Пароксизм ненависти

— С отстранением мы со старшим инспектором Сон все решили, — вместо приветствия произносит смотрящий в окно мужчина, стоит Тэхену и Чонгуку переступить порог кабинета Мару. Он оборачивается, смеряет сощуренным взглядом двух детективов и, дождавшись, когда дверь за их спинами закроется, продолжает, поправляя лацканы темно-синего парадного кителя: — Но что делать с конференцией, мы пока слабо представляем. Чонгук глубоко кланяется. Тэхен же мешкается и, когда на него переводят взор темных радужек, тоже опускает голову, однако не так очевидно, как напарник — он с «почтившим» их своим присутствием генеральным комиссаром не раз делил обеденный стол, так что позволяет себе некоторые вольности. В ответ на не самый воспитанный жест Ченг Кегван — так полвека назад нарекли родители самого высокопоставленного полицейского страны — тянет уголки губ вверх, тоже не забывая о необходимости продемонстрировать благосклонность. Чонгук выпрямляется и никоим образом не показывает откровенного пренебрежения комиссару, как поступает со всеми другими начальниками, и, узнав его немного, Тэхен приходит к выводу, что они относятся к мужчине плюс-минус схоже. Несмотря на то, что Кегван водит дружбу с Инсоном — впрочем, дружбой их отношения назвать сложно, речь скорее о деловом сотрудничестве, — Тэхен воспринимает его ближе к положительному. Он знает, что комиссар не вовлечен в крупнейшие преступные группировки страны и точно не уведомлен о теневой деятельности старшего Кима. Все их частные контакты обусловлены тем, что Кегван пусть и является на документах полицейским, по факту к политической сфере относится куда больше, потому и с мэрами всех городов на короткой ноге — они помогают друг другу держать в узде свободолюбивое общество, без жесткого надзора склонное к саморазрушению. Кегван служит генеральным комиссаром полных тринадцать лет и умудряется грамотно выстраивать деятельность всех подразделений. Он очень талантливо не позволяет закономерной коррупции расцвести огромными бутонами на всех ступенях иерархии и при этом удерживает связь с другими государственными структурами так, чтобы ничего пеплом не осыпалось. Он — ключевая фигура в сохранении власти теми, кто завтракает каждое утро в Чхонвадэ. Тэхен не то чтобы хоть когда-то пытался глубоко вникать во все это дерьмо, но у него огромный опыт наблюдения за делами отца. Опираясь на увиденное собственными глазами, он не придает особого значения тому, что генеральный комиссар чаще всего в курсе о каждой крупной сумме, что падает в карманы его высокопоставленных подчиненных. Более того, он догадывается, что и сам Кегван значительно приумножил свое материальное состояние за годы службы. Его точно щедро «благодарят» за то, что прикрывает страшные проступки высшего общества, а некоторые — те, чье обнародование на руку президенту и иже с ним, — напротив, приукрашивает и спускает по ступеням ниже, чтобы информация в конце концов оказалась в прессе. Каждый, кто хоть немного смыслит в том, как работает толпа, прекрасно осознает, что моральная грязь порой становится необходимостью. Осуждать тут можно разве что чрезмерное превышение полномочий, как делает Инсон, например. Ченг Кегван тоже так себе пример, однако он все еще человек, обладающий огромной властью и распоряжающийся ей так, чтобы очень умело выдерживать баланс между разными слоями общества. Да, позволяя низости сильным и порой отбирая право выбора у слабых, но лишь ради глобальных благостных целей, понять которые обывателю ввиду нехватки геополитических знаний почти всегда не дано. Когда дело в таковых, средства — семантика. — Могу я узнать, что решили с моей судьбой? — интересуется Чонгук. Его тон звучит строго, с деловыми оттенками, что кажется до абсурда непривычным, ведь даже в общении с Мару — альфой и мессией их следственной группы — он всегда делает вид, что понятия «субординация» в его лексиконе не существует вовсе. — Не сейчас, Чонгук, — обрывает его желание что-то прояснить Мару, поднимая взгляд от каких-то бумаг, которые изучала, сидя за своим столом. Она тянет указательным пальцем очки для чтения по переносице вниз и смотрит на подчиненных поверх металлической оправы. — Условия мы обсудим чуть позже, — и красноречиво косится в сторону Тэхена, чтобы сказать уже лично ему: — Прости, но, когда мы определимся с конференцией, тебе придется нас оставить. Женщина выглядит по-настоящему сожалеюще, поджимая губы, и Тэхен молча кивает, делая вид, что его вообще не задевает ситуация, хотя на самом деле огрызнуться хочется крайне. И не только потому, что речь зайдет в том числе и о расследовании, к которому он имеет не последнее отношение. То, что он переживает за положение Чонгука и в группе, и в полиции в целом, он больше не отрицает хотя бы перед собой. Пора смириться с тем, что как раньше уже не будет. Видимо, Судьба решила, что ему пора узнать на собственной шкуре, каково беспокоиться не только о себе и тех, кто связан с ним кровью. То, как складываются события в последние недели, напоминает ему по ощущениям заточение в пока еще открытой клетке, но он не может остановиться, будто ему жизненно необходимо, чтобы кто-то другой уже навесил на дверь замок, отрезая все пути отступления. Абсурдно звучит даже в формулировке, но логика давно решила отчалить на покой. А Тэхен и не то чтобы особо расстраивается имеющимся раскладом. Он прет вперед с упорством барана, как ребенок неразумный забивая на все доводы здравого смысла. Еще и наслаждается всем происходящим, ощущая что-то, чему не первый день пытается найти определение, однако никак не может выбрать, что подходит лучше: «счастье» или «скудоумие». — Итак, конференция, — бодро говорит Кегван и в ладони хлопает хлестко, отчего Тэхен плечами передергивает — слишком неожиданно от того, кто вечно серьезен. — Прошу, господа. Вряд ли обсуждение выйдет быстрым. Он указывает на два стула у стола Мару, а сам наваливается бедрами на подоконник и руки на груди скрещивает, отчего темно-синие рукава кителя чуть задираются, демонстрируя всем вокруг эксклюзивные часы, браслет которых — изящное переплетение драгоценных металлов. Кегван головой встряхивает, его чуть волнистые пряди пшеничного оттенка — высветленные, скорее всего, в попытке скрыть седину — подпрыгивают, отражая блеском заглядывающее в окно солнце. — Главная проблема сейчас в том… — пока детективы усаживаются, начинает Мару, отодвинув документы; она снимает очки и аккуратно укладывает их поверх исчерченной печатными буквами бумаги, — что вместо Бенчхоля, по понятным причинам, на конференцию заявился участником Хван Сун, — на имени почившего парня она меняет интонации на сочувствующие, но вот второе произносит настороженно, ведь речь о главном редакторе желтого журнальчика — том самом мужчине, который точит зуб на младшего Чона из-за давней истории с Чоном-старшим. Усевшись, Тэхен прячет ладони, скрестив руки на груди, чтобы скрыть остервенело сжатые кулаки. Как бы он ни старался мысли контролировать, желание лично объяснить Хван Суну то, какие глобальные ошибки тот совершает, узлом мерзким за ребрами скручивается, требуя дать ярости немедленный выход. Костяшки пальцев ныть начинают в предвкушении, Тэхен почти в реальности ощущает ту боль, что ползет импульсами по коже, когда ту разрывает ударами о скуловые кости. — Хван попытается меня размазать, — вальяжно падая на стул, говорит Чонгук неоспоримую истину, что, подобно керосину по тлеющим углям, злость разогревает. — Он навалит мне каверзных вопросов, чтобы убить мою репутацию, и преподнесет их так, чтобы я не смог обойти формулировки, не подставив все бюро. Он расстегивает китель, отличающийся от такого же на комиссаре разве что знаками на погонах да отсутствием медалей за заслуги перед обществом, и хмурится. Ногу на ногу закинув, Чонгук скрещивает пальцы на колене, отчего едва слышно скрипят перчатки. Отсутствие всего железа на лице вкупе с вновь уложенными волосами раскручивают фоновые мысли Тэхена о безмерном уважении к комиссару. Ему очень хочется верить, что они оба поддаются надежде не зря — что Кегван на самом деле попытается найти выход, а не, как Джунен, перекинет ответственность на плечи того, кто один против толпы журналистов выстоять не способен физически. — Безусловно все так и будет, — кивает комиссар. — Хван рвется к нам точно не во имя долга и справедливости. Кегван поджимает выцветшие из-за возраста губы; общая холеность черт становится приглушеннее, когда проявившиеся морщины выдают примерное число прожитых лет, часть которых — та, что на высоких должностях, — явно была не самой простой. Он задумчиво молчит некоторое время, и его никто не торопит, предвкушая следующие реплики. Те не заставляют себя долго ждать: — У меня нет власти запретить ему приходить. Нет ни одного подходящего закона, — с сожалением произносит Кегван. — Пока Пак Сынхун официально не начал судопроизводство и не обозначил границы дозволенного, я бессилен, — упоминанием он выдает, что прокурору по делам СМИ уже настучали о необходимости прижать одного беспринципного ублюдка. — На какой стадии он сейчас? — Общается с внутренними расследованиями, — конкретизирует Чонгук. — Прежде чем обвинить журнал в клевете, Сынхун должен добиться на меня хорошей характеристики и собрать доказательства того, что я ни взяток никогда не брал, ни связями не пользовался в ущерб системе. Но ребята из проверок не очень меня жалуют, так что на какое-то время затянется. Чонгук морщится, рассказывая о делах самого страшного для рядовых полицейских отдела, где работают исключительно дотошные твари, смыслом жизни видящие наказание любого, кто под руку горячую попадет. Отстранение среди их карающих мер находится в перечне самых мягких, в ситуациях категории «из ряда вон» они отправляют «провинившихся» за те же решетки, за которые те самые «провинившиеся» раньше успели закрыть преступников. Подобные путешествия очень редко не укладывают облажавшихся полицейских на больничные койки. Тэхен знает пару примеров бывших стражей правопорядка, покинувших места не столь отдаленные инвалидами, потерявшими возможность продолжать деятельность не только из-за навешанных ярлыков «предатель системы», но и чисто физически. — Я посодействую, чтобы они поторопились, — говорит Кегван, но после осекается и спрашивает: — Они же ничего не найдут? Он брови вскидывает густые, которые, в отличие от прически, краской не облагорожены и выглядят контрастно темно в общем образе. Однако даже это не придает карикатурности. Вот что значит яркая харизма — хрен чем испортишь. — Конечно, не найдут, — вместо Чонгука отвечает Мару, ее тон сочится той самой грубостью, за которую все «в теме» зовут ее Цербером. — В моей группе нет нечистых на руку полицейских. Как и тех, кто попал ко мне незаслуженно. Сейчас от нее разит именно тем авторитетом, из-за которого Тэхен бесится не так уж сильно, вынужденно подчиняясь приказам женщины, что по факту ниже его по званию, если забыть о кадровом понижении. Для нее в пирамиде ценностей подчиненные гораздо важнее, чем начальники любой категории. Даже сейчас она врет в глаза комиссару, прекрасно понимая, что ее на лжи поймать очень легко, ведь под ее заботливым крылышком не только Тэхен, оказавшийся в группе путем «благотворительности» Инсона, но и Чимин, чей отец очень близкий друг Кегвана и круто посодействовал переводу сына год назад. Вряд ли комиссар не уведомлен об обоих случаях хотя бы вскользь. — Хорошо, — Кегван слабо улыбается, высказывая одобрение смелости женщины. — Как вы оцениваете свои перспективы на конференции, старший инспектор Чон? Чонгук хмыкает. Переводит взгляд с комиссара за его плечо — к стеклу, за которым, вновь издеваясь, светит яркий солнечный день. — Он меня размажет, — Чонгук плечами пожимает так расслабленно, будто не озвучил только что вероятность конца своей карьеры из-за одного недальновидного идиота. И шанс на пару-тройку смертей из-за этого же. Минимум. — У него есть две громкие до сих пор не оспоренные статьи, а у меня очень мало возможностей ему ответить так, чтобы мои слова не прозвучали банальным оправданием. Меня по рукам и ногам сковывают те данные, которые мы не можем раскрыть даже для защиты моей репутации. Он не упоминает еще одну причину вести себя на конференции скромно — опыт Бенчхоля наглядно показал, что Киена спровоцировать легче легкого. Тэхен боится даже представить, как тот может отреагировать, если в процессе общения Чонгука с журналистами в прямом эфире произойдет что-то из ряда вон. Пара-тройка смертей им, вероятно, грозит и без отстранения главного детектива по делу. И черт его знает, как закономерный исход предотвратить. — Так что… — Чонгук еще раз плечами пожимает. — Я постараюсь выступить так, чтобы не сильно спровоцировать толпу, но в любом случае на какое-то время попаду в опалу. Если Сынхуну удастся потом привлечь внимание общества к клевете настолько, чтобы перекрыть мои провалы в деле, то все вернется по местам. Если нет… — он заминается на пару секунд, как если бы ему физически тяжело было следующие слова озвучивать. Но все же произносит приговор вслух: — Если нет, то мне придется уйти по собственному, чтобы не бросать тень на бюро. Он замалчивает последствия и этого решения, но не понимает их только комиссар, который вряд ли в полной мере представляет, какого уровня связь между Чонгуком и Двойкой — слишком высокого полета птица, чтобы вникать в подобные мелочи. Никто не торопится ему это объяснить, потому что смысла, на самом-то деле, никакого. Кегвана, как Джунена, возможной расплатой со стороны убийцы не напугать, не тот характер. А надавить иначе… Это Тэхена и Чонгука в ступор вводит ситуация, в которой любой мельчайший просчет синонимичен смерти какого-нибудь несчастного. У Кегвана приоритеты другие. Где Двойка с его парочкой потенциальных жестоких убийств и где репутация целой государственной структуры? — Если перенести конференцию до того момента, как начнется следствие по клевете? — спрашивает Тэхен. Стоит с его языка сорваться последнему слову, и он хмыкает, осознавая, какую чушь сказал: очередной сдвиг сроков обязательно СМИ преподнесут в качестве страха служб правопорядка и автоматом признают доказательством всего, что написал почивший Бенчхоль в статьях. Что ему сразу же озвучивает комиссар с долей снисходительности: — Невозможно рассчитать риски для бюро. Если население надавит, придется проводить публичные проверки на всех уровнях, и тогда обвалится очень много ступеней. Работа встанет на месяцы. И так противно становится оттого, что репутация одного человека и жизнь нескольких — в теории — все еще ничего не значат, когда на кону целая система. Тэхен сглатывает тугой тошнотный комок и исподтишка смотрит на Чонгука, по чьему лицу вообще ничего не прочесть — ему будто наплевать. Но внутреннее чутье подсказывает — очередная непроницаемая маска. Чон может сколько угодно твердить, что ему побоку, но это далеко не так — он человек глубоко сочувствующий, что уже неоднократно доказывал поступками, которыми, кажется, и напарника умудрился заразить. Словно сопереживание — опасный вирус, передающийся по воздуху. Если раньше Тэхену, подобно Кегвану, не было никакого дела до сопутствующих потерь, а приоритеты касались только Сохи, то теперь он тревожится пусть и не конкретно за чьи-то жизни, но в целом за ход расследования — да. За размышлениями Тэхен пропускает часть беседы, в которой, судя по «пойманным» слухом крохам реплик, обсуждалась возможность замены Чонгука на Мару. Эта идея, впрочем, тоже из утопичных, потому что: «В анонсе конференции уже сказали, что выступать будет расследующий дело Двойки детектив» — прямая цитата, где меж строк кроется факт: такая рокировка позволит журналистам зацепиться и раскрутить новую насквозь лживую сенсацию. Мол Чонгук испугался сам предстать перед камерами, послав на закланье начальницу. Однако Тэхен пусть и не вник в весь разговор, но за формулировку все же хватается. — Расследующий дело Двойки детектив… — задумчиво бормочет он, перебив комиссара, на что тот не реагирует в соответствии с положением, а лишь руки на груди скрещивает и бровь вскидывает, ожидая продолжения. Тэхен смотрит насторожившейся Мару в глаза и уточняет: — В анонсе сказано только это? Без имен? То, что пришло в голову, очень плохая идея. Наверное, одна из худших среди когда-либо им реализованных. «По собственной инициативе подставиться под удар» звучит как не самый оптимистичный диагноз, до которого даже скудоумию, что со счастьем у Тэхена ступень делит, далековато. Эгоизм, что всегда ратует исключительно за собственную шкуру, истерически верещит, убеждая не вмешиваться и наблюдать со стороны за тем, как Чонгук со скоростью света валится на карьерное дно, однако что-то другое, объяснению не поддающееся, так и манит совершить очередную глупость. Ту глупость, на которую Мару дает добро моментально — ее лицо проясняется, как если бы сказано было что-то гениальное. — Гениально, — полушепотом выдыхает женщина именно то, что в мыслях пробежалось стремительно, вот только ее тон скептицизмом вовсе не изуродован. — Это обезопасит и расследование, и Чонгука, и позволит протянуть время до того, как Сынхун начнет действовать, — продолжает она. — Понимаешь, что фокус сместится на твою фамилию? Сын настолько высокого человека на посту рядового полицейского, — тягуче озвучивает она то, что для желтых писак почти как красная тряпка для быка или кусок приторного торта для жирной мухи. — Насколько мне известно, ты еще ни разу не выставлял свое лицо, в Пусане всегда твой зам отдувалась? — Тогда не было необходимости в моем личном присутствии, — жмет плечами Тэхен. Он озвучивает не совсем правду — после юношеских «гонок» от навязчивых журналистов ему претит сама идея, поэтому он избегал вот таких вот касающихся расследований конференций любыми способами, даже если его присутствие требовалось. В последние годы он видел вспышки камер только на тех редких приемах высшего общества, на которые его добровольно-принудительно таскал Инсон ради репутации, однако ему для бешенства и этого весьма хватало. Если на работе получалось откосить, он скидывал ответственность на женщину, в иерархии его бывшей следственной группы занимающую должность лишь немногим ниже. Стоит ли говорить, что откосить у него получалось всегда. Радужки Мару сверкают так, будто тростинками Прометея подожженные, и почему-то Тэхену это остро напоминает о сказанных ею формулировках в начале сентября — о тех, что они с Чонгуком оба не умеют работать в команде и всегда полагаются лишь на себя, оттого и союз их, если они научатся проецировать одиночную работоспособность на пару, побьет все рекорды по результативности. Он не должен, видя одобрение начальницы, гордиться паршивым решением, потому что подписывает приговор уже себе, однако это именно то, что он ощущает. Гордость, сквозящую не только в ставшем твердым тоне, но и в статной осанке, подкрепленной убежденным взглядом: — Мое предложение позволит решить сразу ряд проблем. Он немного давит, очень надеясь, что вместе с Мару и комиссар не станет противиться, ведь конкретно сейчас именно этот мужчина решает судьбы всех присутствующих — только он может повлиять на Джунена с его попыткой подставить Чонгука принудительным участием в трепе с журналистами. Кегван не разочаровывает: — Неплохая идея, — задумчиво бормочет он и кивает, теребя ремешок часов. — Но вы должны понимать, господин Ким, что вы не в Пусане, здесь безбашенных журналистов гораздо больше, тем более среди тех, кто освещает дела полиции. У нас границы переступаются на раз. — Я знаю, — отмахивается Тэхен. Тоже мне, нашел чем пугать. — Поверьте, они не смогут меня удивить. А вот это уже не совсем правда, ведь предсказать поведение отбитых психов, которые уже рискнули наклепать лживую насквозь статью, просто невозможно. Но что-то Тэхену подсказывает — здравый смысл, взявший под ручку жизненный опыт, не иначе, — что до отца безрассудный поступок сына дойдет в ближайшее время, так что вряд ли стоит беспокоиться. Инсон — снова без спроса — однозначно посодействует тому, чтобы конференция оказалась минимально травматичной. И вот Тэхен даже беситься не станет — отчаянные времена требуют отчаянных союзников. Он обязательно вынесет себе мозг тем, что отложил то «перерезание пуповины», о котором размышлял только вчера ночью, но снизойдет до неизбежного процесса тогда, когда с журналистами будет кончено и путь к расследованию жизни Сохи после Кукловода ему снова расчистят. Кстати, о Сохи — показать мордашку камере полезно еще и для нее. Тэхену сложно поверить, что сестра могла выжить и не явиться к нему в совершенно любом психическом состоянии, однако поверить в то, что она умерла, когда есть вероятность обратного исхода, он пока не способен тоже. Надежда худшее из зол, конечно, но она все еще самое приятное чувство в мире. Дальнейшее обсуждение проходит быстро и ненапряжно — они пробегаются по верхам и определяют то, что обязательно нужно озвучить на конференции. В самый разгар важного трепа на телефон Мару приходит сообщение, и, когда они с комиссаром многозначительно переглядываются, Тэхена просят удалиться и не мешать приватному разговору. Лишь покинув остальных, Тэхен внезапно понимает, что после того, как он высказал желание выступить перед журналистами, Чонгук не издал ни единого звука, будто и не было его вообще рядом. Воодушевление резко притихает, а внутри ворочается отвратный червяк сомнения. То подкрепляется Юнги, что ждет снаружи, меряя шагами небольшое помещение, и сразу же атакует Тэхена вопросами о том, как все прошло. Узнав о решении, он удивленно бровь вскидывает и спрашивает скептически: — Как тебе удалось Чона на это уговорить? А Тэхену ответить нечем, ведь он никого ни в чем не убеждал, а просто ляпнул первое пришедшее на ум озарение. Но он это замалчивает и лишь плечами жмет, будто ничего особого не видит. Хотя он и правда не видит, но ровно до той секунды, как Намджун поддерживает шок Юнги, восхищенно выпалив: — Ты как Чонгука приручить умудрился всего за несколько недель? — мужчина улыбается широко, развалившись на стуле за своим столом. — Нам за годы такой сговорчивости добиться не удалось. — Поверить не могу, что Чон позволил кому-то подставиться вместо себя, — разводит руками тот, кто бывшим напарником Чонгука числился не так уж давно и, как казалось Тэхену раньше, даже другом вполне мог называться. Однако, похоже, даже такого расклада для полного доверия недостаточно, ведь Юнги продолжает удивляться: — Это же Чон! Его паничка переебет, если он хоть что-то в расследовании перестанет контролировать! Где-то на задворках сознания звучит приглушенный тон Чонгука из прошлого, утверждающий, что компромиссы возможны везде, кроме работы, и до Тэхена доходит, что он, видимо, все же просчитался — снова, — предложив хороший вариант в обход мнения напарника. Червяк сомнения дорастает до размеров анаконды. Тэхен резко обращает все внимание двери, выпадая из разговора, когда по спине несутся холодные мурашки. Странное кусачее чувство, хлынувшее ему на голову нежданной лавиной, очень напоминает то, как воспринимается какой-нибудь триллер, когда режиссер нагнетает обстановку специально: включает тревожную музыку, например, или напускает темного тумана в сумерках, из которого — ты знаешь точно — вот-вот появится какая-то лютая хрень. Это ощущение — предвкушение опасности — многими считается лишь мифическим, противоестественным или даже надуманным, однако Тэхен знаком с ним так хорошо, что почти сроднился. Он улавливает говор нескольких человек за стеной, и еще до того, как дверь распахивается, обоняния касается едкий запах жженого табака. Стоит перед сотрудниками второй следственной группы предстать женщине с двумя силуэтами за спиной, взгляд Тэхена вмиг цепляется за крупную татуировку тарантула на ее хрупкой шее. — Госпожа Мун, — где-то на периферии лепечет Чимин, силком выдергивая сознание из прострации-самообороны. Тэхен оборачивается к подавшему голос мужчине и успевает отследить, как тот, будто выдрессированный щенок, подскакивает и тут же кланяется на девяносто градусов, едва не впечатываясь лбом в собственный стол — ему везет успеть повернуться немного до того, как тело выполнит что-то, соразмерное условному рефлексу. Он бровь удивленно изгибает, наблюдая за подобострастием коллеги, и еще одним оценивающим взглядом проходится по посетителям, заставшим врасплох, кажется, абсолютно каждого присутствующего: Джихен перестал печатать, Намджун тоже встал, а Юнги застыл на месте, пальцами сжимая какие-то документы с такой силой, что по всему кабинету разносится скрип бумаги. Тэхен щурится, опять рассматривая женщину с татуировкой — той навскидку лет тридцать пять или около того. Ее темные, местами мелированные пряди растрепанны, а прямая челка спадает на оправу круглых очков; на ней широкие спортивные штаны, заправленные в массивные кожаные ботинки на шнуровке; тончайшую талию обнажает короткий топ, прикрывающий только плоскую грудь, а на плечах мотается объемная рубашка в клетку спектра красных оттенков, больше нужной на размеров пять. Она зажимает дымящуюся сигарету уголком губ, не считаясь с правилами здания и весьма чуткой системой пожаротушения, и окидывает всех присутствующих поочередно въедливым взором. Тэхену хочется плечами повести, чтобы липкую пленку пренебрежения стряхнуть, когда она задерживается на его рассматривании, вскидывая бровь, в трех местах выбритую тонкими полосками. Двое за ее спиной, что успели за секунды реакций «хозяев» кабинета дверь за собой закрыть, одеты плюс-минус так же — в них и налета официоза обнаружить не удается, что весьма странно, ведь попасть в служебные коридоры бюро рядовому человеку не так уж просто. Бегло изучив вызывающую женщину, Тэхен следующей разглядывает стоящую за ней хрупкую девичью фигуру, по которой вообще нельзя собрать никакой информации — на лицо по самые нижние веки натянута черная маска, а волосы спрятаны под бейсболку и надетый сверху капюшон толстовки-балахона. По ней сложно определить даже тип телосложения, не то что черты лица, и молодость можно отследить только по широко распахнутым светло-карим глазам и половине лба, где и намека на морщины нет. Третий из компании — мужчина примерно того же возраста, что и женщина с татуировкой, единственный в группе улыбается. Он обходит начальницу — не возникает сомнений, что курящая мадам рулит необычным «зоопарком» экстравагантных «тварей», — и, приблизившись к Намджуну, протягивает ему ладонь. Они здороваются не обычным рукопожатием, а обхватывают друг друга тесным хватом, после в легком ударе соприкасаясь плечами. — Рад видеть, Джуни, — по-доброму здоровается незнакомый мужчина. — Соджун, — отвечает тем же Намджун, кивает, а потом все же хмурится: — Чем обязаны? — Цербер позвала на свиданку с мессией, — отзывается та, которую Чимин, до сих пор не разогнувшийся, нарек Мун, и, голову к плечу склонив, выдыхает дым носом, продолжая прикусывать сигарету. — Рада видеть, что мокрушники за год тебя не испортили, Пак. Ты все еще помнишь, что такое гостеприимство, в отличие от некоторых. Брезгливость тона и прозвище выдают, что незваные гости имеют отношение к полиции: так же, как отдел наркоконтроля в этой среде кличут «наркошами», так же сотрудников насильственных не только за глаза называют «мокрушниками». — Добро пожаловать, членистоногое, — язвительно произносит Юнги, похоже приняв презрительное «некоторые» на свой счет. — Здесь нельзя курить. Отложив документы, он руки на груди скрещивает, оценивая образы пристально, и его губы изгибаются ядовито широкой улыбкой на зависть всем Джокерам из мультивселенных комиксов. — Мин, — сухо констатирует женщина. — Тебя еще не уволили? Жалость какая. Она смотрит на него исподлобья, щурит один глаз из-за жалящего склеру дыма и вальяжно подходит к мужчине; они, не сильно отличающиеся ростом, сталкиваются практически нос к носу. Мун демонстративно достает сигарету изо рта и, скосившись на стол Юнги, бросает ту в кружку с логотипом СБУРа; уголек тихо шипит в недопитом глотке кофе. Взаимные претензии прерывает скрип со стороны кабинета Мару, и все сразу обращают в ее сторону взгляды. — Обменялись любезностями? — сухо интересуется та, выглянув из прохода. Она руки на груди скрещивает и, сделав шаг, дверь прикрывает за собой немного, чтобы, видимо, до комиссара треп подчиненных не донесся. — Рада видеть, старший суперинтендант Мун. — Давай без официоза, болонка, — говорит гостья на контрасте с прошлыми репликами чрезвычайно дуально — мягко и доброжелательно. — Без официоза так без официоза, — жмет плечами Мару и, выдержав эффектную паузу, припечатывает с саркастичной ухмылкой: — Рада видеть, вошь. — Святые собачьи псы, вши даже не паукообразные, — парирует Мун, глаза закатив. — Дать мастер-класс по арахнидам? — Тебе просто повезло на разнообразие подходящих оскорблений, в этом нет твоей личной заслуги, — не отстает в баталии Мару. Пару секунд царит тишина, а после обе хохотом заливаются. Покачивая головой, Мун подходит к Мару и, раскинув руки, приглашающе улыбается, на что та падает в объятия. Они о чем-то тихо переговариваются, пока девушка и мужчина, пришедшие с Мун, к ним приближаются, а после странная женщина оборачивается через плечо, отстраняясь от Мару, и говорит: — У тебя сынок Кима работает, — Мун явно голос повышает специально, чтобы упомянутый точно услышал. Тэхен бровь изгибает, руки на груди складывая. Этой он уже где дорогу перейти успел, интересно? Вроде переехал в Сеул с надеждой на то, что его пореже узнавать будут, но та оправдалась лишь в рядовой среде, а вот в профессиональной что ни персонаж, то уведомленный. — Не твоя юрисдикция, — мазнув по Тэхену взглядом, отрезает Мару, вновь взывая к уважению, потому что говорит так твердо, что сразу ясно — начнет агрессивно защищать и его, если придется. — Был моей пятнадцать лет назад, — жмет плечами Мун и смотрит Тэхену в глаза проникновенно. — Жаль вовремя одумался, — и подмигивает с улыбкой едкой, продолжая изъясняться в третьем лице, будто того, кого она «распять» пытается, в помещении в помине нет: — Если бы я успела его за руку поймать, мне повышение дали бы гораздо раньше. Тэхен начинает смутно догадываться, с кем имеет дело. — Не пугай мне детей, — прерывает Мару демагогию и силком поворачивает Мун к двери в свою крохотную обитель. — Один из лучших детективов города, уймись. Или я припомню, чем ты в юношестве баловалась. — Одьин изь лючщих детьективов, — передразнивает ее Мун и хохочет в голос, когда ее в спину подталкивают. Она и не думает хоть немного серьезности продемонстрировать — порог переступая, она с комиссаром здоровается в том же духе: — Здравия желаю, мессия, — а после ядовито припечатывает: — И тебе, младшая болонка, тоже, но не от всего сердца. До слуха доносится тихий посыл на мужской детородный орган в исполнении Чонгука, и сознания вскользь касается мысль, что эта самая Мун чертовски напоминает поведением именно его — такая же помешанная на вызывающем театре поступков и слов, разве что противнее воспринимается в разы. Тэхен провожает посетителей взглядом, с особым подозрением зависнув на последней девушке, которая за короткий перфоманс начальницы не только не удосужилась хотя бы часть лица открыть, но даже голоса не подала — не поздоровалась, ничего не прокомментировала. Такая скрытность ему не по душе — внутреннее чутье настораживается сильнее, ищет угрозы. — Кто такие? — спрашивает Тэхен, когда посетители скрываются в «каморке» Мару, обрубая хлопком двери все возможности подслушать. — Наркоши, — презрительно цедит Юнги, полностью подтверждая мелькнувшие подозрения, и, скривившись, наклоняется над кружкой, которую использовали вместо пепельницы. — Очень мне не нравится, что комиссар хочет поболтать одновременно с ними и Чонгуком. Юнги толкает бедром свой стул на колесиках, тот резко откатывается и с громким треском впечатывается спинкой в стоящий неподалеку стол Чимина. Он прихватывает чашку и направляется к выходу. Проходя мимо Тэхена, он задерживается на секунду, чтобы: — Будь начеку. Членистоногое меня и твоего напарника терпеть не может, — его предупреждение звучит крайне озабоченно. — Как бы она не решила использовать то, что Чон сейчас на карандаше у комиссара. — Та самая Паук? — находит Тэхен объяснение массивной татуировке дерзкой женщины, поворачиваясь к Чимину. Юнги отступает и спустя пару секунд покидает кабинет. — Мун Джаин — старший суперинтендант и глава всего сеульского отдела наркоконтроля, — кивает Чимин и валится на свой стул так пришибленно, будто женщина не просто высокопоставленный полицейский, а натуральный энергетический вампир, осушивший его резервуар физических сил до дна одним присутствием. — И моя бывшая начальница. — Ты работал в наркоконтроле? — Тэхен умело провоцирует на честность, делая вид, что ответ ему неизвестен. Впрочем, это выходит даже не совсем уж откровенным лукавством — пусть он давно в курсе о подобной мелочи из биографии коллеги, подробности любопытства у него никогда не вызывали. Тэхен перед переводом наводил справки о сотрудниках второй следственной группы — изучил заслуги всех, кроме Чонгука, о чьем существовании до личной встречи не подозревал, ведь внимания на дела отстраненных не обратил, — и профессиональный путь Чимина сначала его очень смутил из-за смены направления. Уже после удалось узнать, что отец Пака не кто иной, как приближенный генерального комиссара, так что сложить два и два не составило труда — очередная схема по проталкиванию родственников на нагретые места в системе. Когда познакомился с Чимином с глазу на глаз, Тэхен и вовсе уверился, что тот просто хочет побыстрее взлететь повыше, чтобы с грязью рядовых должностей не сталкиваться, ибо задатков в нем для несения полевой службы — ни единого. — Три года под началом Паука. Перевелся сразу же, как достойная возможность появилась, — конкретизирует Чимин. — Не прижился в ее сетях, почти все ее прямые подчиненные на внедрение работают, а меня даже ребенок раскусит. Да и я никогда не рвался в поле, к тому же работать с ней… — он ладонью машет, подразумевая явно какую-то не самую лестную характеристику. Он к Намджуну лицом поворачивается и спрашивает: — Как вы ладили вообще? Тэхен тоже смотрит на мужчину и замечает, как тот, уже успев вновь усесться за компьютер для оформления очередного бюрократического отчета, плечами жмет ненапряжно. — Хорошо ее знаешь? — любопытствует он. — Не очень. Намджун головой из стороны в сторону размеренно покачивает и отодвигает клавиатуру, так и не приступая к документации; он поправляет лацкан пиджака и, уперевшись локтем в стол, подпирает кулаком подбородок. И вспоминает с ностальгической улыбкой: — Джаин училась на три курса старше меня в универе, мы пару раз пересекались на общих проектах. Уже на службе виделись иногда из-за Соджуна — мы одногруппники и раньше дружили, несмотря на то, что каждый пошел своим путем, — он мрачнеет, с его лица вся благость слетает, когда он продолжает: — Мы практически перестали общаться после того, как Чонгук с Юнги их дело увели случайно, — последнее слово Намджун произносит не так уверенно, будто сомневается, что бывшие напарники не наврали, топя за отсутствие целенаправленных мотивов рассориться. — Джаин высоко забралась только потому, что с характером и вторых шансов людям редко дает. Ничего удивительного. — Она тебя узнала, — задумчиво произносит Чимин, привлекая внимание Тэхена. Когда их взгляды пересекаются — один любопытный, второй пробирающий холодом до костей, — он тихо спрашивает: — Баловался наркотиками? — Лицо Тэхена еще больше ожесточается, и Чимин тут же осекается: — Я без претензий, простое любопытство. В двадцать и я всякой чушью увлекался. Но, правда, повезло, что ты ей не попался, когда она еще в Пусане работала. — Слабость у нее к богатым. — продолжает за него Намджун. — Если на ее радаре мелькает кто-то с деньгами и зависимостью, она делает все, чтобы несчастного закрыть. Поворачиваясь к нему лицом, Тэхен ощущает себя болванчиком, следящим за подачами в соревновании типа волейбола, только вместо мяча игроки информацию швыряют, но не друг в друга, а в зрителя. — Может, ты о ней даже слышал, — предполагает Чимин. — Пауком-то ее свои прозвали за татуировку и систему внедрения, паутину взаимодействия между сеульскими отделами их направления всю она придумала и с нуля построила, — рассказывает он больше о сфере, в которой раньше был своим. — Среди наркоторговцев ее боятся адски, у них худшие кошмары — это явившаяся по их душу Непентес. — Не довелось, — честно отвечает Тэхен. Ему, конечно, приходилось слышать и про облавы в годы «дружбы» с дурью, и некоторых его знакомых с социальным статусом пониже привлекали, однако он никогда не чувствовал себя в опасности по этому поводу. В те лихие времена угрозой для него был только родной отец, не жалеющий денег, чтобы остаться в жизни сына единственным монстром. — Тебе очень повезло, — говорит Намджун. Его никто не торопится разубедить в том, что дело ни в каком не везении. Удача от Тэхена отвернулась ровно в тот момент, когда он в последний раз видел ласковый взгляд Сохи, расходясь с ней у ворот дома, чтобы усесться по разным машинам и разъехаться каждый в свою школу. Разговор постепенно сходит на нет. Время тянется бесконечно долго в ожидании, и полчаса Тэхеном ощущаются почти столетием, в которое не удается найти себе места. Он полусидит на своем столе, бездумно листает одну из папок с фотографиями жертв Двойки, но совершенно не фиксируется на жутких изображениях, весь обратившись в слух. Он старается различить хоть что-то из кабинета Мару, но по барабанным перепонкам стучат лишь тихие щелчки клавиш под пальцами Джихена и Намджуна, а за стеной будто пусто совсем, а не шесть человек ютятся в пятнадцати квадратных метрах. Когда Чонгук все же вылетает из кабинета Мару, обстановку ему разрядить не удается от слова «совсем» — он так громко дверью хлопает, что со стен не осыпается штукатурка только благодаря качественному ремонту. Он тут же замирает на месте, лицо к потолку обращает и, прикрыв глаза, пару раз вдыхает шумно. — Что они от тебя хотят? — очень тихо спрашивает Намджун, опять убрав пальцы с клавиатуры. Но Чонгук не удостаивает его ответом. Распахнув веки, он подходит к Тэхену на расстояние шага, сбрасывает китель формы и, подхватив со спинки своего стула кожаную куртку, смотрит на напарника, подбородком дергая в сторону выхода. Не дождавшись ответа, он быстро идет к двери. Насторожившись, Тэхен без возражений следует за ним, предчувствуя: то, для чего его «позвали», ему не понравится. Он едва успевает тоже сменить верхнюю одежду, потому что Чонгук скрывается из поля зрения так скоро, будто за ним по пятам не меньше, чем все четверо всадников апокалипсиса гонятся. Тэхен настигает напарника уже у лифтов, где тот стоит, неотрывно следя за панелью со сменяющимися номерами этажей. — Что они потребовали? — застыв рядом, Тэхен лишь немного переформулирует вопрос Намджуна. Но Чонгук не радует и его нужной информацией. Он дожидается, когда створки лифта перед ними откроются, и, оказавшись внутри и не удосужившись убедиться, что за ним следуют, жмет на кнопку первого этажа. Тэхен чудом успевает запрыгнуть за ним. Под скрежет смыкания дверей Чонгук бросает грубо: — Мороженое есть собирались вроде, да? — несмотря на вопросительные интонации, ответ ему явно не требуется. — Вези, у нас обеденный перерыв. Нахмурившись, Тэхен во все глаза смотрит на Чонгука, который, напротив, выбрав случайную точку рядом с панелью с кнопками этажей, делает вид, что находится в полном одиночестве. Тишину между ними нарушают лишь звуки скользящих тросов да хруст суставов пальцев — Чон щелкает, давя последовательно большим на остальные. Он явно злится. И похоже, не только на наркош.

* * *

Пока они с Тэхеном добираются до парковки у бюро, Чонгуку стоит огромных усилий молчать. Будь его воля, он сразу бы высказал все, что думает о чертовски простом в своей гениальности решении, однако не может рисковать — жадных до сплетен людей в здании слишком много, и тех, кто желает «подсидеть» спецов из второй следственной группы, считающихся лучшими, среди них большинство. Прежде чем создавать новые проблемы, им бы имеющиеся разгрести как-то. Когда они оказываются в салоне белой тачки и двери с тихим, почти неуловимым звуком закрываются, он не выдерживает, наконец спуская с цепи скалящуюся злость:

— Нахрена ты это сделал? — под рев заводящегося движка цедит Чонгук сквозь зубы. Он дергает ремень так резко, что срабатывает механизм блокировки. Приходится привалиться макушкой к изголовью и, прикрыв глаза, сделать пару глубоких вдохов, чтобы слегка нервы успокоить. Лишь тогда следующая попытка пристегнуться венчается успехом. Щелчок крепления вновь искрит по сухожилиям яростью, вынуждая стиснуть кулаки до хруста суставов. Тэхен молчит какое-то время, безмолвно наблюдая за его психами. И только когда Чонгук, расправившись со всеми манипуляциями, устанавливает зрительный контакт, говорит как-то слишком уж неподходяще для того, кто одной смелой репликой к чертям развернул всю ситуацию на непредсказуемые сто восемьдесят: — Я предложил лучший выход, — он произносит так равнодушно, как если бы действительно не догонял причин чужого недовольства. — Большинство заявившихся журналистов знают, кто мой отец, — Тэхен хмыкает, что, похоже, должно стать какой-то нейтральной эмоцией, вот только потемневшие глаза выдают, что не такой там штиль внутри, как он пытается показать. — Львиная доля вопросов будет касаться не расследования, а моей жизни. Я выверну все так, что им захочется напечатать что-нибудь обличающее лично меня, а не нашу работу. Комиссар удовлетворен, Двойка не творит дичь, тебе не нужно думать об увольнении, я тоже не особо пострадаю. Мне не впервой читать о том, какая я зажравшаяся скотина с золотой ложкой в заднице. Все счастливы, не? — Ты правда не понимаешь? — вздернув бровь, интересуется Чонгук едко, на что лишь плечами пожимают невинно. — Дело не в том, что ты предложил, а в том как, — он расщедривается на акцентные интонации, давя каждым словом: — Ты принял решение в одиночку и протолкнул тогда, когда я физически не мог тебе возразить, потому что любое мое слово против — прямая дискредитация профессионализма Мару. Ты загнал меня в угол, когда вовлек посторонних во все это дерьмо на следующий же день после того, как мы вроде как договорились сотрудничать, и самим решением ты загнал меня в угол тоже. Вот что Чонгука бесит. Не обязанность лебезить перед высшими чинами, способными обрушить его карьеру и расследование одним росчерком ручки по странице личного дела. Не принуждение пойти на сотрудничество с Пауком там, где у него, в отличие от мразотной женщины, есть возможности сделать определенную мелочь, не привлекая внимания. Не необходимость навесить еще пару замков на ошейник долга перед федералами — Чонгук уже привлек Марка, чтобы разобраться с журналистами. И даже не отсутствие гарантий на то, что уже завтра ему не придется искать новую работу, чтобы Пиздюка и себя хоть как-то прокормить. Все это тоже вещи неприятные, но с ними легко разобраться — каждая из них решается выборами и усилиями самого Чонгука. Вызвавшись выступить на конференции, Тэхен лишил его контроля и над ситуацией, и над преступником. Для выступления перед журналистами у Чонгука был какой-никакой план. Пусть хиленький, держащийся на честном слове Марка и вере в то, что сможет правильно сориентироваться, однако он позволял сохранить себя в бюро, а Киена — в более-менее стабильном «настроении». Управлять поведением и словами напарника он банально не в силах. Он должен молча наблюдать за тем, как Тэхен случайными или не очень репликами выстраивает мост к следующей линии сюжета, обрушивая все запасные. А Чонгук слишком долго существует единственным «взрослым в комнате», он давно разучился молча наблюдать. И во всем этом еще одно — самое худшее: зудящая за ребрами совесть, ведь тот человек, жизнь которого Чонгук помогает обрушить, взял и подставился в том числе и ради него меньше часа назад. И это идет вразрез всему, чем он науськивает себя ежедневно, чтобы продолжать идти вперед к обозначенным целям. Пока один лезет строить мост, второй должен давить педаль газа в пол, не дожидаясь дорожного полотна над пропастью. Если выражаться любимыми формулировками Юнги, ситуация класса «дерьмо полное». На лице Тэхена после высказанных претензий рисуется такое странное выражение, что его интерпретировать вообще не получается — выглядит так, будто ему не прописные истины человеческих взаимоотношений задвигают, а пытаются внушить что-то вроде: «Мы не одни во вселенной, и буквально вчера я гонял на встречу с марсианами». Чонгуку стало бы смешно, если бы ему впервые в жизни «повезло» на человечка, которому приходится разжевывать бытовые вещи. Но, увы, поганый опыт у него имеется, и кто бы знал, как его достало в подобные моменты держать себя в руках, когда гребаную элементарную кашу очень хочется пропихнуть в чужую глотку кулаком. — Ты все еще мне не доверяешь, — делает выборочный вывод Тэхен. Чонгука все же срывает на смешок. Тот, впрочем, далек от веселья. Господи, на что он рассчитывал вообще? — А должен? — спрашивает Чонгук закономерное. Тэхен мнется. Он не отвечает сразу, взглядом не удостаивает, хоть и точно замечает, что его профиль сканируют неотрывно. Под гнетом тяжелой тишины он пристегивается и выруливает с парковочного места, чтобы уже через десяток секунд оказаться за пределами площадки перед зданием бюро и влиться в бурный поток других автомобилей, которые уже потихоньку собираются в ежедневные предобеденные пробки — стабильные, как радикалы, выползающие на каждый оппозиционный митинг. — Было бы славно, — снисходит до тихой реплики Тэхен лишь тогда, когда они с черепашьей скоростью успевают минуть несколько кварталов в сторону оживленного центра. Голос мужчины звучит так неловко, что ярость Чонгука стихает сразу на пару пунктов. Ей-богу, он готов проклинать свои лучшие качества за то, что те всегда кидают ему подлянку в подобных ситуациях — чтобы не смел расслабляться. — Это не так работает, — бурчит Чонгук, наконец отвлекаясь от чужого профиля, который все это время рассматривал на предмет мимических проявлений эмоций, как самый отбитый сталкер. — Тебя устроила бы альтернатива? — вкрадчиво спрашивает Тэхен. Он тут же чертыхается под нос, когда резко перестраивается, зарабатывая громкие сигналы клаксонов от сразу нескольких разозленных участников движения. Выровняв корпус суперкара по полосе, Тэхен продолжает, мазнув по соседу косым взглядом: — Рисковать не только должностью, но и жизнями людей тебе нравится больше? Чонгук языком цокает, изучая пешеходов за стеклом. Какая ж Тэхен продуманная сволочь — словами метит в уязвимости крайне прицельно. — Мне понравилось бы больше, если бы ты сначала поинтересовался, что я об этом думаю, — отвечает Чонгук все еще грубо. — Ну извини, что я еще не привык к тому, что ты внезапно решил говорить мне правду и принимать какие-то совместные решения, — Тэхен вновь обращается к тем фразам, что способны в их разговорах стать весомым оружием. — Если ты не забыл, до вчерашнего вечера мне приходилось выбивать из тебя желание сотрудничать силой. Чонгук ничего не отвечает, лишь тихо хмыкает, что лучше любого комментария. Спустя пару секунд Тэхен делает то же самое, и в воздухе повисает неозвученное — даже после сделки, скрепленной обещаниями в ночи и крепким рукопожатием, проще договариваться не стало. Оно и не могло. Им не по семнадцать, когда за душой ничего, но душа — для всего мира. Каждый со своим сложным опытом и целым набором экстравагантных тараканов, убедить которых принимать без подозрений та еще сложная работенка. Особенно когда не можешь позволить себе полную откровенность. Чонгуку есть что скрывать, Тэхену — он знает — тоже. Так что идеально все равно не выйдет. Даже если хочется. — Мы обсудим заранее все, что я им скажу, ты установишь границы сам, и я пообещаю их не нарушать, — выдает совсем уж неожиданное Тэхен спустя еще пару минут тягучего молчания — не приятного, вроде сладкой патоки, а зловонного, как если бы они из болота выкарабкаться пытались. — Тогда ты перестанешь беситься и позволишь своей упрямой персоне на меня положиться? Чонгук удивленно брови задирает, к мужчине лицом поворачиваясь, и тот позволяет себе сделать то же самое, когда им приходится остановиться из-за красного сигнала светофора. Взгляд Тэхена — потемневший из-за расширенных зрачков, как если бы он обдолбаться где-то успел, — напоминает черноту морской бездны, куда пялиться опасно, ведь никогда точно не знаешь, что может посмотреть в ответ. Но Чонгук слишком падок на адреналин, чтобы послушаться предупреждения инстинктов. — Дело не только в том, что так будет удобнее для всех, — еще более внезапно откровенничает Тэхен и кривится, когда ему приходится отвернуться первым, стоит позади вновь раздаться отвратному вою клаксонов. Он трогается и говорит совсем уж тихо: — Я хочу засветить лицо на камеры. Ярость окончательно стихает, она будто рисунок на песке набежавшей волной стирается — настолько беспрепятственно это происходит. Вот почему Чонгук не хочет приходить в отношениях с Тэхеном к серьезному доверию — оно никогда не работает в одностороннем порядке. Оно, как и месть, всегда касается всех участников. Однако в их случае доверие все еще ни разу не про что-то хорошее. Доверие Чонгука к Тэхену, как и обратное — самозатягивающийся узел. — Понимаешь, что если она это увидит, то увидит и он? — Чонгук пытается Тэхена отрезвить. — Киен легко зацикливается. Тебе так хочется тоже стать для него мишенью? Приходится тщательно контролировать мимику, чтобы не продемонстрировать, насколько тяжело говорить о Сохи. Чонгук знает достаточно, чтобы понимать — желание показаться сестре хотя бы на экране телевизора совершенно бесполезно. Тэхена уже очень давно просто некому узнавать. Кукловод стер Сохи из ее головы примерно в те же дни, когда Инсон «удалил» собственную дочь из истории, и сделал это так же успешно — подчистую. Но рассказать об этом чревато возникновению закономерных вопросов, на которые Чонгук ответов дать просто не может. Даже если этого ему — тоже — хочется. — Мне все равно, — жмет плечами Тэхен, и его смирение жжется где-то между четвертым и пятым ребрами, будто чужое равнодушие в сердце Чонгука пару заноз загоняет. — Я никогда не рассматривал возможность ее выживания, потому что верил, что она вернулась бы ко мне при любых обстоятельствах, но теперь… — он заминается, — если мы утверждаем полную деперсонализацию Киена, Сохи, вероятно, прошла через что-то подобное… Тэхен удивляет трезвостью мышления, искаженного надеждой лишь немного — ровно в той степени, когда поганые мысли о несбыточном уже заставляют продумывать сотни вариантов рисковых поступков, однако все еще можешь действовать рационально. Он вздыхает тяжело и продолжает: — Я хочу использовать этот шанс. Скорее всего, выхлопа никакого не будет, но я должен попытаться, — Тэхен вновь косится на напарника и, обозначив скупую улыбку чуть приподнятыми уголками рта, напитывает реплику мольбой, прежде чем высказать последнее: — Пожалуйста? Чонгук затыкается. Он отворачивается к окну и губу изнутри прикусывает, с силой зубы сжимая. То, что он знает о Первой и скрывает от Тэхена, не дает ему преимуществ, оно лишь накидывает вуаль слабости на плечи — настолько жрет совесть. Он вынужден следовать правилам, и каждый идущий вразрез с принципами поступок будто бы закачивает в его кровь все больше и больше отравы, что тухнет внутри. И яда в нем уже так много, что тело вот-вот не выдержит, кожа просто-напросто треснет, а сквозь раны начнет вытекать зловонный гной — последствие совершенных ошибок. Они больше не говорят. Те пару десятков минут, что им приходится проторчать в пробке под аккомпанемент гудков и гула толпы на улицах, тонут в полной тишине, однако та больше не кажется Чонгуку такой же напряженной, как в начале пути. Но неловкой — очень да. Впрочем, он быстро о лишнем забывает, когда Тэхен паркуется у здания, которое настолько Чонгуку знакомо, что тот все узоры лепнины способен воспроизвести даже с закрытыми глазами. С его губ смешок срывается ровно в ту же секунду, когда рев движка глохнет. Тут два варианта. Либо Тэхен настолько тщательно копал на Чонгука и его семью, что даже до личных предпочтений добрался, что кажется абсурдным, ведь информация о любимом ресторанчике четы Чон вряд ли стала важным пунктом в стратегии «знакомства» с напарником-соперником. Либо Судьба решила над Чонгуком поиздеваться, подкинув ему «работой» человека, слишком сильно совпадающего с ним в некоторых выборах — чтобы проще было увидеть личность. Как гребаное напоминание о том, что все сложные решения должны оставаться на душе черным клеймом, подобном выжженной пустыне после взрыва. Удивленный взгляд Тэхена вкупе с изогнутой густой бровью подтверждают, что второй вариант — вероятнее. Чонгук молча покидает салон, сразу же цепляясь взором за крохотное потертое пятно на фасаде двухэтажного здания под самой крышей — материальное свидетельство воспоминаний. Надо же, два с половиной года прошло с того времени, когда он появлялся тут стабильно каждую неделю, декор уже несколько раз успели обновить, а мелкую потертость так и не заметили. Либо это Судьба опять играется, оставляет несовершенства побитым кодом в «матрице», чтобы сохранить историю. — Почему именно здесь? — спрашивает Чонгук, слыша щелчки замков позади, когда Тэхен жмет на кнопку электронного ключа. — Бывал здесь? Чонгук оборачивается и, обнаружив на противоположной стороне от широкой дороги, где скопились, кажется, все жители ближайших кварталов за рулями своего транспорта, яркую вывеску благородно фиолетового оттенка, указывает в ее сторону ладонью. Дождавшись, когда Тэхен проследит за жестом взглядом, он поясняет: — Салон моей матери, — и усмехается, ловя сигналы удивления на чужом лице. Потом ведет подбородком к двери, за которой раскинулось уютное небольшое заведение: — Ресторанчик ее лучшей подруги, — он в улыбке расплывается широкой, когда веки Тэхена широко распахиваются. — Я много лет подряд каждую среду обедал здесь с родителями. — И сейчас? — огорошивают его вопросом, который всполохами колючими проходится по нутру. — Нет, — Чонгук старается говорить отстраненно, чтобы ни коим образом не демонстрировать, насколько болтать об ухудшении отношений с предками ему тяжело. Он голову запрокидывает, изучая переплетения готических узоров под крышей, и заканчивает тихо: — После того, как из Окленда вернулся, в первый раз был вчера. Чаще времени нет. Кажется, Тэхен оправданию не верит, потому что смотрит пристально, однако уточнить ничего не пытается. Он лишь хмыкает и отводит взгляд, чтобы по фасаду заведения тем пробежаться. — Я все еще прицениваюсь к сеульскому общепиту, фаворитов в твоем городе у меня пока нет, — поясняет он выбор места для «перекусить». — Этот Миджу посоветовала. Она в Сеул постоянно мотается, так что ее выборка точно будет побогаче. — Тебе зайдет, — Чонгук слабо улыбается, ощущая, как горький осадок воспоминаний рассеивается, так и не успев перерасти во что-то глобальное. — Тут вполне сносно даже для людей с завышенными требованиями. Он первым идет к стеклянной двери, чтобы, оказавшись внутри, сразу же поприветствовать девушку-администратора милой улыбкой. — Господин Чон, — та отвечает ему тем же, смотрит вскользь на Тэхена и кивает, после чего вновь взглядом удостаивает знакомого мужчину. — Вам так понравился наш новый повар, что вы решили друга привести? — Он просто чудо, его Самгетхан — шедевр, — Чонгук не мучает девчонку лишней информацией об инициаторе, предпочитая просто навалить лести, чтобы добиться большего комфорта. — Подскажи, вчерашний столик свободен? — интересуется вкрадчиво. — Оттуда шикарный вид. Ему не особо нужно лебезить, ведь хозяйка ресторана знает его почти с рождения, оттого и персоналу, работающему здесь не первый год, его мордашка известна хорошо. Он добивается любимого столика в зале на втором этаже играючи и, когда их провожают, наслаждается видом из панорамного окна по другую сторону от выхода — за стеклом мерцает под солнечными лучами гладь реки вдоль оживленной набережной, и это гораздо лучше, чем смотреть на дорожные пробки. Официанта ждать тоже не приходится — бодрый парнишка лет эдак девятнадцати-двадцати оказывается рядом с ними практически в ту же секунду. Профессионализма ему не достает, что читается в том лукавом взгляде, которым парень смеряет двух мужчин, одетых практически идентично, и Чонгук, оставив смешок так и зудеть на языке, наблюдает за реакцией, снимая куртку и цепляя ее на крюк вычурной вешалки рядом. Заметив погоны на белой рубашке, эмблему СБУРа на левом плече и все то же самое на Тэхене, официант тушуется и неловко сообщает о возможности принятия заказа сразу и прочую должностную чушь, которой должен приветствовать каждого гостя. Усевшись, Чонгук не торопится открывать меню, сразу же обращаясь к Тэхену: — Твои условия — твой выбор. Есть он, на самом деле, не то чтобы хочет, как и не хочет тем более какое-то приторное мороженое, но ему нужно было срочно свалить из бюро, чтобы не сорваться на тех, кто этого не заслужил. Да и он привык обещания выполнять, особенно когда те ничего ему, кроме короткого дискомфорта, не стоят. Тэхен ответом его не «радует», а молча берет оформленное в кожу меню. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, он медленно перелистывает, замирая на каждом уголке страницы изящными пальцами, чтобы помять недолго, пока оценивает перечень. И лишь спустя десяток секунд, в которые Чонгук ощущает себя глупо, а мнущийся рядом официант — глупо чрезвычайно, Тэхен взгляд поднимает только для того, чтобы плечами пожать и выдать: — Я не настаиваю, — его губы трогает слабая улыбка. — Можешь принять мое вчерашнее требование за неуместную шутку. Он вновь плечами ведет и внимание блюдам уделяет. — Издеваешься? — скептически спрашивает Чонгук, нахмурившись и тут же недовольно скривившись, потому что, не ощущая штанг на привычном месте, чувствует себя практически голым. — Нет, — Тэхен и на кроху тон ровный не меняет и обращает взор к официанту. — Двойной американо с карамельным сиропом, чаджанмен и любой десерт на ваш выбор, — озвучивает размеренно, чтобы парень успел записать, и, лишь когда карандаш перестает скрипеть о бумагу небольшого блокнота, снова Чонгука замечает: — Расслабься, Чон, и получай удовольствие. Я просто хочу, чтобы ты нормально поел. Чонгук сверлит его настороженным взглядом несколько секунд, но после того, как Тэхен, легко «пытку» выдерживающий, бровь изгибает, он лицо к официанту поворачивает, чтобы кратко озвучить: — Трипло, пожалуйста, и сорбет из кактуса. Только скажите на кухне, что тот, который без подсластителей. Если мы его вчера, конечно, не весь утащили. Парнишка кивает и прячет взгляд. Записывая заказ, он безуспешно пытается скрыть рябь удивления, что по чертам пробегается стремительно. Видимо, Чонгука он раньше тут не видел, а помимо него вряд ли существует много извращенцев, решивших, что перетертая мякоть плодов шипастого растения, которую даже крохой сахара не портят, а просто замораживают — классный вариант для обеда. Чонгук, кроме себя, мать свою только знает, которая это безобразие поглощает ведрами время от времени, потому ее подруга и не убирает малопопулярное блюдо из меню. — Сорбет, — чеканит Тэхен, когда официант, убедившись, что больше гости ничего не хотят, удаляется. — Из кактуса? — это уже звучит вопросительно. — Нормальная еда так, по-твоему, выглядит? — Я ел три часа назад, — отмахивается Чонгук, запрещая себе думать о том, что вот эти вот все слова напарника одновременно вгоняют в ступор и дрожат в поджатых губах скрытой улыбкой. — К тому же я обещал. Я предпочитаю держать слово. Тэхен глаза закатывает, а после бормочет под нос, салфетку со стола цепляя: — Неужели хоть иногда нельзя быть нормальным человеком? — интересуется, кажется, прямиком у мироздания, от вопроса веет риторичностью. — Стараешься-стараешься, а в ответ либо ругаются, либо добровольно над собой издеваются. Тебе сложно подыграть? Тэхен теребит несчастный кусок черной воздушной бумаги, перебирая пальцами так интенсивно, что два тонких браслета на правом запястье, сталкиваясь звеньями из белого золота, издают тихий металлический перезвон. — Ты сегодня слишком доброжелательный, — с подозрением констатирует Чонгук. — Поаккуратнее, а то я решу, что ты вдруг решил со мной подружиться. Отбросив салфетку, Тэхен тихо смеется — тем самым низким смехом, что возвращает флешбэками в темную квартиру, где что-то между ними переломилось. Он головой из стороны в сторону покачивает, а потом смотрит на Чонгука, прищурившись. Его радужки блестят отраженными солнечными зайчиками, и никакая более уместная ассоциация к его взгляду, чем «игривый», на ум не приходит. — Я хочу с тобой подружиться, — заявляет он как само собой разумеющееся. А после хмурится лишь на секунду, чтобы затем языком цокнуть и поправиться: — Хотя нет. Дружить у нас с тобой точно не получится, — он выдерживает эффектную паузу пару секунд, чтобы свалить на голову Чонгука фразу, соразмерную ядерной бомбе: — Думаю, можно сказать, что я к тебе подкатываю. И вроде мир не меняется: за окном все еще оживленно гудит город, вокруг жужжат стайкой ос разговоры других посетителей, часы на запястье мужчины за соседним столиком тикают. Вот только Чонгук за всем этим отчетливо слышит грохот, с которым в секунду все внутри обваливается — кажется, это был окончательный крах эмоциональной отстраненности. Вот ведь… блядь. Чонгук всегда считал силой то, как хорошо он понимает себя и окружающих, но сейчас он предпочел бы ни черта не осознавать и тупо хлопать ресницами. Но разум — очень специфичная штука. Он может быть главным козырем того, кто знаком с ключевыми механизмами мышления среднестатистической личности, однако и подвести способен всех, самых отбитых рационализаторов тоже, ведь слишком жаден до идеи. Тем более когда действует в связке с побитой психикой. Всего несколько недель назад — а по ощущениям целую жизнь — Чонгук говорил Хосоку о том, что Тэхена заманить в капкан стоит всего ничего, потому что детские впечатления, которые каждый тащит с собой до могильной плиты, делают его чрезвычайно уязвимым для грамотных манипуляций чувствами. Но он забыл упомянуть, что и сам в похожей позиции. Пусть его драма идет не из ранних лет, но то, как он пережил радикальный для мировоззрения момент не выбора со стороны человека любимого, превратил его в легкую мишень для выбора от человека совершенно любого, даже самого неподходящего. А Тэхена и неподходящим назвать будет незаслуженно, ведь он за несколько недель знакомства уже пару раз из-за Чонгука подставился. Он сделал это буквально час назад снова, пусть и оправдался желанием «обнажиться» на камеры ради сестры. Чонгук ощущает самое ужасное, что в сложившихся обстоятельствах только можно представить, — тихое тепло, что патокой обволакивает грудную клетку ребро за ребром. Оно как издевательский шепоток неумолимой кармы. Похоже, на его лице отражается весь круговорот поганых размышлений, потому что Тэхен снова посмеивается — немного задорнее. Отложив меню на край стола — то стукается о стеклянные баночки с приправами, заставляя их звенеть гранями друг о друга, — он локтем в стол утыкается и подпирает щеку ладонью. — Это что? — с притворным ужасом «восклицает» он шепотом, веки широко распахнув. — Я вижу на лице непробиваемого старшего инспектора Чона замешательство? — последнее слово он произносит по слогам и губы забавно округляет. — Тебе вдруг стало неловко на своем поле? Чонгук на спинку кресла откидывается и, руками в подлокотники уткнувшись, пальцы на уровне груди переплетает, стараясь мобилизовать то ненавистное ему состояние, которое еще вчера этому же самому человеку обозначил как «не могу перестать искать подвох». Вопреки любому неприятию, ему настороженность эта нужна сейчас чрезвычайно. Однако случается именно то, что Мерфи предсказал шутливым законом, — все идет совершенно не так, как хочется и до́лжно. — Все еще пробуешь шутить? — выдавливает Чонгук из себя, стараясь все перевернуть, но почему-то именно сейчас обозначенное игрой на его поле совсем не чувствуется таковым. — Я похож на шутника? — скептически спрашивает Тэхен, тоже назад отклоняясь. Он точно отражает позу Чонгука, разве что выглядит гораздо расслабленнее. — Тебя заводит честность. Меня заводишь ты, — и руками разводит. — Все просто. Чонгук щурится. Припоминает вчерашний вечер до деталей в поисках того момента, что мог вот это все спровоцировать, и цепляется сразу за несколько — не только тех, что произошли меньше суток назад, но и чуть раньше. — У тебя внезапно спортивный интерес проснулся? — предполагает он закономерно, потому что чужое «отбирать силой», быстро сменившееся «желанием поделиться», звучит весьма прозаично и даже банально. Настолько, что шепотки кармы издеваться начинают гораздо громче. Все лукавство с Тэхена испаряется — он глаза сужает, голову к плечу склоняя. — Я похож на того, кому такие вещи интересны? — его тон тоже меняется, звуча слегка недовольно. — Хм, — Чонгук делает вид, что задумался, прежде чем озвучить: — Да, похож. Реакция Тэхена на предположение кажется ему удобной, чтобы завернуть разговор в какое-то нейтральное русло. Вот только срабатывает откровенно хреново, потому что тот, подумав с минуту, в конце концов кивает. — Ну, — тянет он, — в какой-то степени да. Ты без меня знаешь, насколько притягательна сама идея чего-то привлекательного, но недосягаемого, — он большим пальцем по нижней губе проводит и смотрит, немного глаза прикрыв, что вновь придает чертам озорства. — Но ты же не дурак, чтобы считать, что дело только в этом? Ответа у Чонгука нет. Каждая реплика, что в мыслях проносится, отметается тут же, и попытка среагировать правильно напоминает ему ориентирование по компасу в самом центре магнитного полюса: вроде стрелка мечется по кругу, а где верное направление — черт знает. И с ним такое, кажется, впервые. Он много лет подряд легко справлялся с любым диалогом, виртуозно парировал и самые талантливые провокации. Он уже отвечал Тэхену достойно много раз. Да и тема вроде — ничего особого, однако врасплох застает. Подножкой становится вовсе не то, что ему говорят что-то изобретательное — скажем прямо, в его жизни были подкаты гораздо экстравагантнее. Его толкает в ловушку собственный нежданный отклик — тот самый гребаный шепоток кармы, что больше не теплом чувствуется, а расползается зудящими ожогами под кожей, будто кислоты в поры накапали. — Не коси под того, у кого проблемы с самооценкой, — так и не дождавшись комментариев, вновь начинает вещать Тэхен. — Что бы ты ни говорил, тебе прекрасно известно, насколько ты красив и обаятелен, — комплименты он выделяет приторной улыбочкой. — Не вижу причин удивляться. Не ты ли меня упрекал в замороченности? Кончай драматизировать. Чонгук и рад бы. Вот только ему известно гораздо больше об их «отношениях». Это в уравнении Тэхена множество иксов, для Чонгука они вполне себе конкретные цифры: что-то вроде той двадцатки, которую впаяют младшему Киму за то, что не настучал на Кима-старшего, или единицы — расстояние в шагах до Костлявой, если обстоятельства сложатся худшим образом. Драматизация в эту секунду — меньшее, что он может выдать. Не получив никакого ответа, Тэхен легко стирает с лица любые признаки веселья. Он голову к плечу склоняет, с любопытством изучая загрузившегося мужчину напротив. И, хмыкнув тихо, говорит уже без подначивания — тем самым равнодушным тоном, которому описание «эмоциональный, как камень» подходит лучше всего: — Не заморачивайся. Мои слова ни к чему тебя не обязывают и ничего в нашей работе не усложнят. Мы оба профессионалы и умеем разграничивать долг и глупости, верно? Чонгук напряженно кивает, хотя не то чтобы его в эту секунду прямо-таки интересуют вопросы подобной этики. Но формулировка снова удобная, и кто он такой, чтобы не пользоваться шансом. Тэхен улыбается насквозь фальшиво — смена настроения ощущается отчетливо настолько, что аж жуть берет. Что подкрепляется следующим вопросом, которым он очень топорно пытается Чонгука переключить, кажется пожалев о том, что вообще тему поднял: — Что от тебя наркоши хотели? — Ничего, что достойно лишних обсуждений, — отрезает Чонгук грубее, чем требуют обстоятельства, получая незамедлительную реакцию — Тэхен тоже ожесточается. Это заметно в том, как пальцы на уровне последней застегнутой под ключичной ямкой пуговицей сжимаются чуть сильнее, а первые намеки на морщины у бровей становятся отчетливее. Однако он быстро с собой справляется. Или, быть может, все дело только в подбежавшем официанте, из-за которого приходится разорвать зрительный контакт, что длился по ощущениям не пару непрерывных минут, а несколько часов. Парень ставит перед ними заказанные напитки, рядом с кружкой Чонгука опускается пиала с сорбетом, а Тэхена уведомляют о необходимости подождать еще. Когда ответом его никто не удостаивает, официант мнется недолго и уносится обратно, явно почувствовав, что атмосфера у столика потрескивает напряжением. — У тебя есть соображения по поводу крысы? — опять пытается Тэхен перевести все в профессиональное русло. Это тот вопрос, который им действительно стоит обсудить — Чонгук совершенно не справляется с обмозгованием ситуации в одиночку. И новая тема кажется ему гораздо безопаснее предыдущих, поэтому он отвечает, не фонтанируя негативом во все стороны: — Никаких, — он вздыхает тяжело. Гребаный крот. Гребаное отсутствие хоть одной зацепки. Он склоняется к красноватому сорбету и разминает замороженую мякоть ложкой, втягивая носом слабый сладковатый аромат. Смотрит на Тэхена исподлобья, прежде чем сказать чуть больше, чем обычно: — Это может быть кто угодно. Я пару дней назад узнал, что про мое прошлое внутреннее расследование ему Хосок рассказал, — Чонгук мысленно себя хвалит за то, что тон не дрогнул на упоминании имени. — Раньше я думал, что крот — кто-то из старичков. Теперь у меня под подозрением вообще все. Тэхен снова выдерживает недолгую паузу, и теперь в глаза он не смотрит — уводит взор за стекло, где прямо у реки на вымощенной каменной брусчаткой набережной дети резвятся, наслаждаясь теплыми позднесентябрьскими деньками. Он цепочки на запястье перебирает пальцами, со стороны кажется, что нервничает, и Чонгук не понимает причин ровно до той секунды, как звучит тихое: — Меня ты тоже все еще подозреваешь? Вопрос загоняет в очередной тупик — Тэхен сегодня очень старателен на подобные порывы. Чонгук первые секунд двадцать в молчании вообще не догоняет, откуда подобные мысли, а потом вспоминает — сам же сказал, что были такие гипотезы. Он усмехается тихо, головой покачивая, и, начертив круг кончиком маленькой ложки по подтаявшей мякоти, опускает чуть сладковатую прохладу на язык. Прозвучало так, будто Тэхену действительно есть дело, что о нем думают. И либо кое-кто очень талантливо играется, либо же… Все тот же шепот кармы оглушает секундным визгом. — Нет, тебя не подозреваю, — сглотнув вязкую массу, что под конец отдает немного в кислинку, говорит Чонгук честно. И, перехватив пристальный взгляд, что тут же мечется в его сторону, уточняет: — Никогда не подозревал, если начистоту. — Почему? Потому что с самого начала знал, что на твоей душе грехи гораздо страшнее. — Ты меня не узнал, — говорит он то, что прозвучит логично. — Если бы тебя подослал Двойка, ты бы точно знал, как я выгляжу. И явно повел бы себя иначе. Он улыбается слегка, вспоминая, как они впервые встретились лицом к лицу. Тогда все было гораздо проще — свои и чужие. Сейчас черт разберет, кто есть кто. — Ты без меня знаешь, насколько притягательна сама идея чего-то привлекательного, но недосягаемого, — цитирует Тэхен себя дословно. И есть в этом что-то даже — с некоторыми людьми холодное отстранение действительно работает на раз. С теми, кто не Чонгук. Он вновь черпает сорбет и, к окну отвернувшись, позволяет себе насладиться вкусом, прежде чем сказать чуть тише: — Если бы тебя подослал Двойка, ты бы уже тогда понимал, что для меня идея недосягаемого совсем не привлекательна, — он чуть кривится, когда металл ложки цепляет штангу в языке. Запивает сладость горьким и горячим, как адское пекло, кофе и продолжает мысль: — Все, кто меня знают, в курсе, что я никогда не впишусь в гонку, если буду хоть немного сомневаться в том, стоит ли. Мне на работе забегов хватает, чтобы за ее пределами вестись на что-то эфемерное, — он выдыхает, рот приоткрыв, и жар отработанного кислорода согревает охладевшие от сорбета губы. — Он об этом знает в том числе. Между ними вновь воцаряется тишина. Ее нарушают лишь едва уловимые переговоры соседей, и, смотря на воду за стеклом, Чонгук почти слышит шелест волн. Он забывается ненадолго, окунаясь в водоворот бесконечных тревожных мыслей, но его резко выдирает из прострации официант — слишком громкий в топоте и звяках посуды на подносе, ему точно нужно прокачать навыки, если хочет подольше в ресторанчике задержаться. Тэхен вновь подает голос лишь тогда, когда неловкий парень удаляется, едва не споткнувшись о ножку их столика: — Меня кое-что смущает… — говорит он совсем уж неспокойно. Чонгук к нему лицом поворачивается, предчувствуя, что чужие слова ему не понравятся. И Тэхен избегает прямого зрительного контакта — он пялится в тарелку, палочками перемешивая густой соус в лапше. — Смерть Бенчхоля, — выдыхает тихо и все же позволяет себе снова поймать чужой взгляд. — Она бессмысленна, если не знать, как сильно на тебя из-за нее насели… Он многозначительно замолкает, но Чонгуку достаточно озвученного. Он вновь на спинку кресла откидывается, забывая о сорбете, и застывает взором на случайной точке, разгоняя высказанную мысль до полноценных гипотез. Одна хуже другой, но есть та, которая, когда на ум приходит, сбивает дыхание напрочь. И Чонгук вроде обдумывал ее даже недавно, но не всерьез. Однако теперь, когда предположение появилось и у другого человека… — Отбрось личные привязанности, — заговаривает Тэхен снова, похоже по заигравшим желвакам на чужом лице поняв, что слова достигли цели — зародили зерно сомнения прямиком в церебруме. — Добровольно ни один из них не мог… Чонгук сразу же вдыхает глубоко и шумно носом, когда с языка срывается последняя буква — его тон даже в собственном понимании звучит слишком жалобно. Как ребенок пятилетний ляпнул, которому только что сообщили, что Санта всего лишь папа переодетый, а он никак не может поверить и пытается любимого старика оправдать. Он дает себе немного времени с мыслями собраться и только потом находится со следующим предположением — не то чтобы гениальным, но все же менее мерзким, так что голосовые связки не дрожат на его произношении: — Разве что Пак, но он… Чонгук вновь замолкает. — Не похож на того, кто не обоссался бы от страха, — продолжает за него Тэхен. Чонгук кивает. Принять Чимина за подозреваемого — это просто попытаться отбросить другие кандидатуры, потому что предательство всех остальных… это что-то про полный крах веры в человечество. Он слишком давно и слишком хорошо знает людей, с которыми делит один кабинет, поэтому даже мимолетная мысль парализует. Подозревать Чимина удобно — Чонгук к нему не привязан, если честно, почти никогда не замечает, воспринимая с самого начала чуть больше, чем пустым местом, так что и крохотных угрызений совести не слышит, примеряя мерзкий ярлык к образу. Однако мужчина, служащий в их отделе всего ничего, совершенно не тянет на сливающего информацию. Пак обязательно бы хоть на чем-то прокололся, учитывая, как сыплется от рядовой жестокости. Да и Чонгук пробивал его перед тем, как вернуться. Причины перевода оказались весьма прозаичными, на карьерном росте завязанными, так что сомнений не вызвали. Пак работал под Пауком целых три года, а та, какой бы мерзкой сукой ни была, может дать фору любому детектору лжи. И по хронологии тоже ничего не вяжется. Зацепиться, кроме того, что Пак — новичок, совершенно не за что. Он очень комфортный подозреваемый, но склоняться к его фигуре только по этой причине — крайняя степень непрофессионализма. — У меня есть одна идея для конференции, — говорит Тэхен, прожевав первую порцию лапши и палочки отложив. Он отстукивает пальцами по столу размеренный темп, видимо сомневаясь в том, стоит ли озвучивать идею вслух, и Чонгук его не торопит — опять предчувствует нехорошее. Что Тэхен и подтверждает следующей репликой: — Она отвратительная, вероятно, принесет последствия, но мы либо докажем причастность нашей группы, либо полностью ее опровергнем… — он ладонью изящно смахивает вьющуюся челку со лба, зачесывая волосы назад. — Насколько это опасно? — Чрезвычайно, — прямо отвечает и смотрит так же — прямо, будто бы в самую душу. — То, что я хочу сделать, превратит Джунена в мишень, если к делам Двойки причастен кто-то из наших непосредственных коллег. Чонгук сомневается недолго. Он крутит пиалу с сорбетом по часовой стрелке, отслеживая подтаявшие вязкие капли, что стекают по сооруженным им ложкой пикам, обдумывая дилемму — стоит ли итог возможной жертвы, пусть эта жертва и крайне отвратный человек. Мозг все еще жаден до идеи. С той, которую предлагает Тэхен, нельзя проявлять халатность. Но он все же решается: — Излагай. Пока Тэхен говорит, Чонгук не отводит взгляда от его губ, будто только так — визуально отслеживая — можно услышать задумку целиком. Та вновь ошарашивает простотой своей гениальности. И в то же время тем, как быстро Ким к ней пришел, преодолев все моральные барьеры. Чонгук осознает четко — если Тэхен скажет запланированное и Джунен покинет бренный мир в ближайшие после конференции дни, можно будет утверждать, что крот обосновался во второй следственной группе. Никто другой не знает, кто хочет убрать главного детектива по делу Двойки, это пошло короткими слухами по коридорам бюро, однако о том, кто стоит за первым предложением выпереть Чонгука с позором, в курсе лишь их небольшой коллектив и генеральный комиссар. Подозревать Кегвана никому адекватному в голову не придет. Чонгук так сильно хочет верить в коллег, которых много лет приравнивает к друзьям, что соглашается на страшную провокацию не столько из соображений ее результативности, сколько… Сколько от малодушия. Ему ведь не может не везти на людей так сильно. Не может же?