Не то чтобы надежда оправдана, ведь огромная площадь и всего один выдыхающий тепло человек не особо этому способствуют. Не переодеваясь, он делает себе кофе и, прихватив переданную Кваном папку, идет в самую дальнюю комнату, выполняющую роль кабинета. Оказавшись внутри, он бегло осматривает стену, на которой десятки фотографий, газетных вырезок, заметок на стикерах — на эту «инсталляцию» он потратил много времени, тут и процесс поиска Кукловода, и данные на Двойку, и то, что ему известно о Сохи. Если взяться визуализировать смысл жизни, то у Тэхена он будет выглядеть именно так. Присев на стол у другой стены и поставив рядом кружку, он открывает папку — под светло-бежевой обложкой оказываются три сшитых файла, по одному на каждого изученного Хэ человека. Взгляд сразу же натыкается на отпечатанное большими буквами посередине первого листа «Чон Чонгук». Данных на напарника Тэхена оказывается больше, чем на остальных — добрая половина страниц именно про него. Это не может не радовать, однако, вновь ощущая нетерпеливый зуд на кончиках пальцев, он сразу же откладывает эти бумаги в сторону — точно не сейчас, у него и так в голове каша под названием «старший инспектор Чон». А вот материалы на Хосока не играются со спокойствием в поддавки и к гнилым мыслям не возвращают. Открыв первый лист с краткой биографией, Тэхен удовлетворенно хмыкает, замечая «Пусан» и «Киджан» на строчках, связанных с рождением и ранним детством. Киен — Двойка. Вероятность девяносто семь процентов. Оставшиеся три — поправка на реальность, способную шокировать самыми неожиданными поворотами. Тэхен пробегается взглядом по основной информации о взрослении мужчины и хмурится, ловя себя на слабом сочувствии. Хосок родился в неполной семье, отец бросил его двадцатилетнюю мать, которая и университет-то закончить не успела, еще до появления ребенка. Других родственников у них нет — женщина была сиротой, потерявшей всех близких еще в шестнадцатилетнем возрасте, — так что новой ячейке общества никто не помогал, жили они в крайней нищете. В киджанский детский дом Хосок попал в возрасте трех лет после того, как его мать погибла из-за воспаления головного мозга, которое не смогли вылечить в Пусанской центральной больнице не только из-за сложности диагноза, но и в силу нехватки средств на дорогостоящие препараты и манипуляции. Это быстро объясняет выбранную профессию и то, с каким фанатизмом мужчина к ней относился раньше, раз сейчас очень больно переносит невозможность продолжать. Данных о годах в детском доме не так уж и много: чрезвычайно высокие академические результаты, которые легко и не самому поганому образованию Тэхена фору дадут; три заключения психологов о соответствии нормам возрастного развития — уверенности в том, что они честные до каждого слова, абсолютно нет; несколько справок из больницы, куда Хосок попадал с серьезными переломами. Причины, указанные в объяснительных воспитателей госучреждения, точно надуманные, вот в этом Тэхен уже убежден, потому что упасть с дерева за пять подростковых лет целых восемь раз — что-то про верх неудачи. Статистически невероятной. Про жизнь после усыновления информации гораздо больше. Приемные родители родом из Сеула, получили право забрать ребенка каким-то чудом, ведь финансовой стабильностью отличались не особо: мужчина всего лишь рядовой рабочий на текстильном заводе, а мать медсестра в Сеульской центральной больнице. Следующие абзацы снова проходятся рябью по состраданию: со смертью этой женщины Хосоку тоже пришлось столкнуться практически сразу после обретения новой матери, она погибла через полтора года их «воссоединения», стремительно сгорев от рака мозга. Еще одна причина в копилку выбора профессии. Судя по тому количеству приводов, которые Тэхен видит, юношество Хосока прошло буйно: в основном мелкое хулиганство и задержание несовершеннолетнего в нетрезвом виде, однако встречается упоминание пометок в личном деле школы о трех серьезных драках с последствиями в виде больницы, и это настораживает. Но тут же мелькают оценки, и это по всем предметам высшие баллы, что очень крутое противоречие бунтарству. Похоже, Хосок успел вовремя взяться за голову, потому что полицейские заметки прекратились ровно в тот год, когда он поступил в Сеульский национальный, причем с высочайшими результатами по выпускным экзаменам и грантом от университета. Снова полиция мелькает только через несколько лет — ровно там, где в истории Хосока впервые встречается имя Чонгука. Перелистнув на эту страницу, Тэхен застывает, а после отцепляет скрепку и приближает к глазам фотографию, скорее всего вытащенную откуда-то из архивов социальных сетей, потому что в опубликованных материалах этого уже нет, он знает точно — проверял. Что Чонгук, что Хосок не афишируют жизнь в интернете, об обоих практически нет никакой информации в общем доступе. На снимке мужчины разительно отличаются от своего нынешнего образа. Впрочем, они там и моложе лет на пять-семь минимум, так что дело не только в открытых эмоциях. Совсем юные парни кажутся… абсолютно свободными от рамок. Волосы Чонгука на фотографии гораздо короче и еще не убраны в хвост, татуировок на шее нет, как и одной из двух штанг в брови; Хосок с очередным вырвиглазным цветом прядей — синим на этом изображении, — он одет в схожий с его бывшим стиль. От обоих веет безбашенными вечеринками и безудержным весельем — вот так снимок ощущается. Для окружающих, лично общающихся с ними в то время, они, наверное, представлялись как два языка одного и того же яркого пламени. Но и в эмоциях контраст тоже читается. За все прошедшие недели Тэхен ни разу не видел, чтобы Чонгук улыбался так — открыто, радостно, без презрения и настороженности, таящихся на дне зрачков. Только оценив оригинал чувства удается понять полностью, насколько неискренне Чон веселится теперь — разница заметна невооруженным глазом. Его смотрящие в кадр радужки сверкают счастьем, пока Хосок стоит позади, обнимает его за плечи и вжимается носом в висок. Гнилые мысли вновь напоминают о себе. Тэхен откладывает фотографию на стол изображением вниз. Бегло проходится по скудным строкам об отношениях этих двоих, особо не вникая. Просто фиксирует этапы: познакомились, сошлись, съехались, расстались. Он настраивает внимание на максимум только тогда, когда добирается до того, что происходило после «свидания» Хосока с Двойкой. Тут же обнаруживаются оригинальные данные из больницы и фейковые — в газетных статьях. Как и говорил Намджун, журналисты писали о том, что один из самых популярных нейрохирургов Сеула заканчивает карьеру, потому что пострадал в автомобильной аварии. В заметках врача, напротив, указана жесткая правда: ни одной уцелевшей кости в обеих кистях после ударов молотком, перебитые сухожилия, обширная кровопотеря, наркотическое отравление и на сладкое нервный срыв. Три операции в Корее, еще четыре — в Лос-Анджелесе, долгие восемь месяцев реабилитации после возвращения в родную страну и полгода психотерапии после. Та, очевидно, не помогла побороть ПТСР полностью, раз уж Хосок до сих пор неудержимо пьет — тому, что упомянул Юнги, Тэхен пусть и не верит до каждого слова, но все же учитывает. Дальше описывается жизнь после медицины. Вскользь упоминается, что Хосоку предлагали преподавать в Сеульском национальном, однако тот отказался, и новый этап его судьбы начался с обширной предпринимательской деятельностью. Тэхен покусывает нижнюю губу, пока детально изучает всю коммерческую собственность. Он не думал, что на должности нейрохирурга, пусть и очень популярного, мужчина настолько улучшил материальное положение, раз уж смог себе позволить открыть сразу несколько вполне успешных заведений примерно в одно время: на его активах числится три сетевых кофейни в Сеуле, а не одна у бюро, как Тэхен считал раньше; Хосок основал творческий центр для сирот в Пусане, функционирующий на принципах благотворительности, — видимо, дань прошлому; а также владеет одним из ночных клубов Ссанмундона, носящим название «Адская гончая». Вернувшись ненадолго к профессиональным годам и изучив внимательнее список самых выдающихся пациентов, Тэхен допускает, что Хосок получал какие-то дополнительные «благодарности» — в перечне фамилий очень много Киму знакомых, люди там не из самых простых сфер. Отложив документы, Тэхен руки на груди скрещивает и щеку изнутри закусывает. Ему придется потратить еще не один час на изучение всех раздобытых бумажек, но уже сейчас прошлое начинает потихоньку складываться во что-то логичное, а не набор случайных фактов, разбросанных перед глазами хаотично. У него есть подтверждение того, что Хосок — тот самый друг-защитник Киена, а также он больше не сомневается в том, что Двойка и Киен один и тот же человек. В тот момент, когда он решил вытащить Чонгука на вечеринку высшего общества и спровоцировать на откровенность, им двигало предположение о том, что, скрывая данные, тот защищает бывшего. Теперь Тэхен склоняется к этой версии сильнее. Он почти уверен. Если наружу вылезет то, насколько тесно Киен и Хосок знакомы, репутация последнего осыплется пеплом на землю, что неизбежно скажется на его жизни — не на медицине, так на коммерции. Общество просто разотрет все, чего он добился, подошвой по асфальту. Напуганная или взбешенная толпа именно так и устроена — близкие преступников всегда порицаются, даже если годами с ними не контактировали. Особенно когда речь идет о тех, кто на слуху хоть немного — а Хосок именно такой человек. Он все еще талантливейший нейрохирург Сеула, пусть и больше не практикующий. Если Тэхен прав в выводах, то у него появился по-настоящему действенный рычаг давления на напарника. План шантажа должен сработать с огромной вероятностью, стоит лишь дождаться подходящего момента и правильно донести информацию. Тэхен косится на название клуба в бумагах на Хосока и решает, что тянуть еще две недели до дня рождения Минхека не так уж и обязательно. Застать Чонгука врасплох можно и иначе — просто дать понять, что уже знает гораздо больше, чем старшему инспектору хочется. И посмотреть на реакцию. Тэхен лезет в карман джинсов и достает телефон. Открывает сообщение, которое пришло к нему в клубе и на которое он не ответил, будучи немного занятым ночным приключением. Он морщится, подумав о том, что лучше бы с Миджу переписывался, а не пошел на поводу суррогатной похоти. Всяко вышло бы полезнее время провести. Он читает написанное собирающейся вот-вот приехать в Сеул Миджу: «Найди до субботы необычное место для надраться. Хочу охренеть от восторга». Он снова уводит взгляд к личным данным Хосока и хмыкает. Отличный вариант для «охренеть», вот только не факт, что от восторга — райончик, где приютился упомянутый в документах клуб, так себе подходит для развлечений элитной молодежи, скорее, попахивает отличным местом для наркопритона. Миджу хочет необычных развлечений. Миджу получит необычные развлечения. Тэхен открывает окошко ответного сообщения и быстро печатает: «Есть у меня одно на примете. Потом не жалуйся, сама виновата, что выбор оставила за мной». Он откладывает телефон и, опять скрестив руки на груди, глаза прикрывает. Выдыхает протяжно. Если все пойдет по плану, то через два дня его расследование раскрутится новым витком. Твой ход, старший инспектор Чон.
