Пароксизм ненависти

— Тэхен, это совсем не обязательно, — осторожно пытается достучаться Чонгук в который раз, но получает в ответ уже традиционное: — Помолчи или вали в кровать. …и дробь по ноющим вискам, когда Тэхен продолжает орудовать вилкой, взбивая яичную смесь в глубокой тарелке. Чонгук глаза закатывает и взор уводит к окну. Чуть поморщившись, он ногу вытягивает, сильнее лопатками в стену вжимаясь, и потирает там, где все еще саднит место довольно глубокого пореза, дольше остальных не желающего заживать. Он считал Сокджина курицей-наседкой? Что ж. Просто он до сих пор ни разу не оказывался жертвой заботы напуганного до чертиков Тэхена — вот уж кто может при желании стать пятым всадником апокалипсиса, вооружившись пледом и стремными навыками готовки. — Джин снял постельный режим, не заставишь, — бубнит Чонгук под нос. Он сам в искренности своих слов сомневается, ведь гость, который теперь приходит дважды в день по расписанию, не позволяя себе и лишней минуты на работе провести ни утром, ни вечером, легко переигрывает его в упрямстве. Чонгук уже давно сдался и решил, что противостоять Тэхену на постоянке себе дороже, а нервные клетки надо экономить. Впереди стрессы гораздо хуже тех, что в жизнь привносит немного двинувшийся детектив одним своим присутствием. — Хочешь проверить, что еще я придумаю для шантажа? — вслед за саркастичной репликой с зоны готовки слышится тихий смешок. Чонгук цыкает недовольно, руки на груди скрещивает и опять глаза закатывает. Совсем не зря он долго к себе этого мужчину не пускал — предчувствовал, что вытурить обратно не получится. И нет, он скрывался первые две недели после дня Х от Тэхена не из-за того, что боялся внимания. И не потому, что опасался допросов об инциденте, ведь в силах своих придуриваться и косить под того, кто не догадался о заказчике, никогда не сомневался. Просто помимо того, что не хотел случайно попасть под «объектив» наблюдения Киена, Чонгук еще и элементарно не желал ни с кем разговаривать. Он сознательно ограничился обществом Сокджина и то пускал его добровольно лишь по той причине, что постоянное врачебное присутствие ему было необходимо. Не то чтобы и улыбчивую рожу лучшего друга видеть на своем пороге он особо уж рад. Тэхен же ворвался в его крохотный, отчужденный от других людей мирок стихийным бедствием и послал чужие желания на хрен. Чонгук дословно помнит тяжелый разговор, произошедший посреди ночи тех суток, когда к нему в квартиру непрошено ввалились и одарили таким напуганным взглядом, что в груди не просто заныло — там буря разразилась такого масштаба, что потопила бы все имеющиеся в мире корабли, вырвись наружу. Стоило им обоим проснуться после недолгого забытья, Чонгук снова потребовал, чтобы Тэхен ушел. Не только потому, что одиночество манило понятностью, но и потому, что для того, кому всего через какой-то жалкий месяц придется хоронить отца, так будет гораздо проще в будущем. Однако Тэхен все еще человек предсказуемый лишь местами, так что послал он Чонгука очень красноречиво и так, что парирующих слов найти просто не вышло: — У тебя всего три варианта, — сказал он тогда, шею разминая после того, как несколько часов проспал, неудобно рассевшись на полу у кровати. — Либо ты перестаешь заниматься херней, либо в следующий раз, когда дверь не откроешь, клянусь, я ее вынесу, либо… — он усмехнулся гадко, волосы пальцами расчесывая, и припечатал: — я закажу крупнейшее охранное агентство нашей страны и на каждый этаж твоего дома нагоню столько сотрудников, что они весь кислород легкими выжрут в течение часа. Выбирай. Чонгук сначала опешил от такой наглости, следом потерялся от тепла в груди, перед которым любой, и самый огромный ледник быстро растекся бы лужей, а потом Тэхен обратился к тяжелой артиллерии. Он сбросил маску стальной уверенности и пролепетал тихо: — Пожалуйста, Чонгук, — отвернулся, чтобы мимику горькую спрятать, кажется. Пальцы заломил так, что по комнате разнесся звук щелкающих костяшек. — Я не требую многого. Просто я… — замялся робко, вздохнул тяжело и на грани шепота продолжил: — Я до сегодняшнего дня две недели нормально не спал. Я понятия не имею, как справиться с эмоциями. Меня трясет от паники. Наверное, Тэхен и сам не догнал, насколько искусно манипулировал на чувстве вины — слишком уж искренне звучал. Ставить под сомнение его слова причин не нашлось, ведь тревога «прекрасно» отражалась в деталях: в темноте под глазами, будто кто-то крошкой серой пастели припорошил, позже растушевав; в дрожи ладоней, как если бы ток под кожу пускали; в изуродованных царапинами пальцах и сожранной до крови кутикуле. В отчаянном тоне, осунувшихся плечах и отсутствии холености, что раньше казалась не ежедневной работой, а врожденной рутиной. В едва слышных вдохах — сорванных, аритмичных, будто кислород у атмосферы приходится с боем отвоевывать. Озвученное в темноте ощущалось самым подлым ударом в мире, даже хуже, чем с колена по яйцам, ведь Чонгук хоть и мудак, он все еще не чудовище. Да и сердце у него вовсе не каменное, кто бы что об этом ни думал. Как бы ему ни хотелось ото всех отгородиться стальными преградами и зациклить реальность исключительно на себе, он по-прежнему человек со своими слабостями, чувствами и желаниями. Пусть те никак не вписываются в обстоятельства, это не то чтобы способно их подчистую стереть. После оброненных в сумраке слов Чонгук потер грудь там, где каждое прошлось будто бы глубокой царапиной, но так, что никто не увидит — под кожей. Он согласился, готовый к тому, что эти внутренние трещины с течением дней после тихого «ладно» будут становиться все шире. Так и произошло. Тэхен короткое смирение принял буквально за карт-бланш и проводит не в своей квартире все свободное от работы и сна время — приходит утром раньше рассвета, едва успевая продрать глаза; после смены как штык на пороге вырастает ровно спустя тридцать одну минуту, будто даже пробки контролировать научился. Благо хотя бы на ночь уматывает на свои квадратные метры. Сокджин — наседка? Чонгук обязательно попросит у него за это неприятное прозвище прощения сразу после того, как перестанет воспитывать за длинный язык молчанием. И сделать это придется довольно скоро, потому что его снова поставили перед фактом, сообщив, что сегодня вечером заявятся последние швы снимать. А решение такое приняли, потому что — кто бы сомневался — один наглый детектив сообщил не менее наглому судмедэксперту, что вроде как рубец выглядит так, что уже пора. Чонгука в последние дни вообще никто ни о чем не спрашивает. Как с ребенком неразумным, ей-богу. Из мыслей пинком вышвыривают звук шкворчащего масла и матюки Тэхена, когда тот отпрыгивает от сковороды, куда закинул подобие гренок, слишком раскалив металл. Чонгук тихо смеется, голову набок склонив, и спрашивает вкрадчиво: — Как думаешь, пресса много заплатит, если я тебя сейчас на видео запишу? — У меня вилка под рукой, — бубнит Тэхен и демонстрирует ту самую вилку, подняв так, чтобы зубчики показались из-за плеча. — Я метаю предметы ничуть не хуже, чем стреляю. Что самое страшное — кажется, Чонгук начинает с подобным распорядком дня смиряться. Он уже не пытается перетереть зубы в крошку, когда слышит писк электронного замка, от которого новый код вручил Тэхену под гнетом насмешливого взгляда — этот мужчина становится до бесячего довольным, добиваясь желаемого. Он уже без энтузиазма открещивается от того непостижимого количества еды, что ему в рот чуть ли не с ложки запихивают. Он для проформы бубнит, когда Тэхен требует показать раны и при нем же обработать, и послушно стягивает до колен штаны. Он уже согласился дождаться Тэхена вечером, прежде чем дать Сокджину снять последние швы, чтобы тот мог от профессионала выслушать окончательный вердикт. Сегодня придется терпеть двух обезумевших наседок без психов и усерднее, чем когда-либо, гнать мысли о том, что возмущается Чонгук по одной причине — чтобы не дать себе привыкнуть. Потому что вот так будет не всегда. Скоро ни Тэхена, ни Сокджина рядом не останется. А ему придется как-то жить дальше. Чонгуку совсем не улыбается вновь учиться справляться с одиночеством, ведь он на собственной шкуре неоднократно проверял, как мучительны дни наедине с собой, когда ты забыл, каково это. Он больше не хочет через круги ада под названием «адаптация» проходить. Коротко усмехнувшись, Чонгук наблюдает за тем, как мужчина у плиты гренки переворачивает и вновь отскакивает от высоких температур. С губ Тэхена рвутся нецензурные ругательства, когда он синюю атласную рубашку изучает на предмет пятен, заодно смахивая хлебные крошки. — Может, тебе фартук подогнать? — предлагает Чонгук иронично. Пусть его мир стремительно летит в гребаную пропасть, он не может не веселиться от вида пытающегося что-то сотворить на кухне Тэхена. За прошедшие дни это впервые, когда Ким, утром завалившись, не притащил с собой пакет с чем-то уже готовым, и Чонгук не ручается, что для того стоять у плиты в новинку не только в этой квартире, а в принципе. Вот честное слово, пистолет ему идет куда больше, чем изгвазданная в яичном белке вилка. Но и есть вместе с тем в чужом упорстве, добавляющем каждому действию неловкости, нечто крайне очаровательное. Настолько, что хочется умилительно пищать. — У меня тут еще три ножа — Тэхен ладонью влево ведет, указывая на подставку с «холодным оружием». — Да и у тебя явно какой-то дурацкий фартук, который не подойдет моему стилю, — зрит он в корень, перекладывая со сковороды готовые гренки в тарелку. Чонгук озабоченно хмурится, когда тот снова шипит, но, заметив, что обошлось без серьезных травм, расслабляется. Пальцам Тэхена идет пистолет, куда больше пошли бы клавиши фортепиано, но точно не пузырьки ожогов вдоль изящных фаланг. — Фартук с радужной какашкой, — не гнушается Чонгук ответить правду, и, когда в его сторону мечут скептический взгляд, он своим указывает на крючок у двери, где висит упомянутый опус декоративного безобразия. Закинув новую порцию гренок, Тэхен мажет взором по сковороде, убеждаясь, что может отлучиться на пару секунд. Он подходит к тряпке и, подцепив за край, приподнимает, чтобы изображение распрямить и оценить до каждой радужной детали. И снова к Чонгуку поворачивается, бровь издевательски изогнув. — Все дурацкое в этой квартире — подгоны Джина, — оправдывается тот не так уж и усердно, плечами пожимая. — Я ни при чем. — Как скажешь, — сладко тянет Тэхен с приторной улыбочкой, возвращаясь к плите. В этот момент к нему подбегает кошак, с самого утра косящий под электровеник. Тот в последние дни так сильно радуется появившемуся у них на постоянке гостю, что порой Чонгук задумывается о необходимости обратиться к котопсихологу — дерут шарлатаны дохрена, но вдруг это у его Пса так какие-нибудь мысли суицидальные проявляются, черт его знает. Тэхен позволяет себе короткий смешок, когда о его голень животина трется, дугой изгибая спину, и никак не показывает недовольства тем, что на его черных узких брюках остаются ярко заметные бело-серые шерстинки. И это еще один прицельный удар в совсем не каменное сердечко Чонгука, который с виду может быть жестким, пока дело не касается его «мохнатой дитятки». Закончив «готовку» и выключив плиту, Тэхен вручает Чонгуку тарелку с двумя гренками и отступает так далеко, будто боится, что жалкие куски сомнительно приготовленного хлеба могут сдетонировать. Он полуприсаживается на столешницу неподалеку от раковины и, ни слова не говоря, ноготь большого пальца прикусывает, наблюдая за Чонгуком с таким видом, как если бы тот в эту самую секунду должен вынести вердикт о запятых в предложении с «казнить» и «помиловать». Хочется отпустить какой-нибудь скабрезный комментарий о боязни отравиться, но Чонгук сразу же себя тормозит, ведь «повар» выглядит слишком уязвимым, чтобы адекватно принять юмор. Так что он молча хватает гренку с тарелки, обжигая пальцы, и жадно кусает. — Вкусно, — прожевав, откровенно врет Чонгук и, отвернувшись к окну, дальше хрустит подгоревшей и чертовски пересоленной гренкой, мысленно умиляясь тому, как просветлело чужое лицо — он успел это заметить за секунду до того, как взгляд отвел. И вот этот человек с месяц назад заявлял, что давно вырос? Он успевает умять первую гренку и запить ее половиной кружки остывшего до комнатной температуры кофе, прежде чем пристально следящий Тэхен внезапно тоже пробует. Чонгук сразу же переводит заинтересованный взгляд, не в силах отказать себе в занимательном зрелище, и едва сдерживает улыбку, когда горе-повар делает первый укус. Приходится практически на горло себе наступить — метафорически, конечно же, — чтобы не расхохотаться, когда лицо Тэхена вытягивается, стоит ему пару раз двинуть челюстью. Он быстро отворачивается к раковине и сплевывает остатки недожеванной гренки. Набрав в стакан воды из-под крана, он бурлит глоткой, рот прополаскивая, и к Чонгуку поворачивается. Рот тыльной стороной ладони вытирая, Тэхен смотрит так обиженно, будто ему сообщили, что Санты не существует. — Отвратительно, — шепчет он сипло. — Мне все нравится… — Чонгук жмет плечами, собираясь приступить ко второй порции. Когда Тэхен рявкает «дай сюда» и уже делает шаг, чтобы, похоже, тарелку силком отобрать, Чонгук тормозит его стальным: — Еще шаг, и я наставлю на тебя ствол. Тот стопорится, руки на груди скрестив. Он ошарашенно смотрит на жующего Чонгука и выдавливает из себя, явно растерянный: — Ты угрожаешь мне оружием из-за этого? — он пальцем тычет в гренку в чужой ладони, на что Чонгук лишь вновь беззаботно плечами жмет. — Ты полуголый, — Тэхен взором опускается по обнаженному торсу и критически осматривает плотно прилегающую к мышцам резинку тонких спортивных штанов, которая при всем желании тяжелый огнестрел ну никак не удержит. — Где ты умудрился спрятать ствол? — Под столом. Тэхен мнется еще пару секунд, молча хлопая ресницами, а после наклоняется. Он присвистывает, обнаружив там дезерт, и, стоит ему рукой к оружию под столешницей потянуться, Чонгук ненавязчиво предупреждает: — Снят с предохранителя. — Пиздец, — вместо тысячи слов говорит Тэхен, на корточки опускаясь. Рядом с ним тут же мелькает Пес, который все эти секунды у ног кружился, выпрашивая внимание, но его жестко отодвигают подальше от «зоны поражения». Кошак щелкает пастью, пытаясь жилистую ладонь зубами в недовольстве прихватить, и Чонгук языком издает хлесткий звук, создав вакуум с небом. Животина тут же отвлекается на «команду» и, ушами дернув, трусит к хозяину, чтобы у его ног упасть и лапами с втянутыми когтями щиколотку обнять. Чонгук в качестве награды за послушание — крайняя редкость в их отношениях — на секунду склоняется, чтобы по холке того потрепать и позволить палец лизнуть. Тэхен за эти пару секунд выуживает ствол из крепления под столом очень аккуратно, избегая ситуации, в которой крупный калибр может нахрен пробить в стене огромную дыру. Щелкает флажок на затворе, когда оружие переводят в безопасное состояние. — Ты ебнутый, ты в курсе? — спрашивает Тэхен, кажется, риторически и поднимается. Он пистолет демонстрирует, руку приподняв, прежде чем полюбопытствовать: — На кой черт тебе пятидесятый? — Люблю большие пушки, — Чонгук невинно улыбается. Он вновь тянется пальцами левой руки к тарелке, наслаждаясь отсутствием фиксатора на костяшках — видит, блин, все, он за несколько недель чертовски устал таскать неудобный кусок плотной ткани и ощущать себя почти инвалидом. — Классный, — выносит вердикт Тэхен. — Странно, что не черный. Он изучает отполированный ствол оттенка никеля с рядом четких геометрических выемок сверху дула с нескрываемым восхищением. Чонгук его прекрасно понимает — честное слово, если бы можно было публично признаться в любви пистолету и не загреметь сразу же в дурку для профилактики, он встал бы первым в очередь на трибуну для громкого заявления. Тэхен изворачивает ладонь в несколько неестественное положение, чтобы осмотреть рукоять на предмет выбитого номера, но, обнаружив лишь затертый, интересуется: — Нелегальный? — А ты как думаешь? Чонгук бровь вздергивает, не опускаясь до лекции о том, как сложно получить разрешение в их стране на ношение боевого оружия не из запасов полиции — а все его стволы, кроме табельного, к службе ну вообще никакого отношения не имеют. Вряд ли Тэхен плохо знает эту отрасль законодательства. Уж у его отца по дому точно напихано стволов куда больше, чем у Чонгука в жалких тридцати квадратных метрах. — У меня есть здоровские знакомые среди торговцев оружием… — хвастается он не самыми чистыми связями. — А вот там, где можно пропихнуть с десяток липовых лицензий… — он руками разводит, — увы. Он не утаивает, что слово «легальный» даже рядом с его запасами не валялось, ведь знает точно — Тэхен не выдаст. Быть может, решит так сделать сильно позже, задетый правдой, когда та вскроется, но вряд ли в те лихие деньки, когда пиздец начнется, Чонгука будут волновать пустяки вроде репутации хорошего копа. — Выбрал бы что-то попрактичнее, — бурчит Тэхен, пистолет на пальце покручивая, что выглядит довольно комично, учитывая запредельный вес на тонких фалангах. А еще долго дремлющая похоть внезапно о себе напоминает, ведь вид музыкальных ладоней, удерживающих очень опасное оружие — тот самый контраст, который заводит подобно скачку адреналина в близкой к смерти ситуации. Чонгук аж опешивает слегка. Кажется, склонность к появлению новых кинков передается воздушно-капельным путем. — А я и выбрал, — говорит он, прежде чем откусить крохотный кусок гренки, который удастся прожевать в секунду. — Этот ствол просто меня заводит, — произносит, гулко сглотнув, и играет бровями, на что Тэхен языком цокает. — Есть еще два глока, парочка вальтеров, три беретты разного калибра… Чонгук многозначительно замолкает, не видя смысла перечислять вообще все, что у него по углам распихано, — у него столько добра, что и самые искушенные коллекционеры обязательно нашли бы для себя что-то интересное. — Дробовики? — любопытствует Тэхен. — Не, — Чонгук кривится. — Шумно, грязно. Не практично. Он не то чтобы хоть когда-то размещал оружие в доме с конкретной целью его использовать, но все же допускал, что подобное может произойти — ведь желание обеспечить себе безопасность всегда следствие страха перед угрозой. И когда он планировал «оборону», решил сразу, что оттирать чьи-либо внутренности, когда эти самые внутренности разнесет дробовиком по всей стене, — удовольствие малоприятное. Правда, с дезертом плюс-минус та же история, но там хотя бы ствол красивый. Дробовики же: — И никакой эстетики. Тэхен аккуратно опускает пистолет на стол со словами: — Сколько стволов у тебя тут распихано? — На кухне или вообще? — спрашивает Чонгук иронично, но Тэхен распознает риторику вопроса легко, оттого и просто бровь вверх вздергивает. — На кухне, кажется… — он делает вид, что задумался, и, как если бы действительно мысленно пересчитывал, пальцы загибает, наслаждаясь тем, что они двигаются почти без дискомфорта, — еще семь? — Где? — Тэхен озирается по сторонам. Чонгук с ухмылкой за этим наблюдает, точно зная, что тот даже примерно не предскажет полет каждого витка фантазии, и, когда на него смотрят, плечами жмет, прежде чем сказать то, что они говорят друг другу гораздо чаще, чем пожелания доброго утра: — Хороший вопрос. Он вновь добирается до гренки, обкусанной уже с трех сторон, и отвлеченный беседой об оружии Тэхен только в этот момент, кажется, вспоминает, что то, что он приготовил, точно впервые встав за плиту, по смертоносности легко посоревнуется с обезвреженным им дезертом. Он делает шаг вперед и аккуратно так говорит, будто шипящую змею, с чьих клыков яд капает, стремится утихомирить: — Чонгук… Но его перебивают резким: — Тэхен, — Чонгук не успевает гренку откусить, он задерживает хлебное «яблоко раздора» у рта, прежде чем предложить: — Отстань, а? — он демонстративно губы размыкает, но его противник в войне за еду опять пытается рыпнуться, и его приходится останавливать уже настоящими угрозами: — Запихаю целиком и подавлюсь. Тэхен снова стопорится. Он молча хлопает ресницами, ведя немую борьбу взглядов, но спустя пару секунд все же не выдерживает — лицо запрокинув к потолку, в голос смеется, кончиками большого и указательного пальцев веки зажмуренные потирая. — Господи, какой идиот. Шантаж, который мы заслужили, — выдает он сквозь смех и, дав горлу еще пару раз дернуться, взор к собеседнику опускает, чтобы припечатать: — Ненавижу тебя. Чонгук знает точно, что речь вовсе не об озвученном чувстве — то явственно читается в дрожащих уголках губ. И наверное, он зря опять так поступает, но ему хочется хоть немного настоящей честности, поэтому он произносит со смешком, взгляд отводя: — Взаимно. С несколько недель назад он думал о том, что они с Тэхеном, живи другие судьбы, вполне могли бы подружиться — между ними много общего. Теперь же Чонгук понимает, что приятельские отношения у них не сложились бы никогда, ведь идеально они сочетаются для другого: для одной сигареты на двоих и честных разговоров в ночи, для жадных поцелуев в тачке где-нибудь на отшибе и для необузданной страсти на влажных простынях на рассвете. Познакомься они иначе и лет на десять раньше, все сложилось бы просто — так Чонгуку думается. Будь они оба сыновьями других отцов, избеги они части поганого опыта и доверяй они миру хоть на кроху больше и их притянуло бы друг к другу магнитами еще быстрее. А дальше… дальше сплошная поэзия, наверное. Но увы. Росписи мироздания вдоль линий поперек их ладоней оказались именно такими, при которых легко не получится, даже если очень хочется. Да и нелегко тоже. У них с Тэхеном не выйдет никак. Отчаявшись отобрать то, что может отправить Чонгука на пару часов заключения в уборную, Тэхен взбирается задницей на стол — не тот, который зона готовки, а тот, что посреди кухни, предназначенный вроде для обеда, но по факту использующийся для «чтоб был». Он ладонями вцепляется в край, недолго пялится на кота, утомившегося утренней активностью и успевшего засопеть, и интересуется уже без налета юморных нот: — Когда возвращаешься на работу? Чонгук выдерживает паузу, чтобы прожевать. Головой покачивает и говорит: — В понедельник, — обозначая себе еще три дня на «отдых». — Что будешь делать с пирсингом? — метнув взор к подранной, а после хорошо зашитой брови, спрашивает Тэхен едва ли слышно. Чонгук тут же инстинктивно пальцы туда тянет, потирая местечко, где ощущается глянцевая неровность, больше не отдающая короткими импульсами боли в мозг. С губой та же история — там повреждений оказалось меньше, серьга прорвала кожу не так серьезно, но все же тоже пришлось штопать. Посмотрев на себя в зеркало наутро после того, как его сначала жестоко отходили кулаками, а потом полночи стягивали медицинской нитью, Чонгук увидел в отражении гребаную тряпичную куклу — ту самую, которую в каких-нибудь хоррорах обычно показывают с черной пуговицей вместо выдранного собакой глаза и отсутствием половины набивной ваты под тканью-кожей. Тогда ему показалось, что внешность теперь полностью отражает внутреннее состояние. От поганости метафоры он долго не мог унять истерический смех, перемежающий хрипами, очень похожими на предсмертную агонию — в первую неделю и дыхание-то давалось с трудом, не то что хохот. — Пойду завтра заново пробивать, штанги поменяю на покрупнее и придется сожрать кучу тональника, пока следы окончательно не сойдут. Чонгук морщит нос, потому что выбор падет на что-то громоздкое, совсем ему не импонирующее, чтобы перекрыть «метки» снятых недавно швов. А это значит, что снова необходимо наступить на горло комфорту ради высшей цели. Он стучит шариком в языке о зубы, цепляясь за что-то единственно уцелевшее. Ну разве что еще три штанги ниже, в других частях тела, которые, на счастье, зацепить в обычной уличной драке без правил и условностей не так уж просто. Кто б знал, как его высшая цель заебала. Тэхен губы поджимает и лицом к окну поворачивается, явно вновь погружаясь глубоко в мысли. Чонгук чуть вбок склоняется, чтобы водрузить пустую тарелку на подоконник поверх книги, которую больше не пытается панически спрятать от чужого взора, ведь уже спалил весь запас научной макулатуры в одну из ночей. Он поднимается, обходит стол, замечая краем глаза, что Тэхен от улицы отвлекается, чтобы за каждым его шагом сторожевым псом проследить. Он руки споласкивает, обтирает их, оторвав бумажное полотенце, тут же у раковины на подставке болтающееся. Выбросив скомканный клок в урну, он подходит к гостю, мысленно прикидывая, насколько все еще уместно называть Тэхена именно так, учитывая, что он тусит в его квартире гораздо чаще, чем в своей. — Эй, — зовет он, когда не-гость делает вид, что его вновь интересует серый пейзаж за стеклом. На него тут же смотрят внимательно, бровь вздернув, и Чонгук старается убедить, потому что чужие переживания — они хуже тех последних сказанных до дня Х слов: — Я в норме. Тэхен ему не верит. Он критично осматривает фигуру Чонгука, задержавшись на все еще чуть темнеющих гематомах, под которыми ребра не успели до конца восстановиться, из-за чего при нагрузке до сих пор трудно дышать. А потом требует, подбородком ниже ведя: — Дай посмотрю. — Со вчерашнего вечера ничего не изменилось. — Чонгук, — взметнув голову, Тэхен щурится и говорит, сука, так укоряюще и в то же время так моляще, что спорить совсем не хочется. Чонгук выдерживает «оборону» только пару секунд, прежде чем вздохнуть тяжело. — Тебе не идет роль мамочки, — с бормотанием он отступает и под пристальным взглядом завязки ослабляет, прежде чем, стянув спортивки до колен, опуститься на стул. И вот вроде Тэхен не в первый раз видит его почти голым. Но отчего-то в последние дни, когда одежда снимается не для того, чтобы кто-то кому-то мог отсосать, все ощущается совсем иначе. Нет, не смущающе, не так, когда хочется прикрыться. Это чувство примерно из того же разряда, когда сравниваешь простой трах и занятие любовью, которые в мировоззрении Чонгука критично друг от друга отличаются. Только в их с Тэхеном случае речь про обнажение — не тела, души. — Мне идет роль заботливого парня, — парирует Тэхен вроде как иронично. Но сквозь издевательские нотки проскальзывает робость — то, что обычно наглому мужчине совсем не идет. И это, кажется, тоже фишечка из набора, никак не вписывающегося в бытовой перепих между понравившимися друг другу лишь внешне людьми. Тэхен спрыгивает со стола, медленно подходит и, опустившись на корточки, изучает чужое бедро с рвением исследователя или одержимого маньяка. Чонгук вздрагивает, когда вокруг раны скользят прохладные пальцы, принося облегчение — та вроде почти зажила, припухлость за последние дни спала, да и пульсирование мелкое исчезло без следа, но уродливый рубец длиной в сантиметров пятнадцать все еще ощущается горячее остального тела. Он губу изнутри прикусывает и отворачивается, стараясь скрыть то, насколько чужие прикосновения приятны. Но физиология все еще предатель мозга, и Тэхен легко замечает мурашки, напрягшиеся под его фалангами. — Чонгук, — выдает он крайне тихо. Названный знает, что реагировать не стоит — чревато очередным неудобным разговором. Но противостоять Тэхену ему с каждой минутой все сложнее, а когда тот к мольбе обращается, это вообще отлетает за пределы его возможностей. Чонгук взгляд вниз опускает, чтобы с чужим пересечься, и дыхание затаивает, слыша вопрос: — Почему «нет»? Который оказывается самым неудобным изо всех. Тэхену не надо уточнять — подтекст ясен, он висит между ними замолчанным уже много дней, натурально заставляя воздух гудеть. Теоретически Чонгук может сказать правду — пара слов, и вопрос решен. Любые отношения между ними сразу же прервутся, и инициатором станет Тэхен. Еще одна монета в копилку решений из категорий «проще». За последнюю неделю, когда оставался наедине с мыслями меньше времени, чем хотелось бы, Чонгук неоднократно раздумывал над тем, насколько легко было бы поступить так — переложить ответственность, сбросить груз долга и, возможно, даже получить помощь, которая, если честным до конца оставаться, ему сейчас необходима. Но с каждым прикинутым вариантом лишь сильнее убеждался в том, что, как ни крути, эта жалкая пара слов несет в себе много риска. Гораздо больше, чем Чонгук готов себе позволить. У него нет гарантий на то, что Тэхен займет его сторону — ни одной, даже если смело помечтать. Чонгук не может бросить все фишки на то, что младший Ким, узнав все заранее, не предупредит Кима-старшего и не похерит многолетнюю операцию. Потому что при таком раскладе единственным, кто проиграет все, станет именно Чонгук. Если бы ситуация была завязана исключительно на родственничке Тэхена, возможно, иной выбор затесался бы в категорию «реальных», но так уж вышло неприятно, что обстоятельства сложились сильно хуже. Дилеммы интересная вещь. Они окружают нас каждый день: белая или черная футболка, тост или яйца на завтрак, поспать подольше или совершить глупость, протусив всю ночь перед работой. Такая обыденная штука, постоянно прокачивающая навык оценки приятности цели и тех последствий, которые ты готов ради нее понести. Но некоторые из них… Чонгук предпочел бы каждую минуту мучиться выбором в чем-то простом вроде того, чай или кофе налить в кружку. Он никогда не хотел метаться между раскрошенным сердцем Тэхена и собственной семьей. Еще меньше — задаваться вопросом о том, стоит ли сваливать на мужчину, внезапно ставшего близким, груз морального выбора, который Чонгук прекрасно представляет, ведь сам носит такой уже несколько лет. И это еще не самые сложные решения из списка тех, что он принимает каждую гребаную минуту каждого чертового дня. Сейчас ему приходится сделать это вновь — окончательно убедить себя, что грядущую войну лучше вести в одиночку. Так куда безопаснее. — Время неподходящее, — но отвечая, он все же говорит часть правды, потому что врать больше необходимого не хочет. Не теперь. Тэхен брови заламывает, выдерживает контакт глаза в глаза лишь пару секунд, прежде чем отвернуться первым. Он вздыхает едва слышно и головой покачивает, продолжая кончиками пальцев оглаживать то, что останется шрамом пожизненно на бедре. — Или неподходящий человек, — выдает он полушепотом. Чонгук усмехается. — Поразительное умение факты переворачивать, — говорит он вкрадчиво, совсем не удивленный. Он все еще считает, что вся самоуверенность Тэхена только мастерская иллюзия, маскирующая до полусмерти избитое эго, потому и рвение перетянуть ответственность на мнимую «неидеальность» самого себя — ожидаема. Ладонь Тэхена замирает на мгновение, прежде чем опуститься на пол, проскользнув по бедру. — Отмазки типа «время неподходящее» — полная херня, — произносит он чуть грубее, и желание защититься через знакомое — оно тоже как по часам. — Их всегда используют, чтобы не обидеть. Это почти как «дело не в тебе, дело во мне» и бла-бла. — Не в этот раз, — Чонгук позже обязательно укорит себя за чрезмерную откровенность, но сейчас он цепляет подбородок Тэхена, чтобы лицом к себе повернуть и, установив зрительный контакт, отчеканить, выделяя каждое важное слово акцентом: — Я никогда не обещаю того, что не смогу выполнить наверняка. Причина исключительно в этом. Он видит, как в чужих расширенных зрачках вновь заводится горнило ожившей надежды, и его пугает то, насколько Тэхен эмоциями ослеплен — он слышит только хорошее, напрочь игнорируя все неудобное. — Когда будет то время? — шепчет тот, не теряя рвения к конкретике. — Когда за стенами этой квартиры станет на одного конченого ублюдка меньше? — Чонгук подразумевает вовсе не Двойку, ведь пусть Киен и угроза огромного масштаба, не он станет точкой отсчета. Чонгук жалеет об откровенности тут же, потому что Тэхену хватает пары секунд, чтобы, нахмурившись, догадаться о чужой мотивации для грубых слов. И пусть эта мотивация — лишь верхушка айсберга, все же… …не стоило. — Всех конченых ублюдков не устранить, — говорит Тэхен скептически. — Знаю, — вздыхает Чонгук, кончиками пальцев проводя по чужой гладковыбритой коже вниз, прежде чем отпустить и отклониться. Чтобы пойти уже до конца в очередной ошибке, веки пораженно опустив: — Но мне мешает только один. Два. Три, если считать Марка, но это уже семантика. В контексте их с Тэхеном связи определяющий действительно единственный человек. Тэхен не догадывается, что ключевой среди всех ублюдков мира — его собственный отец, оттого и в тоне сквозит много надежды: — И что будет тогда? Чонгук боится фантазировать о холоде, который заморозит голосовые связки Тэхена в тот момент, когда он поймет. — Не знаю, — честно отвечает, потому что это единственная истина, ясная наверняка. Ведь… увы, но через жалкий месяц, когда придет то время, решение останется не за ним. — Поживем — увидим? — предлагает он, пусть и ненавидит формулировки типа «посмотрим», но только это водится в арсенале подходящих реплик. Он хотел бы дать Тэхену больше — честное слово, всей душой. Но у него ничего нет. Совсем. Он пуст. Раздавлен. Не осыпается трухой на пол только потому, что у него есть незавершенное дело. Что будет, когда достигнет цели, Чонгук боится даже предполагать. Он понятия не имеет, как долго придется себя после по частям собирать. На холодильнике раздается спасительный писк, и, натянуто улыбнувшись, Чонгук ведет подбородком влево, указывая на часы, отбившие конец свободных минут. Он смотрит в чужие глаза, в которых вновь углями веры тлеет тепло, и шепчет: — Тебе пора на работу. Тэхен со стоном голову опускает, упираясь лбом в чужое колено чуть ниже затянувшейся раны, и бормочет: — Не хочу. — Иногда наши желания значат слишком мало, — мягко говорит Чонгук, едва успев себя остановить оттого, чтобы пальцами не зарыться в мягкие, чуть вьющиеся волосы. Вот уж точно будет лишним. — Поганая взрослая жизнь, да? — спрашивает Тэхен риторически, и черт, как же стремно слышать подобное от того, чье детство было хуже некуда. Когда он соскребает себя с пола и направляется к выходу из квартиры, Чонгук отворачивается к окну, не в силах смотреть ему в спину. Он губу прикусывает и морщится, стараясь не думать о том, что этот раз — далеко не последний. В конце их истории все сложится точно так же. Люди уходят. Это нормально. Даже если кажется, что вы идеально совместимы, вам все равно может быть просто не по пути: разные цели, приоритеты. Ожидания, точки зрения, то, сколько усилий вы ради кого-то готовы приложить. Непримиримые противоречия, обиды, которые не преодолеть, и ошибки, что становятся краеугольным камнем конфликтов, для чьих решений нет ни одного подходящего варианта. Так случается. Это жизнь. Но как же жаль, что такое простое понимание все еще не делает чей-то уход простым.

* * *

Прежде чем остановиться у ворот КПП следственного изолятора в Уиванге, Тэхен повыше натягивает черную маску, скрывающую нижнюю часть лица. На нем строгий официальный костюм, который в обычной жизни он надевает только в тех ситуациях, когда вот вообще не отмазаться, а волосы глухо зализаны назад в несвойственной ему манере. Пусть камеры по договоренности по маршруту должны попеременно вырубаться, оставаясь на экранах зацикленной картинкой записи, все же неоправданный риск — удел идиотов. Тэхен опускает тонированное стекло с водительской стороны и протягивает высунувшемуся из будки охраннику лет сорока пяти фальшивое юридическое удостоверение. Шевеля несуразными усами, сотрудник изолятора, вряд ли имеющий что-то общее с теми, кто организовал ночное проникновение, проверяет данные на пластиковой карте. Удостоверившись в том, что печати соответствуют образцу, а в журнале есть отметка об утвержденном начальством визите, он жмет массивную красную кнопку на панели. С металлическим скрежетом и соответствующим звуковым сигналом стальная решетчатая ограда перед арендованной за наличку серебристой тачкой отъезжает. Тэхен забирает «документы», не подавая голоса — пусть он хорошо заплатил и те люди, кто банкноты на лапу взял, проверены временем, все же его тон слишком уж запоминающийся, чтобы дать его услышать посторонним, не вызывающим никакого доверия. Он медленно проезжает на территорию и петляет по узкому асфальту, приближаясь к высокому зданию следственного изолятора, предназначенного для содержания перед первыми заседаниями суда. Выбираясь на улицу, он низко опускает голову, чтобы в случае чего не попасть в объективы уличных камер. Прихватив дипломат с заднего сиденья, он хлопает дверью автомобиля марки стабильного среднего класса — выбранного из соображений того, что адвокаты неплохо зарабатывают. Встряхнувшись, Тэхен вальяжно идет к главному входу, прислушиваясь к шелесту гравия под начищенными до блеска ботинками, и щурится от яркости прожекторов. Чуть поодаль расхаживает охрана с винтовками наперевес, но они не обращают на посетителя никакого внимания — ночные визиты представителей защиты не так уж и редки, ведь экстренные ситуации в таких местах что-то из обыденности. Когда он проходит через раздвигающиеся стеклянные двери, его уже встречают. Мужчина, который руку ему протягивает, Тэхену знаком еще со времен работы в Пусане, когда он самолично с несколькими сотрудниками боевого отдела сопровождал в этот изолятор заключенных из высшей ветки власти, пойманных на сексуализированном насилии, — на самом деле слитых политиками со следующей ступени иерархии, если знать детали. Тэхен отвечает на приветствие, пожимая чужую ладонь, однако продолжает сохранять молчание. Парниша из охранников, проверяющий дипломат Тэхена на запрещенку, выглядит откровенно паникующим — руки трясутся, волосы липнут к влажным вискам, пальцы цепляются за ворот форменной рубашки, чтобы давление на горле ослабить. Скорее всего, он впервые вовлечен в тайные дела, которые на постоянной основе проворачиваются на всех уровнях правоохранительных органов, оттого и лишнее внимание привлекает непрофессионально. Но лишь до тех пор, пока ему на плечо не опускается тяжелая кисть его начальника — того, кто в теме уже довольно долго и знает точно, что вряд ли от закона прилетит, если вести себя адекватно. Прежде чем позволить пройти за ограждения на пороге здания, у Тэхена забирают ключи, перьевую ручку из дипломата и зажигалку, вручая взамен пыльный коробок спичек, и он на комичность подобных мер безопасности тихо цыкает — так себе приспособления, чтобы вскрыть преступнику сонную артерию или собрать бомбу в отведенные ему на приватный разговор двадцать минут. Его сопровождает по длинным коридорам тот же паникующий парень, то и дело лоб потеющий утирая, и с одной стороны Тэхена это даже забавляет, а с другой ощущается очень уместным, ведь кто-то посмелее мог бы попытаться разговор завести, а ему языком чесать вот вообще не хочется. Когда они доходят до комнат свидания с адвокатами, перед ним молча дверь открывают. Он благодарно кивает и оказывается в тесной стальной комнатушке три на три; створка за ним со скрежетом захлопывается, раздается писк запершегося электронного замка. Воцаряется глухая тишина — такая гробовая, какая бывает разве что в могиле, когда над тобой два метра рыхлой земли. Тэхен снимает маску и вдыхает полной грудью. Усаживаясь, он прислушивается к скрипу с виду хлипкого пластикового стула и откидывается на спинку. Пустой дипломат, в котором лишь фиктивные документы, не содержащие и единой строчки важной информации, хлестко ударяется о металлический стол. В ожидании Тэхен осматривается: стены бледно-серые, тоску нагоняющие; на потолке гудят, то и дело сбивчиво мерцая, ярко-белые длинные лампы; в помещении спертый воздух, несмотря на вентиляцию, или, быть может, это просто давление узкого пространства из-за отсутствия хотя бы крохотного окна. Он перепроверяет наличие камер по углам тесной «клетки», но на тех нет даже намека, ведь всеми законами запрещено наблюдать за встречей заключенного и адвоката. Шикарное поле для коррупционных схем. Тэхен ежится из-за мурашек, по плечам бегущих, вопреки тому, что строгий пиджак теплый, да и вокруг не то чтобы прохладно. Ему нередко до сего дня приходилось бывать в подобных местах, не один десяток раз он прогуливался и среди решетчатых стерильных камер. Однако тогда он всегда был представителем закона. Сейчас он тот, кто, если вскроется его ночное «путешествие», может разделить с Минхеком соседнюю камеру. Получится даже иронично. Для какого-нибудь незаинтересованного наблюдателя. Минхека приводят довольно быстро — Тэхен успевает досчитать про себя всего до трехсот. Мужчина вваливается в комнату из другой двери, за ним следует охранник, контролируя каждый шаг. По барабанным перепонкам сильно бьет звоном цепи, скрепляющей кандалы на запястьях заключенного, когда тот, различив в чертах посетителя отличные от его адвоката, на месте замирает. Не ожидал. Ему быстро дают «пинка»: сотрудник изолятора подталкивает Минхека в спину, на плечо ему сильно давит, заставляя сесть. Цепь пристегивают к специальному металлическому поручню в столе замком, и охранник удаляется, оставляя мужчин наедине. — Здравствуй, Хеки, — впервые за много часов подает голос Тэхен и кашляет в ладонь, прочищая горло. Он с нескрываемым и отчасти садистским удовольствием изучает облик неприятеля, фиксируя отличия от привычного образа, на которые не понадобилось так уж много времени. Лицо осунулось, отросшая щетина накинула сразу с десяток лет. Светло-серые форменные тряпки, выдаваемые каждому заключенному в день прибытия, смотрятся на хорошем телосложении несуразно, утаивая все достоинства, коими Минхек никогда не брезговал хвастаться. Тэхен кривит губы в ухмылке, считывая номер, наклеенный биркой справа на груди костюма — очень сдержанного, унифицированного, идентичного для всех «пленников». — Какой для тебя удар, наверное, — тянет он ласково, выуживая из кармана брюк пачку сигарет. — Ни одной возможности выделиться в толпе. Минхек быстро цепляет на себя маску издевательского презрения — годы существования в среде высшего света дают о себе знать первоклассными навыками. Он откидывается на спинку стула расслабленно, игнорируя звон цепей, и с хищной ухмылкой произносит немного скрипуче, как если бы за недели в клетке успел с пару раз простыть: — Рад видеть, Тэ. — Очень сомневаюсь. Тэхен хмыкает, выуживая сигарету, и отбрасывает измятую пачку на стол, не предлагая Минхеку присоединиться, несмотря на то, каким голодным взглядом тот следит за его пальцами — похоже, отсутствие излишеств в тюрьме его прилично задевает. Зажав фильтр в уголке рта, Тэхен продолжает: — Знал бы ты, как дешево тебя продали. Он очень красноречиво дает понять о том, что их точно не прослушивают и тем более не записывают, прежде чем, похлопав себя по карманам, достать пошарпанный коробок. Выудив одну из последних трех спичек, он чиркает ею по красному фосфору и, подкуривая, морщится от мерзкого аромата серы. Он трясет ладонью, туша огонек, и вновь кривится, когда язык вяжет характерным кисловатым привкусом вместе с едким — жженого табака. Выдыхая дым, Тэхен продолжает: — Ты на завтрак больше тратишь, чем они с меня взяли, — он притворно осекается, рот округлив. — Ой, прости. Тратил. Он приторно улыбается, наслаждаясь бешенством, что воронками скручивается во взгляде напротив — разъяренно прищуренном. Откинувшись вальяжно на спинку пластикового стула, Тэхен одной рукой себя обнимает, чтобы, уперевшись в предплечье локтем другой, манерно затянуться, подмигнув. И наверное, наслаждаться плачевным положением мужчины, что некогда был ему другом, так себе. Вот только Тэхен смотрит на того, по чьей вине по телу Чонгука несколько мудаков рассыпали множество серьезнейших травм, и это вносит определенные коррективы в настроение. Скопировать на человеке напротив все до одного гематомы и шрамы, впечатанные в кожу Чона навечно, хочется до ужаса. — Тащишься от ощущения превосходства? — спрашивает Минхек риторически. Вперед подавшись, он тянется к сигаретам, однако размера цепи не хватает. Он бровь вскидывает, ожидая помощи похоже, но Тэхен демонстративно обхватывает губами фильтр, чтобы после на миг скрыть лицо мужчины напротив в облачке дыма. Закашлявшись, Минхек ладонями перед носом машет, прежде чем сипло уколоть: — Что с твоим чувством собственного достоинства, Тэ? — он все еще упорно держится за сарказм в голосе, однако кажется жалким, учитывая антураж. — Помнится, в школе именно ты твердил, что издеваться над слабыми — моветон. — С ним все в порядке. Как и двадцать лет назад, — отвечает Тэхен, специально упомянув срок их знакомства. Нет, не чтобы посетовать на ностальгию. Только чтобы намекнуть — он слишком хорошо бывшего одноклассника знает, нет никакого смысла юлить. Хотя, если честным быть, некий флер тоски по юношеским годам его все равно одолевает, даже если те были откровенно херовыми почти каждый час его тогдашней жизни. Они с Минхеком, как и с Миджу, впервые встретились, когда Тэхену исполнилось тринадцать. Он потерял сестру и мать, отец перевел его в другую школу, где никто не знал Сохи и легче было закосить под семью с одним наследником. И если забить на очевидные недостатки подросткового возраста, с этими людьми он временами даже веселился. Он обрел каких-никаких друзей — впервые с рождения в его окружении из детей на постоянке появился кто-то, кто не Сохи. Но не то чтобы Тэхен стал бы задумываться, предложи ему мироздание стереть Минхека и Миджу, вернув взамен Сохи. И ему не стыдно. Разве что перед подругой — самую малость. Тэхен все же снисходит до того, чтобы пододвинуть пачку ближе к Минхеку. Тот выуживает сигарету под внимательным взглядом, который фиксирует слабую дрожь ладоней, и застывает, когда звучит: — Ты вроде никогда особо не злоупотреблял, Хеки, — Тэхен делает еще одну затяжку, наблюдая за тем, как в чужих глазах проступает понимание; Минхек жмется к спинке стула сильнее, создавая впечатление легкой затравленности. — Вот уж не думал, что ты запустил все так, что тебя ломает. — А сам-то, — огрызается Минхек побитым псом. Тэхен медленно уводит ладонь к пепельнице, совершенно чистой и по виду отполированной до скрипа, и слегка стучит пальцем, стряхивая серую крошку с уголька, отчего поднимающийся вверх к вентиляции дым изгибается причудливыми узорами. — Я с девятнадцати лет абсолютно чист, — парирует Тэхен, совсем не хвастаясь. Просто озвучивая факты, идущие вразрез прошлому. В юношестве между ними была огромная разница: Минхек наркотой баловался, Тэхен же плотно сидел. И вот как интересно повернулась жизнь. Комментарий остается без ответа. Минхек под звяк звеньев цепи зажимает светлый, покрытый ванильной сладостью фильтр ртом и бровь изгибает, взглядом указывая на коробок спичек, до которого точно дотянуться не сможет; тот тут же швыряют в его сторону по столу так сильно, что мужчина едва успевает его перехватить. Первая спичка в дрожащих пальцах ломается, вторая — она же последняя — тоже. Тэхен не сдерживает хриплого смеха, прежде чем наклониться вперед. Он ощущает грудью холод металла, когда к нему приближается чужое лицо, чтобы прикурить от тлеющего уголька. Он легко выдерживает прищур Минхека, отстраняясь. — Зачем пожаловал? — выдохнув дым в потолок, любопытствует тот. Тэхен тянет паузу, поправляя рукав пиджака, который бесит его теснотой в плечах. И говорит, придав тону стальных оттенков: — Я знаю, что ты сделал. — Вот как, — выдает Минхек с ядовитой ухмылкой, вновь концентрируясь на бахвальстве. — Меня просветишь? Тэхен цокает языком несколько раз, стряхивая пепел. Он вперед подается, руки на столе складывая, и перестает ходить вокруг и около: — Я знаю, что это по твоей наводке избили Чонгука. Минхек брови вскидывает, кося под удивленного. Он руки широко расставляет, локти по спинке стула разводя, затягивается и закашливается, дымом подавившись. — Я даже не знаю, кто такой этот твой Чонгук, — говорит он скрипуче. Тэхен молча следит за тем, как он хочет шею почесать, но тормозит себя резко, делая вид, что собирался просто воротник оттянуть, чем допускает огромную ошибку, ведь еще больше внимания к жестам привлекает. Минхек зря забыл, что разговаривает он с глазу на глаз с полицейским, которого допросы вести прямо-таки натаскивали. Как и замечать самые частые жестовые проявления лжи. — Хеки, Хеки, — Тэхен головой покачивает, делая тон максимально мягким — как если бы ребенка отчитывал, а не взрослого мужчину, о чьей смерти задумывается уже несколько дней вовсе не гипотетически. Он откладывает дымящуюся сигарету в пепельницу, которую двигает на середину стола, и, подперев кулаком подбородок, улыбается. — Мне стоит напомнить, что тягаться со мной бессмысленно? — С тобой? — тон Минхека меняется, от души сочится сарказмом. Он тоже вперед наклоняется, чтобы пепел стряхнуть, но обратно не отодвигается, держась к лицу Тэхена так близко, что еще чуть и они носами столкнутся. — Или с деньгами твоего отца? Тэхен глаза сужает, ведь выпад застает врасплох. Минхек никогда раньше не вмешивал в их конфликт влиятельных родителей, потому что мериться членами более властных людей для обоих было чем-то из ряда вон, да и вроде как бессмысленно, ведь они оба получили ряд привилегий по праву рождения, а не добились их сами. Даже если после Минхек неплохо управлялся с теми компаниями, что ему по наследству достались, факты остаются фактами — он приложил слишком мало усилий к их созданию, чтобы считать себя по-настоящему успешным. А после Тэхен снова расплывается в довольной улыбке, догадываясь. — Он послал тебя на хер, да? — он посмеивается, цепляя сигарету и на спинку стула лопатками откидываясь. — Твой отец? Он от тебя окончательно отказался. Свободная рука так и тянется волосы растрепать, но, стоит под кончиками пальцев мерзкий гель для зализанной укладки ощутить, он сразу же ее отстраняет. Минхек на вопрос не ведется. Он утапливает окурок, который очень быстро до фильтра дотянул, в пепельнице, прежде чем, позиций не сдавая, продолжить бить по Тэхену: — Послал, — не отрицает. — Но у меня и без него хватает ресурсов на всякое, — его губы кривятся в такой жуткой ухмылке, что сомневаться в подтексте не приходится; Тэхен едва не ломает сигарету, не успев быстро эмоции загасить. — Что можешь ты без своего папочки, Тэ? — интересуется Минхек едко и по сторонам озирается. — Ты и сюда-то попал только благодаря его деньгам. В этом они тоже когда-то были похожи — в школе оба считали положение своих семей роскошью. Вот только Тэхен повзрослел и начал расценивать статус как потенциал. Минхек же из детства, похоже, так и вылез. Тэхен вновь устраивает молчаливую заминку, необходимую ему на еще порцию смертельного яда для легких. Он тщательно растирает уголек по стеклянному дну, задумчиво изучая черты мужчины напротив, в изгибе которых сквозь мнимое превосходство все же читается отчаяние — только если хорошо особенности мимики знать, а они все же вместе выросли. — Деньги всего лишь ресурс, Хеки, — Тэхен ногу на ногу закидывает. — Я пользуюсь возможностями отца, чтобы не тратить время на бытовые трудности, а использовать в полезной деятельности. В том числе для того, чтобы попасть сюда, — он обводит рукой комнату, а после стучит указательным пальцем по губам, удерживая улыбку превосходства. — Но я не считаю материальное положение чем-то особым. Если мои деньги резко кончатся, я легко к миру адаптируюсь. Можешь похвастаться тем же? — Это служба в полиции — полезная деятельность? — Минхек игнорирует последний выпад, цепляясь к промежуточной фразе, и не сдерживает смешка. — Ты в этом себя убеждаешь, чтобы забыть о своих убогих буднях? — По-твоему, лучше насиловать женщин? Так ты решил силой распорядиться?! — грубо рявкает Тэхен, моментом стирая иллюзию дружелюбия. — Сколько их было, Минхек? Что о них думает твоя мамочка? Минхек ожесточается, потому что задели то единственное, что для него действительно важно. Он руки на груди скрещивает, прежде чем тоже начать пальбу по местам, едва ли менее уязвимым: — Он ведь правда тебе нравится. Этот твой как его, — он пальцами щелкает, будто вспомнить не может. — Точно, Чонгук. Старший инспектор Чон Чонгук очень тебе нравится. Думаю, ты его даже любишь, — Минхек не спрашивает, он утверждает, не гнушаясь репликами продемонстрировать, насколько много о спутнике Тэхена на его дне рождения смог накопать. — Я уж, грешным делом, думал, что у тебя функция влюбленности в принципе атрофирована. Сколько тебя знаю, а ты ни разу ни за кем не бегал, — его лицо становится хитрющим до ужаса. — Ан нет. И твое время пришло. Костяшки зудят желанием пройтись по пафосной морде, но Тэхен держится. — Я прошу тебя по-хорошему, Хеки, — говорит он ледяным тоном. — Просто скажи мне, кому ты заплатил. Выдай мне исполнителей, и я обещаю, — он интонацией последнее слово выделяет, — на тебе это никак не отразится. Мы просто забудем твою ошибку. — Постой-постой, — Минхек смеется скрипуче. — Ты действительно считаешь, что можешь меня чем-то напугать? — брови вскидывает, будто и правда удивлен. — Посмотри на это, — он руки поднимает, отчего цепи на его запястьях переливчатым звоном заходятся. — Мне грозит пятнадцать лет, и меня никто вытаскивать не собирается, потому что наркотики и политика не должны пересекаться рядом с одной и той же фамилией, — последняя реплика звучит почти спокойно, но по контексту опять легко читается отчаяние. — Что еще ты можешь мне сделать? И вот тогда до Тэхена доходит, по какой причине Минхек поступил настолько радикально. — Твоя мать… — предполагает он то единственное, что способно Минхека так сильно раздавить. Тэхен знает наверняка, ведь мать в жизни любого ребенка, даже когда он уже вырос, фигура ключевая. Тем более когда любви этой женщины вовремя критически не хватило. Минхек тот еще ублюдок, всегда им был, но мать, несмотря на скверное к нему отношение, боготворил. И вот в этом они тоже чертовски похожи. С Минхека слетают последние остатки напускного. Его плечи опускаются, оттенок лица бледнеет сильнее, уходя в землистый. Он вздыхает тяжело, губу недолго жует и взгляд поднимает откровенно побитый — таким брошенные щенки смотрят, прося не добивать их палкой. — Я ей больше не сын, Тэхен, — произносит полушепотом так жалобно, словно нашел единственного в мире человека, которому можно поплакаться и тот поймет. И быть может, это сработало бы — Тэхен пусть и мудак, он все еще не чудовище и вполне решился бы на поддержку, чтобы хотя бы себе сей факт доказать. Но есть поправка — речь идет о Чонгуке, которого убили бы, не улыбнись в страшную ночь старшему инспектору удача. И вот тут Тэхен уже не уверен, что не хочет стать в глазах хотя бы одного конченого ублюдка откровенным монстром. Двух, если считать еще того, кто между ним и Чонгуком, по словам последнего, стоит. — Скажи мне, кого ты купил, — вновь пытается Тэхен. Лучшего момента для того, чтобы врасплох застать, уже не случится. Да и времени осталось не так уж много — количество отведенных минут строго оговорено во избежание проблем. И ситуация двоякая: сломленный Минхек может как сдаться, так и воспарить. К сожалению, Тэхену все еще слишком редко везет, чтобы в этот раз расклад судьбы вышел ему на руку. — Я мало что могу сделать против тебя, чертов золотой мальчик с безупречной репутацией, — Минхек перестает напитывать тон как отчаянными нотками, так и саркастичными — по голосу он уже будто бы мертв. — Мне всегда казалось, что у тебя нет слабых мест. Господи боже, тебе даже на Миджу насрать, — последнее он произносит, руками всплескивая. А после вновь криво улыбается, бровями играя. — Но ты очень удобно показал его мне. Вовремя. — Минхек… — Они не остановятся, пока не добьют, — отрезает упомянутый резко. Он вперед подается все под тот же звон цепей и произносит предвкушающе: — Надеюсь, в следующий раз, когда он попадется моим ребятам, они все же заставят его умолять. Тэхен смотрит в глаза человеку, которому больше нечего терять, и ясно понимает — деньги, время и нервы, потраченные, чтобы проникнуть в следственный изолятор, ушли впустую. Минхека невозможно убедить, его нечем шантажировать или пугать. Тот, кто утратил абсолютно все, как дикое животное в капкане — такие люди идут до последнего, рушат миры и оставляют после себя то же пепелище, что носят внутри. С такими работает единственный выход, до которого Тэхен никогда не хотел опускаться. Он мог о нем размышлять, фантазировать во всех подробностях. Но вряд ли добровольно когда-то решился в реальность воплотить. До сего момента — когда осознал, что иначе никак. — Не обижайся, Тэ, — добивает Минхек, явно думая, что ставит шах и мат финальными фразами. — Мне нужен стимул, чтобы пережить эти пятнадцать лет и не свихнуться. Вот только совсем не понимает, что делает это собственным фигурам. Тэхен не отвечает. Молча поднимается, лацканы пиджака одергивает, в последний раз смотря когда-то близкому человеку в глаза. И, когда ему подмигивают ехидно, он просто разочарованно головой качает. Даже если они давно не приятели, прощаться пусть и со скверным, но все же прошлым отвратно. Тэхен хочет уйти по-английски, но у выхода все же тормозит, едва заведя кулак, чтобы постучать и дать понять охране снаружи, что закончил. В груди поднимается что-то темное, едкое, ядом в слюне копящееся. Он поворачивает лицо боком к все еще сидящему за столом заключенному и произносит шипяще, надеясь, что Минхек достаточно внимательно слушает: — На последнем вздохе вспомни о том, что я просил решить все по-хорошему. Минхек смеется — скрипуче, истерически, так, как стоит не в обычном кабинете для беседы с адвокатом, а в такой же крохотной комнатушке, но обшитой не сталью, а мягким поролоном. Тэхен задумывается о том, что его старому приятелю такими темпами до ежедневных доз галоперидола осталось не так уж долго. — Когда будешь выть на похоронах близкого человека, не забудь вспомнить, что сам виноват, — звучит многообещающее. Тэхен покидает следственный изолятор будто бы в бреду. Мимо него проходит повторная проверка, прощание охранников, звук движка и металлическая ограда на выезде. На первом перекрестке он поворачивает не в сторону Сеула, а в противоположную, мысленно прикидывая маршрут до места, где оказаться сейчас хочется чертовски. Он открывает оба окна до середины, впуская в салон сквозняк, и топит педаль газа в пол, заставляя стрелку спидометра подскочить до двухсот пятидесяти в секунды. И путь в двадцать минут пропускает мимо себя — тоже. Проехав по трассе, через пролесок и по газону, Тэхен тормозит машину, глушит мотор, выходит на улицу и медленно идет к кованым решеткам, за которым открывается вид на ночной Сеул. Он не замечает, как брюки ниже колен покрываются влагой из-за мокрой после дождя травы, и, приблизившись к обрыву, усаживается на ограждении точно так, как много недель назад — только теперь он один и кричать ему совсем не хочется. Сигарета, разделенная на двоих, тоже не тревожит — ни слизистую едким дымом, ни душу близостью. Тэхен размеренно дышит, ослабляя галстук, ощущающийся затянувшейся петлей. Скомкав, он прячет удавку в карман и смотрит в небо, хапая отсыревший воздух открытым ртом. Так странно. Держать видимость спокойствия при Минхеке, когда единственное, о чем мечтаешь — это прострелить ему лоб четко меж бровей, оказалось сложно. Чрезвычайно сложно, если совсем уж начистоту. Но стоило выйти за пределы изолятора и раствориться в ночи, оставив за спиной неприятный разговор, и нервы успокоились. Тэхен, кажется, еще никогда не ощущал так явно хладнокровие в своих венах. Он много лет считал, что его очень сложно вывести из равновесия, но оказалось, что в его жизни просто не было достойных причин. Стоило причине появиться, и вот они — и руки, в предвкушении подрагивающие, и желание мир с ног на голову перевернуть. И рушащиеся на глазах принципы, которые, когда ты влюбляешься, внезапно оказываются не прочнее карточного домика: вытащи одну из нижнего ряда и все валится рубашками вверх. Он достает телефон. Смотрит на него без доли враждебности, на которую рассчитывал, точно зная, что после отвращение к себе по пятам будет следовать, подобно самым диким адским гончим. Однако ему ровно — полчаса в дороге с открытыми окнами проветрили голову, помогая принять решение без сомнений. Тэхен снимает блокировку экрана и находит в списке контактов нужный номер, продолжая размеренно дышать. Он будет жалеть — уверен стопроцентно. Вероятно, после того, как ступор спадет, его догонит осознание. Однако сейчас, когда собирается нажать на круглую зеленую кнопку, он верит, что поступает правильно. Тэхен тормозит только для того, чтобы обдумать мысль, которая сейчас кажется ему занятной, а после обязательно поднимет ледяные мурашки вдоль позвоночника: как отнесся бы Чонгук, если бы с ним посоветовались по поводу принятого решения? Он хмыкает. Оставляет ненадолго телефон без внимания, устремляя взор к городу, за светящимися огнями которого прячется черный горизонт. Чонгук бы не одобрил. Что бы старший инспектор ни заливал о том, что в ближайшем будущем планирует расправиться с Двойкой, Тэхен четко понимает, что его напарник не убийца — не после того, как рассказывал о том, как тяжело переживал случайную смерть много лет назад. Чонгук может сколько угодно напускать на себя жуткую ауру, но он точно хороший человек. С рядом оговорок, конечно, у каждого есть недостатки, но все же он, пусть и по странному, справедлив, а еще совсем не жесток. Ведь жестокий человек никогда не скажет, что насилие не несет в себе практической пользы. Тэхен же хорошим себя никогда не считал и сейчас в этом окончательно убеждается. Он мелочный, мстительный и злой. Он любит насилие, потому что им проще всего добиться желаемого. А еще он чрезвычайно одинок и до абсурда эгоистичен. Настолько, что, найдя в их мире, насквозь провонявшем падалью, тусклый луч чего-то хорошего, ничем не побрезгует пожертвовать, лишь бы это хорошее сохранить. Даже если тот, кого отчаянно хочется к рукам прибрать, в ладони никак не дается — плевать. С этим можно смириться, если важный образ не в могиле, а ходит где-то рядом, дышит и улыбается. Пусть натянуто. Пусть с постоянно дышащей Смертью в загривок. Пусть со срывающимися с губ горькими словами о том, что время неподходящее. Зато живой. Тэхен не сдерживает тоскливой усмешки. Он никогда не стремился к тому, чтобы скопировать родителей в их худших пороках. Более того, ему все годы до казалось, что он прикладывает достаточно усилий, чтобы отличаться кардинально. Однако выходит так, что генетика сыграла в рулетку, и в чашу Тэхена привалило поганых качеств и от матери, и от отца. Но и на сей факт в эту секунду тоже — плевать. Сделав глубокий вдох, Тэхен снимает блокировку с экрана телефона и нажимает зеленую кнопку звонка. А после нескольких длинных гудков слышит голос, практически не отличный от собственного, и примиряется с тем, что, если так получится избавиться хотя бы от одной серьезной причины, способной раскрошить его душу в пыль, это стоит компромиссов с отцом. — Я согласен сохранить ключ у себя, — выпаливает он вместо приветствия то, что делит жизнь на до и после в момент. Пусть Инсон особо не спрашивал о его желаниях, когда швырнул в него способ доступа к деньгам, о количестве которых Тэхен даже задуматься боится, озвученное вслух смирение меняет ход игры. Раньше, пусть он и знал о делах отца, он никогда не был к ним причастен никоим образом, так что, если бы под Инсоном начал разгораться костер правосудия, Тэхен пострадал бы слегка. Так он еще и совесть сохранял относительно чистой, убедив себя, что его чужие проступки никак не касаются. Сейчас Тэхен добровольно берет ответственность за счет, где хранятся все вырученные от работорговли деньги, и это уже полноценное соучастие. Позже он обязательно себя за это сожрет. Но пока… — Что ты за это хочешь? — сразу же спрашивает Инсон, даже на секунду не допустив, что сын мог смягчиться просто так. Тэхен делает глубокий вдох. Протяжно выдыхает. И произносит в микрофон то условие, ради которого готов сейчас практически на все. Потому что жизнь Чонгука стоит многого. Она уж точно окупает малость замаранные руки.

* * *

Возвращение на работу, вопреки тому, что каждый день приходится носиться галопом похлеще табуна белок на трассе колеса, ощущается Чонгуком глотком свежего воздуха. Пока вновь не ступил на порог родного бюро, где провел, по ощущениям, почти всю жизнь, он не до конца понимал, как сильно соскучился по постоянному хаосу. Отдыхать — оно, конечно, классно. Даже если все, что чувствуешь, — вспышки боли в разных участках тела от каждого смелого движения. Но погрузиться с головой в перипетии неразгаданных тайн — вот что можно назвать настоящей жизнью. Никаких тебе сложных мыслей о бытие, постоянной рефлексии, самобичевания. Только цель и план по ее достижению. Первые рабочие смены проходят быстро и как в тумане. Они с Тэхеном носятся по всему зданию, подгадывают ситуации так, чтобы поблизости оказался кто-то из отдела, и роняют реплики будто бы случайно. Чимин и «Не думаешь, что его просто могли поймать на взятке, например, и шантажировать?». Джихен и «Может, дело в деньгах, а не идеологии? Я бы и сам продался, если бы мне, например, кошака нечем было кормить». Юнги и «Каждого можно притянуть за что-нибудь. У всех есть уязвимое место, его нужно только вычислить». Намджун и «Вот будь у тебя дети, ты бы ради их защиты не пошел бы на все?». И еще десятки подобных фраз. О сомнении в мотивации. О возможности выкарабкаться и из худшей ситуации. О путях отхода через признание, если совсем прижмет. Они с Тэхеном каждый вечер в одной из квартир обсуждали досконально все, что и кому скажут, где попытаются перехватить, какую эмоцию будут юзать. И вот пришло время финального штриха, призванного стать катализатором для необдуманного поступка, по которому можно будет практически стопроцентно утверждать, что они предателя вычислили. Чонгук сидит за своим столом и лениво листает ленту последних сводок, оценивая, что происходит в городе и не засветился ли где Киен с больными идеями наперевес. Свободной рукой он черкает остроугольные фигуры на помятом листе старого отчета, то и дело хмурясь, когда взгляд цепляется за жуткие фрагменты очередной пережитой обществом ночи — что ни делай, человек навсегда останется худшим чудовищем в мире. Очередную новость о жестоком групповом убийстве он сначала оставляет без внимания, но спустя секунду возвращается, губу у свежепроколотого пирсинга прикусив и тут же зашипев от искры боли. Он рассматривает фотографии, а после по тексту пробегается быстро и буквально ощущает, как холодный пот копится капельками под футболкой. На снимке различима татуировка на кисти мертвого мужчины — того уебка, которого Чонгук из напавших на него запомнил лучше всего, ведь только у него был нож и только ему эту самую татуированную руку сломали так сильно, что кость продрала кожу. Гипс свеженький вон тоже можно рассмотреть, правда, если напрячься, ведь белый бинт полностью покрыт алыми пятнами. «Перестрелка двух банд закончилась смертью шести человек» — гласит заключение экспертов в полицейской сети. Чонгук допускает, что совпадения в мире, как концепт, вполне существуют. Однако в вот такие, произошедшие настолько вовремя, ему верится слабо. Из не самых хороших мыслей выдирает хлопок двери, и Чонгук, резко голову взметнув, в реальную жизнь снова включается. Он следит за приближающимся Тэхеном, несущим оговоренную папку, и попутно сворачивает новость, утаивая от лишних глаз. И никак не может выкинуть из головы вопрос: А что, если?.. Тэхен подходит близко, над столом Чонгука склоняется, припав на локоть, и, похоже обнаружив в лице напарника странности, говорит совсем не то, на чем они заранее условились: — Ты нормально себя чувствуешь? — он шепчет крайне тихо, но даже так в словах различимо беспокойство. — По сценарию говорить «не, не слышал»? — выдает Чонгук, едва губы размыкая, и брови вздергивает, взглядом на «документы» указывая — симулирует интерес для наблюдателя. — Юнги далеко, — отмахивается Тэхен, двигая светло-желтую папку по столу ближе к напарнику. И да, Юнги действительно далеко — следит из другого угла, притворяясь, что отчет за квартал на предмет ошибок в качестве помощи Намджуну штудирует. Но это все еще не делает риск чем-то уместным. В конце концов, Мин неплохо читает по губам и быстро догоняет контексты с белыми пятнами. Чонгук имитирует крайнюю степень охуевания, перелистывая страницы, косвенно намекающие на условия, подготовленные для второй крысы, что якобы совсем недавно сдалась — о чем они еще утром проронили пару слов, зная, что Чимин находится за углом. А потом делает то, что еще никогда в этом кабинете в его исполнении не происходило, — убирает папку в верхний ящик стола и проворачивает в нем ключ, который впервые использует. Металлический хруст Юнги точно улавливает, пусть и вида не подает. И теперь им остается только ждать, попадет ли кто-то в расставленные ловушки. Чонгук натужно кивает, ожидая, что Тэхен скоренько отчалит. Но «действовать по сценарию» сегодня в меню все же не предусмотрено. — Я вопрос тебе задал, — с нажимом говорит Тэхен. Чонгуку очень хочется глаза закатить, сдержаться стоит ему всех имеющихся сил. — Я потрясающе себя чувствую, — отвечает он едко. И это даже не лукавство — физически он действительно ощущает, что практически восстановился. Тэхен еще ненадолго задерживается, сканирует пристально черты, будто найти намеки на ложь пытается, но все же сдается. Кивнув, он отстраняется и уходит к своему столу. А Чонгук вновь погружается в изучение недавней стычки между бандами. Он читает текст заключений внимательно, прокручивая в голове возможность причастности к этому Киена, но у него никак не выходит просчитать вероятности. Момент его избиения Двойка точно не видел, ведь вряд ли тогда с имеющейся идеей-фикс остался бы сторонним наблюдателем, а иначе идентифицировать злоумышленников, даже если как-то смог узнать о самом факте нападения, мог вряд ли. Чонгук никому не рассказывал. Наверняка знал лишь он и Сокджин — и то только предположения о принадлежности к какой-то мелкой ОПГ. Вероятно, догадался еще и Тэхен, но лишь о причастности Минхека — на что Чонгуку намекнули в тот момент, когда кулаком месили лицо. И орудие убийства. Пистолет. Совсем не почерк Киена. От раздумий Чонгука снова отвлекают, и в этот раз на их порог заявляется эффектная Джису на пару с мужем, который, обменявшись с присутствующими рукопожатиями, отправляется к Намджуну в кабинет — порешать по закрытию дела о клевете, наверное. В этот же момент приходит Чимин с несколькими коробками заваренного рамена и уводит Юнги и — внезапно — Тэхена к окну на совместный «походный» обед. Джису же выбирает для поболтать Чонгука. Пока она подходит, он закрывает новостные сводки и поднимается, чтобы должно женщину поприветствовать. — Привет, красавчик, — здоровается Джису вроде как очень доброжелательно, но Чонгук знает ее достаточно много лет, чтобы различить за бравадой истину. — Джису, — отвечает он ласковой улыбкой и, позволив себя обнять, щеку подставляет, чтобы женщина «нарисовала» губами след — лишь фантомный, помаду она, пусть и яркую, всегда предпочитает крайне стойкую. — Что-то случилось? Чонгук даже не пытается утаить, что чужое настроение для него тайной не стало. Он смотрит в карие глаза Джису внимательно, проскальзывая ладонью по ее пояснице нежно, пока отстраняется. — Да вроде нет, — жмет плечами та и губу остервенело покусывает, опираясь бедрами о стол Чонгука, пока он руки на груди скрещивает, застывая напротив и коленом уткнувшись в стул. — Но знаешь такое дурацкое состояние, когда все вроде хорошо, но в груди… — она трет блузку на уровне солнечного сплетения, нос аккуратный морща, а потом волосы поправляет, за спину их откидывая. — Всегда обидно, когда тратишь год, чтобы пшик получить. Чонгук гонит от себя моментально возникшие предположения и, стараясь удержать в чертах максимальный налет равнодушия, уточняет: — Не поделишься? — Да нечем, — Джису головой покачивает, расстроенно вздыхая. — Просто понимаешь, я копала под Ли больше года. Через себя переступила, когда работающий с Пауком скот увел у меня дело. А Ли что сделал? — она руками всплескивает, последнее предложение произнеся возмущенно. — Повесился в камере? За ребрами стремительно холодеет — будто кто-то взял, со спины подошел и, кожу насквозь проткнув, внутрь жидкого азота накачал. Вот в такие совпадения Чонгук не верит точно. — Тот самый Ли? — сипло спрашивает он и прокашливается. — Одноклассник твоего напарничка, да, — Джису кивает в ту сторону, где болтающий с Чимином и Юнги у окна Тэхен рамен палочками перемешивает, довольствуясь скудным обедом «на ногах». — Кстати, так и не поняла, как ты с ним сошелся. Он совсем не похож на честного полицейского. — Не ты ли говорила никогда не оценивать человека по одежке? — иронично спрашивает Чонгук, все же совладав с эмоциями и уверенно маскируя все внутри саркастичной ухмылкой. — Помнится, когда мы познакомились, ты тоже не особо тянула на крутого прокурора. — А сам-то? — парирует Джису, и на ее губах играет ностальгическая улыбка. Она рукой тянется, чтобы с его лба смахнуть волны отросших волос, прежде чем мягко спросить: — Вот время было, да? Чонгук кивает. Деньки были действительно классные. Чонгуку четырнадцать, Джису — всего двадцать с небольшим, она тогда вела одно из первых дел и выглядела неоперившимся птенцом с сожженными плохой краской волосами и обгрызенными от волнения ногтями. Они пересеклись на пороге бюро, когда еще совсем юный мальчик принес отцу обед, а молоденькая девушка пришла знакомиться с полицейскими, причастными к расследованию ее наставника. Чонгук тогда на ее громкое «Я — прокурор» рассмеялся, за что сразу же огреб оплеуху и поучение, запомнившееся на всю жизнь. В следующий раз они встретились через десять лет, когда он уже заступил на службу, едва выбравшись из-за лекционных парт и кабинетов отработки учебных допросов, а Джису успела обзавестись нехилой такой репутацией вкупе с очень эффектной ухоженной внешностью. Тогда они и подружились. И видит бог, не будь Чонгук уже тогда до чертиков влюблен, его бы снова разница в возрасте не смутила, потому что Джису по-настоящему классный человек. Но у судьбы свои планы на перо, выводящее события человеческих жизней. И сейчас эта саркастичная злодейка столкнула Чонгука — по документам борца за справедливость — с тем, кто из-за него, кажется, убил человека. А что делать с этой информацией, почему-то объяснять совсем не собирается. — Джису, — зовет он напоследок, когда они с женщиной успевают вспомнить пару смешных ситуаций из прошлого и уже собираются прощаться. Упомянутая брови, под острую арку выщипанные, вскидывает, и к нему наклоняется, когда ее пальцем татуированным манят: — Ли не оставил записки? — спрашивает Чонгук шепотом, пристально смотря в суженые глаза. В ответ ему головой молчаливо качают. — Точно уверены, что самоубийство? — Ли содержался в одиночке, у него ломки были страшные, боялись, что он поведет себя неадекватно, — рассказывает Джису детали. — По камерам все чисто, охрану проверили, — она руками разводит, отчего ее рубашка из-за расстегнутых пуговиц шире расходится, обнажая вид на выемку груди и болтающийся четко по центру изящный кулон. — Нашли его в петле из шнурков форменных ботинок, так что вывод один. — Ясно, спасибо, — говорит Чонгук, пусть все равно не верит. Уж ему точно известно, что для людей Инсона проникнуть в следственный изолятор, купить там каждого сотрудника и подтасовать записи видеокамер так же просто, как яйцо на завтрак отварить. Когда Джису, мужа под локоть подхватив, уходит, Чонгуку приходится дождаться конца импровизированного обеда его коллег. Лишь в тот момент, когда Юнги с Чимином отчаливают из кабинета, он приближается к упавшему на свое рабочее место Тэхену и, присев рядом с ним на краешек стола, смотрит сверху вниз, ловя заинтересованный взгляд. — Слышал новости? — спрашивает он риторически. — Минхек мертв. — Вот как, — задумчиво выдает Тэхен, и на секунду паузу не выдержав, чтобы хотя бы притвориться, что удивлен. Он пальцем по губам стучит изящным, прежде чем выдать тоже вопрос, в ответе явно не нуждающийся: — Я должен расстроиться? — Не знаю, — жмет плечами Чонгук, продолжая в упор пялиться. — Он был твоим другом. — Был, — акцентирует Тэхен внимание на прошедшем времени, поднимаясь. Он к лицу Чонгука приближается, чтобы тише сказать: — А еще он был редкостной сволочью. Так что я не удивлен, что его кто-то грохнул в тюрьме. Там все же не детсад. — Он повесился, — выдает конкретику Чонгук. — Это самоубийство. И Тэхен — снова, блядь, — не кажется и на йоту впечатленным. — Ну, может, совесть взыграла, — равнодушно отмахивается тот и, лучезарно улыбнувшись, тему переводит: — Кофе хочешь? — Чонгук понятия не имеет, что должен сказать, потому просто кивает. — Тогда пойдем. У меня уже в глазах от букв рябит. Тэхен обходит его, ладонью слегка бедро задевая, и идет к выходу вальяжно, будто они только что не смерть человека обсуждали, а о радужных пони беседы вели. А совесть в душе Чонгука молчит. И звука лишнего не подает, пока за ребрами тлеет что-то, чему он совсем не хочет давать определения. Ведь радоваться смерти кого бы то ни было всегда очень низко. Тем более низко — получать удовольствие оттого, что этот человек умер, потому что кое-кому на тебя не все равно. Тебе на него — тоже. И вот это уже по-настоящему лютый пиздец. А еще все происходящее заставляет задуматься о насущном вопросе, который Чонгук гонит от себя много лет, стараясь сохранить душу целой: Как много решает генетика, когда заходит речь о чудовищах?

* * *

18 лет назад

Реальность переливается звоном цепей, раздражает ноздри сырой вонью, оседает на ресницах солью и саднит в желудке голодом. И жжет — нестерпимо, будто кислотой обдали — по центру обеих ладоней. Медленно разлепляя веки, Киен фокусирует взгляд на полу, где сквозь тьму едва удается различить побитые кирпичи. Он ощущает давление на груди, старается рассмотреть собственный торс и ошарашенно моргает, замечая поперек голого живота стальные пруты, проходящие под мышками, по талии и перпендикулярно с двух сторон прямо по соскам; за спиной звенит, и только так он понимает, что висит на каком-то замысловатом механизме — на плечах виднеются большие кольца, от которых цепи уходят к потолку. Киен голову поднимает, дергая руками на чистых инстинктах, потому что там будто больше всего болит. Он хнычет совсем уж по-детски, за что Хосок обязательно отчитал бы чем-то вроде: «Никогда не давай этим тварям увидеть своих слез», если бы рядом находился. Остро хочется заплакать, позвать любимого друга и припасть в истерике к его плечу, точно зная, что не оттолкнут, а лишь пальцами в светлые волосы зароются, чтобы пообещать счастливое будущее, которое они однажды обязательно разделят на двоих. Но Хосока рядом нет — Киен это всегда чувствует во всепоглощающем ощущении одиночества. Оно как никак не согревающий плед, как ком падали в горле. Как кричать в пустоту, не слыша собственного надрыва. Киен застывает, чтобы не раздирать кисти сильнее, и распахнутыми в ужасе глазами пялится на запястья, тесно обнятые стальными обручами, что врезаются острыми краями подобно наточенным лезвиям. От тех к потолку поднимаются еще две цепи — менее толстые, чем на плечах, — а к сплетению линий жизни и судьбы тянутся совсем уж тонкие, примыкающие к плоским крупным шайбам. Киен вскрикивает, различая в сумраке подтеки под железками и понимая, что плоть пробита штырями насквозь. Он сучит ногами, но руки снова обжигает болью, и приходится застыть, носками уперевшись в острый камень. Страх за ребрами скулит побитым зверем, и пусть Киен мало знает о жизни, в которой ты хотя бы пару минут в день не боишься, но все же шайка подростков, потирающих предвкушающе кулаки, и прикованное к потолку тело — вещи несоизмеримо разные. Еще страшнее ему становится, когда он все же находит силы осмотреться. Стоит ему наткнуться на собственное измученное отражение напротив, его веки широко распахиваются, а мятно-зеленые глаза начинает щипать собирающейся на слизистой солью. Он поворачивает голову чуть вбок и ловит еще один напуганный взор светловолосого мальчика, чьи пряди завиваются от липкого ужаса, каплями пота стекающего по вискам. Ему хватает натяжения цепей, чтобы сделать по пол-оборота в каждую сторону, и он насчитывает тринадцать зеркал — узких, обрамленных черными рамами. И в одном из них, сильно извернувшись, Киен различает то, что все же срывает истерическое рыдание с его искусанных губ. Лишь тогда он чувствует пульсацию, что проходит вдоль линий римской двойки, вырезанной во всю его спину. А влага, ощущающаяся на холщовых брюках на заднице, оказывается никакой не влагой. Ткань пропитана кровью. Сквозь горький вой, которому вторит перелив звеньев цепи, когда Киен начинает руками дергать, забив на боль, он не различает скрипа двери. Он не слышит и тихих шагов, а ощущает чужое присутствие позже — оно холодом проходится по коже, задирая светлые волосы дыбом. Стоит до разума добраться пониманию, что больше не один, Киен застывает. Медленно поворачивается на звук, цепляя краем глаза тусклый одинокий огонек, и, заметив «посетителей», в ужасе веки распахивает. Приближающаяся к нему девушка, несущая в хрупких ладонях толстую белую свечу, похожа на божество: она довольно высокая, но тощая, ее светлое одеяние напоминает тогу из древних книжек. Она ступает на носочках, едва касаясь пола — будто парит, а каждый ее короткий шажок сопровождается переливом тонких цепей, крепящихся на точно такие же шайбы, давящие в центр израненных кистей Киена. Он боится даже дышать, наблюдая за ней, и не сразу замечает следующий за ней тенью куда более грузный силуэт, однако стоит его различить, и Киен не в силах снова смотреть на девушку. Бесшумно двигающийся мужчина удерживает в руках «привязь», тянущуюся за хрупкой фигуркой по полу, а его взгляд даже в практически кромешной тьме слишком Киену знаком — так же сально на него уже несколько лет смотрит директор Ли, поправляя в брюках, что малы для жирных бедер, стоящий короткий член. В горле копится тошнотный ком, Киен затравленно пялится на садящегося в кресло в двух шагах от него мужчину, кашляя. Он проглатывает плеснувшую по глотке желчь — в желудке совершенно пусто. И еще шире веки распахивает, когда перед его лицом, закрывая обзор, оказывается девушка, успевшая избавиться от свечи — та нашла пристанище на низком столике рядом с затаившимся мужчиной. — Это мне? — шепчет девушка едва слышно, обхватывая ладонями щеки Киена, отчего он шарахается и тут же вскрикивает, когда кисти бьет болью, как сильными разрядами тока. — Это мой подарок, Господин? — продолжает она, поглаживая под скулами прикованного к цепям мальчика ласково, игнорируя под кончиками пальцев влажную соль. — Он весь мой? — Да, малышка, — подтверждает мужчина, и его тон звучит скрипуче — как плохо смазанная дверь. — Он принадлежит тебе. — Спасибо, Господин, — обернувшись через плечо, девушка чуть голову преклоняет, прежде чем вновь уставиться на Киена с неподдельным восхищением. Она одаривает его улыбкой — чуть ассиметричной, глуповатой, смотрящейся несуразно на ярко накрашенных губах помадой такого оттенка, что невольно создается впечатление, будто она вишни неаккуратно переела. Киен обязательно над ней бы посмеялся, если бы не блеск карих глаз, который снова ему знаком — с точно таким на него пялятся мальчишки постарше, прежде чем начать месить кулаками, пока Хосок не видит. Киен всхлипывает, сдерживаясь, чтобы не позвать того, кто всегда приходит. Хосок появляется рядом каждый раз, когда в нем нуждаются, и приносит с собой окончание боли. Киен ждет его даже сейчас, пусть сквозь хаос разрозненных, совсем еще юных, но давно закаленных жестокостью мира мыслей прекрасно понимает — то, где он находится сейчас, не сравнимо с дракой в детском доме. Даже с самой ее жестокой вариацией — когда участников удается разогнать только вооружившимися розгами воспитателям. Видит бог, Киен без единой слезы выдержал бы и сотню ударов, лишь бы вылезти из этого кошмара. — Он такой красивый, — продолжает шептать девушка, касаясь влажных белых волос. — Мы сможем оставить его таким? У него потрясающие глаза, — восхищается она, пристально изучая мятную радужку. И заканчивает одними губами: — Никогда таких не видела. — Прости, Первая, — извиняется освещенный лишь наполовину мужчина и, когда Киен мечет взгляд в его сторону, замечает, как тот покусывает кончик большого пальца. — Никакой индивидуальности, ты знаешь. — Жаль, — сокрушается девушка, вновь привлекая к себе внимание. Она улыбается Киену широко и, подавшись вперед, касается его губ своими. И это не первый поцелуй Киена — в свои двенадцать он знает вещи и похуже из мира взрослых. Однако еще ни разу он не чувствовал себя настолько грязным, будто его в помоях изваляли. Даже когда его реально валяли в помоях. Вкус чужих губ, измаранных солью его слез, ему отвратителен. Он больше не думает о смешной улыбке девчонки. Теперь ему кажется, что ее рот очерчен не кроваво-алой помадой, а всего лишь следствием жестокой трапезы — будто она только что отобедала свежевырванным сердцем из груди какого-то несчастного и явилась к Киену за десертом. Он брыкается, пытается увернуться, но, когда девчонка отстраняется, она снова улыбается. Он смотрит на нее побитым зверьком, шарахается от ее ладони, но костяшки пальцев все равно достигают цели — ласково проводят от скулы к линии челюсти. — Меня зовут Первая, — представляется она, и ее тон становится мелодичным — будто колокольчики звенят. — А ты теперь будешь Вторым. Моей парой. — Меня зовут Киен, — произносит он, и голос его сильно хрипит; слова выталкиваются из глотки с сухой болью. — Что? — девушка чуть приближается, ухом поворачивается, похоже с первого раза не расслышав. — Меня зовут Киен! — во всю возможную мощь кричит он, и пусть выходит все еще очень сипло, оно уже различимо для окружающих. Первая отстраняется; ее глаза искрятся гневом. Она губы поджимает, смеряя его пристальным взором с ног до головы, и делает еще крохотный шажок назад. Киен дрожит, замечая блеск в ладони той, которую кличут Первой. Он опять не сдерживает всхлипа, дергается, ощущая движение штырей между пястными костями, что порвали бы сухожилия, будь он хоть немного посильнее. Девушка обходит его полукругом, исчезает из поля зрения. Неизвестность облизывает холодом, разбегается мерзкими мурашками по коже, давит в груди невозможностью сделать и самый крохотный вздох. Секунду ничего не происходит. Вторую — тоже. А потом за спиной Киена что-то свистит, и он срывается бешеным криком, повисая на цепях, потому что ноги его больше не держат. Обе голени горят, натурально пылают, будто их одновременно жгут пламенем и бьют тяжелыми кувалдами. Мышцы по ощущениям взрываются, от костей отслаиваются, в пепел перетираются, и адски мучительная пульсация нарастает с каждой секундой, вынуждая голосовые связки срывать. Киен не замечает, как Первая вновь оказывается перед ним. Как она хватает его за щеки, потеряв лезвие где-то по дороге, как пытается его дозваться, не обращаясь к имени. Надрывный крик прекращается лишь в тот момент, когда его заглушает хлесткая пощечина; голова Киена с такой силой уходит вбок, что в позвонках сводит судорогой. — Послушай меня! — очень громко говорит Первая, вынуждая его смотреть прямо на себя, но он не может различить ее лицо за пеленой слез. Он плохо понимает слова, ему так больно, как еще никогда в жизни, а он знает об этом скверном чувстве много, ведь «ходит под руку» каждый день. — Я перерезала тебе ахилловы сухожилия. Знаешь, что это такое? Киен не реагирует, и его щеку вновь обжигает пощечиной. Первая повторяет вопрос, и он едва-едва кивает. Он много знает об анатомии человека, ведь с того дня, когда научился читать, захотел стать врачом — об этом же мечтает тот мальчик, который всегда держался рядом, и Киен с малолетства во всем ему подражает. Хосок… Где Хосок? — Тебя зовут Второй, — говорит Первая тише, когда единственным звуком в комнатушке остаются лишь едва слышные всхлипы. — Ты должен усвоить это как можно быстрее, — она приближается, губы губами задевая и деля соль чужих слез на двоих. — Когда ты примешь новое имя, Господин тебя наградит. Он восстановит их, и ты снова сможешь ходить. Вот только… — она делает паузу, тратя ее на улыбку — тонкую, со сжатыми губами, больше не отдающую в ласку. — У тебя всего две недели. Иначе позже могут возникнуть проблемы. И ты навсегда останешься хромым или того хуже, — она снова заминается, чтобы закончить шепотом: — Больше никогда не встанешь. Она отстраняется, нежно проскользнув кончиками прохладных пальцев по его мокрым щекам. Мужчина за ней встает и тащит на себя цепи, крепящиеся к ладоням Первой. Та отворачивается, следуя за направляющимся к выходу Господином, и Киен тянет воздух со свистом, даже через пелену слез различая хрупкую спину в вырезе белого платья. Он губы прикусывает, чтобы не разрыдаться в голос от вида ровно «нарисованной» прямо по коже римской единицы между лопатками девушки. Рубец выглядит старым, зажившим довольно давно, по оттенку лишь чуть светлее остального тела и точно гораздо более древним того, что «красуется» на спине Киена. Но они точно «выведены» одной рукой. — Добро пожаловать домой, Второй, — щебечет девушка, ступая по влажному полу на носочках, и Киен, взором к ее пяткам опустившись, вздрагивает. Поперек ахилловых сухожилий темнеет еще один шрам, который точно образуется на его ступнях тоже — позже, когда адский огонь, вынуждающий сейчас губы в мясо зубами разрывать, свое отживет. Дверь с лязгом закрывается, оставляя Киена ронять слезы в темной комнатушке наедине с жуткими зеркалами и оглушительной болью, которая и не думает хоть немного стихать. Он горько плачет, всхлипы глотая, и еще даже примерно не представляет, какие страшные годы его ждут. Но уже понимает точно — в этот раз Хосок его не спасет.