Пароксизм ненависти

Тэхен вспоминает, как ощущается прекрасный концепт под именем «счастье», настолько быстро и живо, будто никогда о нем не забывал. Оно читается в сонной улыбке по утрам и растворяется на губах вместе со слюной, когда целуешь лениво, тратя полчаса, выделенные на ежедневную пробежку, тоже на своеобразный спорт, только куда приятнее. Слышится в хриплом смехе, тихом «опоздаем» и нисколько не громче «да похуй вообще». Тает во рту приторным какао и горечью крепкого кофе, который слизываешь с пирсинга в чужом языке, никак не в силах остановиться. Оно першит в глотке воспоминаниями о горячей ночи, трепещет на взмокших ресницах, которые постоянно трешь, потому что совершенно не выспался. Дрожит на кончиках пальцев желанием коснуться, когда объект того самого желания сидит по другую сторону большого круглого стола и болтает о чем-то с Намджуном, то и дело скашивая взгляд. Оно тонет в этих взглядах — случайных, но стабильных; вроде как пустых, но очень громких для двоих. В общей тайне, о которой все в отделе давно догадались, но Тэхен с Чонгуком все равно ничего не афишируют, потому что, если есть шанс что-то скрыть от преступника, им лучше воспользоваться. Хотя не то чтобы Тэхен согласен с выставленными Чонгуком правилами. Но они его не прямо-таки раздражают — снова следствие того, что он слишком счастлив, чтобы париться о столь мелких нюансах. Он ярким чувством напрочь ослеплен. И прозревать, если честно, не так уж и хочет. Тем же следствием становится и то, что Тэхен совсем не раздражается, когда их коллектив вновь собирается в близком к бюро баре поздним вечером — в этот раз для того, чтобы лицемерно отпраздновать день рождения Джихена. Он даже улыбается другим детективам, подхватывает отстраненные от работы разговоры и очень успешно делает вид, что никого тут не подозревает. Но все же не удерживает внимание на цепи, когда приглашенный со второй следственной группой Сокджин, успевший опрокинуть пару бокалов крепкого пойла, под шумок уводит Чонгука ближе к барной стойке на приватный диалог. Тут уж Тэхен откровенно настораживается, потому что именно лучший друг человека, ставшего самым важным, вызывает больше всего вопросов. О чем он — тоже лицемерно — помалкивает, потому что настроение портить мужчине, который коротает с ним вечера и ночи абсолютно каждого дня, отчаянно не хочет. Но и бдительности старается не терять. Искоса наблюдая за с виду напряженным диалогом, Тэхен подливает себе виски из той бутылки, которую ему, на глазах распечатав, вручил Чонгук, твердо наказав шепотом на ухо тщательно следить за целостностью и ни в коем случае не брать ничего из чужих рук. Он краем уха слушает реплики Чимина, бубнящего что-то о семье слева от него, а сам хмурится, делая глоток и следя за тем, как Сокджин активно жестикулирует и шепотом-криком втирает что-то Чонгуку, низко к его лицу склонившись. Но тот совершенно не прошибаем — тихо реплики друга парирует, что-то втолковывает куда спокойнее, головой то и дело покачивает и шикает, когда экспрессивный судмедэксперт повышает голос. Не возникает сомнений в том, кто из противостояния выйдет победителем — Тэхен абсолютно бесконтрольно ощущает текущую по венам гордость не за себя. Но вместе с тем его мелко потряхивает, потому что мысль о том, что Сокджин, за рядом крохотных оговорок, идеально подходит на «должность» крысы, никуда не делась. Тэхен отчаянно надеется, что ошибается. Ведь если ему не так уж и важно, кто предатель, ему просто нужно его вычислить, чтобы дело с мертвой точки толкнуть, то вот Чонгук… Наверное, Сокджин — единственный, чью измену тот просто не примет. И черт его знает, сможет ли Чонгук после стольких потрясений вновь себя во что-то целостное собрать, если его добить контрольным. Все же… он до сих пор кажется тем человеком, кто стоит на краю, смотрит вниз и упорно гоняет мысль о том, что спрыгнуть — не такой уж херовый план, если жизнь остается единственно возможной альтернативой. Делая крохотный глоток, Тэхен хмыкает тихо под нос. Вот уж кто бы мог подумать еще с пару месяцев назад, что его будет заботить вовсе не поимка преступника, а то, как она скажется на одном конкретном старшем инспекторе. Сокджин и Чонгук, видимо, все же приходят к общему знаменателю: первый лицо к потолку запрокидывает, его грудная клетка дергается тяжелым вздохом, он натужно кивает; второй улыбается едва-едва и, кулак сжав, дожидается, когда по нему отобьют чужие костяшки формальное «рукопожатие». Но все же Сокджин, после пальцем указательным в нос другу почти ткнув, что-то цедит сквозь зубы, прежде чем уйти. Чонгук провожает его долгим взглядом и тоже тяжело вздыхает, покачав головой. Повернувшись к их столику и заметив, насколько пристально за каждым его жестом следит Тэхен, он с легкой улыбкой будто бы ненавязчиво демонстрирует пачку сигарет. Опрокинув бокал до дна — чтобы точно ничего не успели подмешать в его отсутствие, — Тэхен поднимается, невоспитанно «отбривая» Чимина, затирающего ему что-то о своем еще пока не рожденном сыне, но не то чтобы к нему кто-то прислушивался. Впрочем, вряд ли Паку это прямо требуется — создается впечатление, что он так глубоко погряз в эйфории от скорого родительства, что готов щебетать о близком счастье и собственному отражению. Прихватив с крючка пальто, Тэхен натягивает его на ходу, ловко лавируя между подвыпившими полицейскими, для коих не только пятница тот самый день, когда можно дать слабину. В среду вон тоже вполне себе отрываются, будто утром никому не предстоит торопиться по местам предписания. Улица ласково целует прохладой по щекам, щекочет ноздри ароматами мокрой после дождя травы и радует взор подмигивающими звездами, которые наконец может узреть ночной Сеул, ведь тучи впервые за много дней расползлись по небу, ища новые миграционные пути. Когда дверь за его спиной с хлопком закрывается, Тэхен сразу же уходит влево и прячется за углом от других выбравшихся из душного бара «подышать». Он на несколько шагов уходит в глубь проулка, чтобы заглушить хмельные смешки подвыпивших мужчин и баюкающие ужимки флиртующих женщин преимущественно из отделов ведения документации. Чонгук появляется рядом, практически не задерживаясь — тратит секунды лишь на то, чтобы облачиться в легкую кожаную куртку да осушить бокал, наверное. Он застывает, встав к Тэхену вплотную, спиной к стене приваливается рядом с чужим плечом и сигареты из кармана джинсов достает. Обхватив губами фильтр, он предлагает пачку, но в ответ головой покачивают, пристально скользя взглядом по расслабленному профилю. Тот едва различим в вырвиглазной темноте меж близко стоящими домами, черты подсвечиваются только по контуру фонарями, что стоят ближе к дороге — в десяти шагах от них, плюс-минус. Но Тэхену и этого достаточно. Он способен воспроизвести каждую деталь-характеристику миловидной мордашки Чонгука по памяти. Разве что вот с тем выражением, что радует взор сейчас, может возникнуть ряд трудностей. Восьмое чудо света — Чонгук в хорошем настроении. Тэхен за месяцы знакомства может припомнить лишь несколько раз, когда тот так мягко улыбался, и ему хватит пальцев одной руки, чтобы их все перечесть. Хотя вот вообще не факт, что сегодня веселье Чонгука не фальшивое. Иногда Тэхену кажется, что он научился чужую правду распознавать, но гораздо чаще его все же гложет мысль о том, что он сам себя водит за нос, придумывая много лишнего. А очевидное, как принято среди влюбленных сердец, совершенно не замечая. — Вы с Сокджином поссорились? — спрашивает Тэхен, наблюдая за тем, как татуированный палец щелкает по кольцу, высекая огонь на фитиле зажигалки. — Нет, — голову склонив, Чонгук позволяет пламени заняться на угольке. Он ладонью взмахивает, щелкая металлической крышкой, и убирает все мешающее в карман. — Джин в очередной раз включил режим мамочки. Лицо к небу задрав, он выдыхает кольца дыма навстречу звездам. Веки блаженно прикрыв, Чонгук мягко улыбается, прежде чем пробормотать: — Он как много лет назад решил, что я постоянно нуждаюсь в помощи, так никак не может принять, что я легко сам со всем справляюсь. — Это бесит, знаешь? — вкрадчиво спрашивает Тэхен, придвигаясь. Слизистую носа вместе со смрадом тяжелого табака щиплет концентратом горьковато-приторного парфюма — Чонгук так и не взял за разбитый денег, пусть «возместить ущерб» ему и пытались очень усердно. Тэхену кажется, что, если сейчас ткнуться в шею и легкие вдохом глубоким наполнить, от взвеси полюбившихся запахов можно и помереть. Абсолютно счастливым. — Что бесит? — с удивлением уточняет Чонгук, к неудовольствию Тэхена отодвигаясь, чтобы глаза в глаза посмотреть. — Что ты легко сам со всем справляешься, — как само собой разумеющееся заявляет тот и забирает из татуированных пальцев сигарету ровно после того, как ее успели еще чуть укоротить ленивым затягом. Тэхен смешивает свою слюну с чужой на фильтре, уже практически не испытывая дискомфорта от повышенной едкости дыма, ведь в последнее время таскает запасы Чонгука куда чаще, чем свои. Вместе с тем, как крепнет его привязанность, прорастая побегами по оболочке души, и глотка привыкает к аномальной концентрации никотина. — Чем реже полагаешься на других, тем меньше разочаровываешься, — говорит Чонгук так равнодушно, будто не поганое озвучивает, а всего лишь об обыденности размышляет. Впрочем, учитывая то, как складываются жизни их обоих, для них подобное именно обыденность. Чертова ирония Судьбы. Чонгук протягивает ладонь, чтобы урвать дозу яда, когда Тэхен выдохом атмосферу отравляет, но тот свою отстраняет. Под непонимающую хмурость он приближается рукой к чужому рту и с голодной улыбкой наблюдает, как Чонгук задевает губами озябшие пальцы. — Мне бы хотелось, чтобы ты полагался на меня, — шепчет он сипло, следя сквозь вырывающийся из носа дым за тем, как язык Чонгука скользит по следам его отпечатков. Зрелище, достойное звания «откровенное блядство». Все же забрав сигарету, Чонгук недолго молчит, похоже реплику обдумывая. А потом говорит едва ли слышно, так пристально смотря в глаза, что жутко становится немного: — Скажи мне об этом завтра. Тэхен смеется тихо, совершенно не понимая игры слов, но в легком хмельном кумаре она кажется ему забавной. Он принимает переданную сигарету, приканчивает ее до фильтра и, потушив уголек о стену и бросив окурок под ноги, вжимается носом в чужую щеку, растворяя приятные ароматы тела и парфюма в горьковатом привкусе жженного табака. — Хочешь, буду говорить каждый день? — предлагает мурлыкающе, потираясь чуть ниже скулы Чонгука. Тот тоже посмеивается, прежде чем, пальцы во взъерошенных после тяжелого дня волосах Тэхена утопить и, небольно потянув, чтобы от себя отстранить, вновь устанавливает зрительный контакт. — Мы на улице, — напоминает он, бровь с пирсингом, что наконец сменился на привычный, вздергивая высоко. — Это тоже бесит, — говорит Тэхен. И уточняет, добавив в тон фальшивой обиды: — Правила твои бесконечные — бесят. И взгляд у него, что вцепился в Чонгука намертво, явно поплывший, ведь черты чужие он видит совсем уж неясно. Ему впору заявиться к лучшему офтальмологу в городе да прописаться у него на постоянке, потому что его заболевание вряд ли лечится. Причина расфокуса — любовь. — Не мои правила, — поправляет Чонгук, хват на макушке делая мягче, и нежно ластиться к его ладони хочется до ужаса. — Правила безопасности. Тэхен языком цокает недовольно и все же отодвигается на приличное расстояние. Пальцы так и зудят желанием вытащить ствол и начать палить по прохожим в попытке выцепить среди них Киена хотя бы случайно. Честное слово, держать себя в руках заебало. Ему хочется кричать миру о своих чувствах. Ему хочется демонстрировать каждому, что этот мужчина его. Он принял сказанное Чонгуком «забирай» буквально, и теперь ему совершенно похер, что там кто думает о степени их близости, потому что он никого за язык не тянул и щипцами раскаленными не пытал. В конце концов, Чонгук почти прекрасно представляет, с кем связался. Он явно давно уже понял, что Тэхен не из тех людей, кто относится к своему халатно, и сам вопреки выдал карт-бланш. Его на громкие реплики не провоцировали, ни к чему не принуждали. И раз уж Чонгук сказал, что ничего против не имеет, Тэхен выкачает из благодушного «забирай» максимум — как те вышки под американским флагом по закоулкам сирийских улиц, ни капли кому-то другому из заинтересованных не оставит. — Давай свалим отсюда? — он не старается, даже цели таковой не преследует, но тон выходит молящим. Впрочем, ему не стыдно, ведь перед Чонгуком совсем не надо храбриться и казаться не тем, кто есть на самом деле. Тот на опыте давно доказал, что принимает людей любыми, пока ему отвечают тем же. И Тэхен этим пользуется. С рядом оговорок, конечно, ведь он еще ни разу полностью не открылся, сохраняя самые поганые тайны под сотней замков в надежде на то, что те никогда не распахнутся и не разочаруют. Но об этом он старается думать пореже. Как насчет никогда? — Джихен все равно успел нажраться, — со смешком продолжает Тэхен, приплетая виновника торжества весомым аргументом. — Ему похер, останемся мы или нет. Он не заметит разницы. — Уже обхаживает ту мадам из кибербезопасности? — поддерживает его тон Чонгук с улыбкой. Они оба смеются, явно думая об одном и том же: насколько Джихен неловок в общении с девушками обычно и как сильно преображается, стоит ему пару стопок накатить — совсем другой человек, прямо-таки настоящий ловелас. Правда, его влажная мечта, на скольких бы пьянках за последние месяцы он к ней яйца ни катил, никак не сдается. — Я думаю, она по девочкам, — вставляет ремарку Тэхен, припоминая, как совсем уж молодая девчушка лебезила перед Мару на его глазах, когда они пересекались на парковке перед бюро. — Мне кажется, она по яой манхвам, — парирует Чонгук. — Видел я пару занятных наклеек на ее личном ноутбуке, — поясняет наблюдение намекающим на всякое развязное тоном. — Джихену до Цзин-ю какого-нибудь очень далеко, — говорит он со знанием дела, поигрывая бровями. Тэхен совершенно не понимает очередной отсылки, но не то чтобы ему эта информация прямо требуется. Он, в отличие от Чонгука, не рвется пополнять запасы «общего развития» чем попало. Они смотрят друг другу в глаза молча с пару секунд, прежде чем синхронно хохочут над неудачами чужой личной жизни, которые, честное слово, напоминают комедию в сотню актов. Хоть что-то поистине веселое в творящемся вокруг хаосе. — Поехали? — вновь предлагает Тэхен, когда раскатистый смех теряется в углах темного переулка. Он все же не совсем себя контролирует, поэтому касается кончиками пальцев щеки Чонгука, что на контрасте кажется ему горячей, почти кипятком. Тот в целом вновь воспринимается ходячим пламенем, а никаким не айсбергом — угрозой романтическим кораблям. И, наверное, Тэхен зря так быстро расслабился, ведь Судьба его не очень-то любит, чтобы так откровенно баловать. Но он уже сказал — он вытащит максимум. — Поехали, — благодушно соглашается Чонгук и чуть лицо поворачивает, чтобы губами по чужим холодным костяшкам мазнуть. И сразу же отстраняется, вновь напоминая о дебильных правилах безопасности. От тех их жизни зависят, ни много ни мало, но Тэхену так похер, что вот совсем. Они не возвращаются к коллегам, потому что каждый успел забрать из бара личные пожитки, а об оставленной початой наполовину бутылке вискаря ни один из них не вспоминает. Тэхен вызывает такси, ведь колеса оба заведомо оставили у своих домов, и до его жилищного комплекса они добираются довольно быстро — улицы к полуночи уже пусты. Но жалкое время все равно кажется целым веком, потому что близкий к пенсии водитель то и дело за ними в зеркало заднего вида бдит, мешая дать волю неуемным рукам, которыми так сильно хочется трогать. Стоит двери лифта за ними с тихим шелестом съехаться, и Тэхен прижимает Чонгука к стене, забираясь пальцами под расстегнутую куртку, чтобы по талии с нажимом поверх футболки провести. — Тэхен, — останавливает его вновь сказанное с тихим смешком вместе с татуированной ладонью, упершейся в грудь — не то чтобы с особым энтузиазмом, но все же. — Да что опять?! — негодует тот, комкая плотную черную ткань на чужом теле в крупные складки — так сильно стискивает. Тэхен никогда не умел ждать и учиться не планирует. — Камеры, — Чонгук взгляд влево к потолку уводит, где за круглой черной полусферой краснеет лампочка видеозаписи. — Да похуй вообще, — бормочет Тэхен и собирается упрямого напарника поцеловать, но натыкается лишь на щеку, ведь тот успевает отвернуться. — Я плачу за конфиденциальность целое состояние, — со стоном выдает он, носом вдоль скулы проводя. — Никто никуда ничего не сольет. — Потерпи пятнадцать этажей, — смеется Чонгук и чужую ладонь удерживает, когда та за шлевки его джинсов цепляется. — Тэхен, — говорит он строже. — Уже тринадцать. — Не хочу, — совершенно по-детски отказывается тот, губами проходясь ниже — до края челюсти. Чонгука хватает на пару секунд терпения, прежде чем он, языком цокнув, перехватывает чужую талию. Он так резко разворачивается, меняя их местами, что у Тэхена мир ненадолго кружится вспышками калейдоскопа — он все же пусть и малость, но пьян от алкоголя. Совсем не малость — от силы собственных чувств. — Стой смирно! — железно требует Чонгук. А у самого зрачки как у наркомана под лютой дозой, близкой к летальной: широкие, темнее самых глубоких черных бездн. Скулы напряжены, желваки играют, мышцы натянутые заметны даже под слоями одежды, и столько силы в этом чувствуется, что вместе с лизнувшей на секунду загривок паникой в низу живота Тэхена тяжелеет стремительно. Поразительно контрастное ощущение. Как перед лицом дула, что смотрит четко меж бровей — адреналин зашкаливает, а легкие жжет от недостатка кислорода. — Слушаюсь, сэр, — игриво паясничает Тэхен. Чонгук глаза закатывает так усердно, будто мозг свой изнутри хочет изучить и найти ответ на вопрос, как он вообще тут вот оказался. Или черт знает, о чем с таким страдальческим выражением можно размышлять. — Бесит, когда ты смотришь так… — бормочет он, к дверям лицом отворачиваясь, и кажется слегка смущенным. Или это просто воображение Тэхена — тут тоже только чуваки из преисподней в курсе наверняка. — Как? — интересуется Тэхен, не в силах унять пальцы — опять цепляет за шлевки, чтобы Чонгука хоть немного ближе к себе притянуть. — Громко, — обтекаемо отвечает тот. С губ Тэхена срывается смешок. — Просто знаешь, что я внезапно понял? Он на секунду косится на табло с номером этажа, с облегчением замечая, что осталось всего два, и к Чонгуку лицом обращается, чтобы взглядами с ними цепкими схлестнуться. Тот бровь вскидывает вместо прямого вопроса, и Тэхен торопится пояснить, задевая кончиком указательного пальца свободной руки пирсинг, окольцовывающий поджатые в попытке скрыть улыбку губы: — Предвкушение ни черта не лучше итога. Что он и доказывает, стоит им выбраться из лифта, отворить тяжелую дверь и оказаться в глухой тьме коридора его квартиры. Чонгук шипит, ударяясь лопатками о стену, но сразу же отвечает на крепкий поцелуй, уже не мешая жадным ладоням шарить по телу, по которому Тэхен безумно соскучился — не касаться все те часы, что они проводят за пределами своих квартир в реальности, просто форменное издевательство. Чонгук цепляется за ворот чужого пальто, притягивая ближе, и языком в рот проталкивается, отбросив все правила безопасности, потому что вот тут — окруженные стенами и спрятанным по углам оружием, которого у Тэхена тоже не мало, — им совершенно ничего не угрожает. Лишь личные предрассудки, какие-то заебы из прошлого, что раньше все портили, но испарились по щелчку, стоило сказать честно друг другу всего пару фраз — шепотом, но очень громко. Чеку срывает не только у Тэхена. Не проходит много времени, прежде чем они меняются местами — теперь уже он спиной сдирает блестящий узор с серых обоев, пока Чонгук напирает, вдавливая его тело в стену. И Тэхен теряется. На пару секунд, но все же замедляется, его ладони застывают, пока он прислушивается к себе, стараясь отыскать родную панику, требующую перенять инициативу. Но та молчит. Она лишь щекочет вдоль позвоночника слегка, просто с непривычки, потому что Чонгук еще никогда так не делал, всегда оставаясь чрезмерно деликатным. Сейчас же ни о какой деликатности нет и речи. Тэхен сравнил бы его с диким зверем, которого надолго заперли в клетке, а теперь тот выбрался на свободу и единственное, о чем мечтает, — размять лапы. И ничто не способно от желания удержать. Но это, вопреки прошлым опытам, не взывает к отторжению. Напротив, сильнее раззадоривает. Тэхену очень все нравится, он опять вспоминает те мысли, что каждый раз тревожили его на самом пике: о том, что ему интересно оценить, каким становится Чонгук, когда забивает на чужие заебы, — а он давно уже раскусил, что с ним церемонятся только из-за его маниакального желания все контролировать. Но сейчас совершенно не хочется. Чего хочется — так это на продолжение поощрить. Однако он не успевает, ведь Чонгук краткую заминку замечает — просто не может не, он всегда все сомнения Тэхена чувствует на каком-то глубинном уровне, словно по волшебству. Чертов Гарри Поттер на минималках, только гораздо симпатичнее. — Извини, — бубнит Чонгук под нос, отодвигаясь, и руки с чужого тела убирает, чтобы кулаками упереться в стену возле головы Тэхена, тяжело дыша. — Мне все нравится, — спешит тот уведомить, но в ответ получает лишь прищуренный взгляд, где за пеленой возбуждения все еще читается слишком много скепсиса — непорядок. — Чонгук, мне нравится так, — он давит интонациями, стараясь поскорее все исправить. — Я не настолько ебнутый, чтобы от тебя шарахаться. — Да ну? — саркастично фыркает Чонгук, и, к счастью, его тон больше не звенит напряжением. У его сомнения, по сути, есть весомые причины. Если бы сам Тэхен почувствовал, как под его напором кто-то застыл, пусть и на секунду, он бы тоже, наверное, задумался о неприятном. Он бы утопил себя в самобичевании, на самом-то деле. — Ну с ебнутым это я погорячился, конечно, — поддерживает Тэхен юмор, стараясь разрядить атмосферу. Он перехватывает чужое запястье, чтобы вниз направить, и давит рукой Чонгука на свою ширинку, нажимая сверху. — Ну? — вопрошает он лукаво. — Похоже, что мне что-то не нравится? Он красноречиво бровь изгибает, тазом навстречу подаваясь, и, когда пальцы слегка сжимаются на паху, шипит сквозь зубы не менее красноречивое: «Блядство». Чонгук похабно усмехается, ведя костяшкой указательного по жесткому шву, натянувшемуся на члене, но этого все еще недостаточно — он явно себя тормозит, это заметно по залому бровей и отсутствию, блядь, и намека на решительность. — Я хочу так, — настаивает Тэхен, ладонью впиваясь в заднюю часть шеи Чонгука. — Без контроля и условностей, — продолжает он, лопатками в стену вжимаясь и бедрами вперед подаваясь, чтобы теснее и ближе. И шепчет проникновенно самое весомое: — Я тебе доверяю. И он абсолютно не врет. Он не может припомнить в жизни ни единого человека, который показался бы ему хоть немного надежнее Чонгука. Таких, кажется, не существует вовсе. Тот же, кому слова громкие предназначены, вновь реагирует странно — он крупно вздрагивает. Его губы кривятся совсем не в улыбке, а веки узко сощуриваются, пока он пальцами ведет по щеке Тэхена, и на секунду от глаз не отрываясь. — Скажи мне это завтра, — цитирует то, что сегодня уже звучало. И Тэхен делает то же самое: — Хочешь, буду говорить каждый день? — предлагает игриво и за шею на себя тянет, носом проводя вдоль чужого. И высказывает жалкую просьбу: — Поцелуй меня. Которую сразу же выполняют. Тэхен едва успевает ртом черпнуть кислорода, чтобы не задохнуться, пока его язык жадно облизывают, ладонями вцепившись в лицо. Помимо того, что он никогда не встречал людей, кому мог полностью доверять, он ни разу не пересекался и с тем, кто бы так потрясающе целовался. Впрочем, до сего этапа своей жизни он просто всегда целовал тело, а не человека. Теперь он понимает разницу. Но и этого ему все еще недостаточно, потому что Чонгук продолжает упрямо гасить свой запал, и треснуть его хочется очень сильно, чтобы дурь эту из головы выбить. Правда, все еще меньше, чем прямо сейчас осесть на колени и смачно отсосать, потому что, как бы это ни бесило, все же о состоянии Тэхена еще никто и никогда так не заботился. Можно сказать, что Чонгук сейчас его тоже пытает, но тут причина веская, от которой пищать хочется наивной девчонкой. — Давай, — шепчет Тэхен искушающе, перестав терзать чужой рот. Он взгляд туманный перехватывает, чтобы процитировать то, что уже однажды ему сам Чонгук говорил — примерно в той же ситуации: — Трахни меня, альфа. Чонгук сначала смотрит на него молча, бровь вскинув, а потом все же смеется. Он лицо вниз опускает, зрачки-галактики за упавшей челкой спрятав, и головой покачивает, лаская слух переливом низких нот. А Тэхен только и может что наблюдать и глупо улыбаться — во все зубы, точно так, как когда-то очень давно, когда их на пару с Сохи в младшей школе частенько дразнили за эмоцию, выглядящую дурацки. — Ты такой придурок, — выносит вердикт Чонгук, вновь зрительный контакт установив. — Кажется, именно поэтому я тебе и нравлюсь, — парирует Тэхен со знанием дела. Чонгук тут же серьезнеет. Проводит ладонью по щеке ласково, растирая большим пальцем по низу скулы. И говорит совсем без налета юмора — ровно так, чтобы сердце насквозь словами пробить: — Да, поэтому тоже. Тэхен дыхание затаивает, потому что Чонгук обычно скуп на эмоции, озвученные вслух. Но потом все же требует: — Почему еще? — шепчет он, отчаянно нуждаясь слышать. И нет, вовсе не для того, чтобы эго свое многострадальное вылечить. Или не только для этого. — Помимо того, что ты самый красивый человек из всех, кого я когда-либо видел? — иронично говорит Чонгук, взглядом, по чертам скользящим, реплику подтверждая — в его пожравших радужку зрачках легко читается восхищение. И это всеобъемлющее «человек» — оно не просто хлипкой стрелой Амура меж ребер, а целым гарпуном. Огромным, шипастым, созданным для поражения какого-нибудь кита или дракона, а вовсе не микроскопического в масштабах гигантских тварей Тэхена. — Кто бы говорил, — укоризненно произносит он. Он рассыпает память на красивом лице Чонгука легкими касаниями — по щекам, скулам, вдоль носа. Как если бы запомнить тактильно хотел, чтобы после в скульптуре отразить. Впрочем, вряд ли бы у него получилось так же славно, как у природы. — Я очень уважаю твою силу духа. Упорство. Веру в то, что для тебя важно, — продолжает «расстрел» из громадного арбалета Чонгук, прикрыв глаза. Он чуть лицом ведет, повторяя путь чужих пальцев и позволяя им теснее вжимать отпечатки в черты. — Целеустремленность, решительность, ум, — он будто не качества перечисляет, а молитву читает, после языком по пересохшим губам проводя, что Тэхен тоже стремится повторить, ощущая фалангами влагу слюны. — Достаточно? — Пожалуй, — говорит Тэхен с восхищением. — Мне уже очень хочется тебе отсосать, — констатирует со смешком. — Еще немного комплиментов, и я перепишу на тебя всю собственность. И это тоже, блядь, не шутка. Ему кажется, он вообще никогда с Чонгуком не шутил — ни когда признавался в том, что своих чувств боится, ни когда обещал попасть в дурку, ни когда клялся, что абсолютно на все готов. Ни тем более когда грохнул Минхека. Пусть не своими руками, но все же именно он всецело виноват в дате после черты, указанной на стекле одной из многочисленных ячеек колумбария. — Пожалуйста, расслабься, — напоминает Тэхен о теме, от которой они ненавязчиво отошли. И в довесок цитирует то, что ему тоже когда-то говорил сам Чонгук: — Тебе совсем не идет быть робкой принцессой. С пробитых пирсингом губ вновь рвется смешок, которому удается атмосферу недопонимания окончательно в страсти растворить. — Если что-то… — все же сдается Чонгук. — Знаю, — перебивает Тэхен, улыбаясь. Вот такая капитуляция ему по вкусу. — Я имею право на эмоции, — шепчет в самые губы, задевая своими. И не то чтобы он научился в такую простую аксиому верить. Но Чонгук верит. Значит, в этом есть смысл. — Я скажу. Между ними царит еще краткая заминка — будто Чонгук там какие в голове рубильники должен переключить и забыть к чертям о том, что себя нужно во имя чужого комфорта тормозить. А потом все так стремительно закручивается, что калейдоскоп эмоций внутри Тэхена обставляет по скорости любой сверхзвуковой волчок. Его все еще тихонько гложет паника. Когда его тесно к стене придавливают, сдирая с плеч плотное пальто, вдоль позвоночника чувствуется слабый холодок. Когда язык прикусывают, губы чуть обдирают кольцом пирсинга, а татуированными ладонями сжимают ягодицы, сильнее втираясь пахом в пах, сердечный ритм сбоит крохами тревоги. Когда он сам жарко стонет, лихорадочно добираясь до ремня Чонгука, чтобы побыстрее его ослабить и проникнуть под ткань, пальцы дрожат не только от нетерпения. Это все еще тихая паника. Но она по-прежнему не взывает к отторжению. Напротив, сильнее раззадоривает, впрыскивая остроты ощущений в сладкое возбуждение. Они вваливаются в душ, теряя по пути комки снятой друг с друга одежды, и проводят там немало минут. Сначала Тэхен все же падает на колени и давится членом под сладкие звуки стонов, тонущих в разбивающихся о мрамор каплях искусственного ливня, а потом его долго-долго целуют, разделяя терпкий привкус удовольствия на языке и помогая готовиться. Чонгуку нет дела до стеснения или брезгливости. Тэхену нет дела ни до чего, когда его рот вылизывает Чонгук. После адски горячего душа простыни, прилипающие к спине, кажутся ледяными, но жар внутри ни капли не остужают. Тэхен поднимается по постели выше, притягивая к себе крепкое тело, пока по его шее рассыпают кипятком влажные мазки языком, и тихо ругается, когда Чонгук нависает над его лицом, а болтающийся на его шее ненавистный кулон едва не заряжает ему в глаз. Под тихий смешок Чонгук обхватывает знак мира, провоцирующий исключительно на внутреннюю бойню, и Тэхен уже надеется, что хотя бы сейчас его снимут, но нет. Чонгук просто переворачивает цепь, чтобы мешающая цацка болталась где-то между лопаток. И да, Тэхен помнит чужие слова о том, что кулон не имеет отношения к Хосоку, но украшение все еще связано с кем-то, кто очень дорог. А он с каждым днем становится все более жадным до чувств Чонгука, ему хочется такой же взаимности, которая его самого снедает до костей. Когда больше никого и ничего, когда фокус смещен до маленькой точки — силуэта одного-единственного человека. Будь Тэхен чуть менее адекватным, он бы стащил наручники с рабочего места под шумок, приковал Чонгука к батарее и чах вокруг него тем самым огнедышащим драконом, отгоняя наглых принцев и принцесс, и точно из любой бойни вышел бы победителем. Честное слово, ему на самом деле периодически страшно, когда он прикидывает, на какую дурость из-за топящих разум чувств готов пойти. Насколько глубоко он может пасть, чтобы то, что сейчас в его в руках, рядом удержать. Но когда Чонгук вновь целует и ладонями жадно впечатывается в тело, заставляя кожу гореть, и ужас становится не важен. Лишь они двое. И никакого другого мира. Когда Чонгук уходит вниз, обжигая выдохами кожу на ключицах, Тэхен искренне разочарован. Он цепляется пальцами за витиеватые перекладины изголовья, ноги шире расставляя, и губу нижнюю сильно прикусывает, стараясь удержать мольбу о том, чтобы его не переставали целовать. Тэхен вечность бы провел, наслаждаясь ощущением бьющегося о зубы пирсинга в чужом языке. Он приподнимает бедра, когда Чонгук опускается по его торсу, задевая подбородком напряженный член, и шипит тихо от разряда удовольствия, ударившего в пах. Он не сразу слышит вопрос, ему приходится все силы в кулак собрать, чтобы вниз посмотреть и различить чужие слова сквозь шум адреналина в ушах. — Откуда они? — спрашивает Чонгук, голову подняв, и пальцами, едва касаясь, ведет по давним шрамам на косых мышцах. Тэхен сначала не понимает, все еще пребывая в эйфории. А потом выпаливает возмущенно: — Ты, блядь, серьезно? — он судорожно облизывается. — Поговорим о детских травмах? — Более чем серьезно, — невозмутимо отвечает Чонгук. Он склоняется, чтобы языком медленно проскользить по самому широкому — тому, что посередине; ощущения от шарика пирсинга, вдавливаемого в уродливую выпуклость, сдувает мысли из головы махом. Но он о них напоминает: — Расскажи мне, — шепчет Чонгук, дыханием рубцы обжигая и опускаясь ниже, чтобы царапнуть зубами кожу над подвздошной костью. — Как ты заработал три ножевых? — и тон, сука, такой, будто не о страшном интересуется, а о вульгарностях распространяется. — Мне нужна мотивация. — Для чего? — выстанывает Тэхен, когда в его бедра вдавливаются крепкие пальцы, а зубы несильно царапают по внутренней стороне. Ответа не следует, лишь язык щекотно проводит по укусу. Щекой Чонгук вновь задевает член, и Тэхен голову на подушку откидывает, жмурясь от удовольствия и все же выдыхая честность: — В драке. — Давно? — мурчат снизу, продолжая рассыпать поцелуи рядом, но не там. — Еще в школе, — говорит Тэхен полушепотом. С его уст вновь срываются низкие звуки удовольствия, он ладонями зарывается в волосы Чонгука, стоит тому все же сместиться и провести губами по стволу выше — к головке. Следующая реплика выходит едва ли разборчивой: — Мы с Минхеком тогда поссорились. — Сильно? — Он сломал мне два ребра. Я ему — ногу, — Тэхен вообще не задумывается о том, что разбалтывает, плавясь от влажного жара, обволакивающего член. — Отец разорвал все связи с его семьей в наказание. Он подается тазом вверх, проникая глубже, но почти сразу на бедра давят чужие пальцы, к простыням теснее прижимая; от стен комнаты эхом отражается разочарованный стон. — Это не Минхек, — констатирует Чонгук, чуть отстранившись. Он быстро догадывается: — Шрамы не его рук дело. — Отец решил доступно объяснить, как много денег мы из-за моей вспыльчивости потеряли и насколько это плохо, — выкладывает Тэхен и вновь веки плотно стискивает, ощущая вместе с мягкостью губ твердость пирсинга, вдавленного под уздечку. Паника лижет шершавыми мурашками по загривку, когда Тэхен осознает, что вот сейчас, задай Чонгук какие-то другие — более неудобные вопросы, — он выложит ему все. Буквально. Подноготную отца — пожалуйста. Свои худшие грехи — да ради бога. Но Чонгук берет глубже, и страшные мысли из головы вылетают моментом; Тэхен пальцами в черных волосах путается, вскидывая бедра навстречу горячему рту. К счастью, допрос кончается — видимо, для черт пойми какой мотивации этого достаточно. Где-то на задворках слуха щелкает крышка заранее подготовленного лубриканта, и становится чуть неприятно от не самого щадящего проникновения. — Вернись наверх немедленно, — требует Тэхен хрипло. Чонгук замирает на пару секунд, а потом все же выпускает член изо рта, чтобы нависнуть лицом над лицом и поинтересоваться, бровь изогнув: — Зачем? — За этим, — шепчет Тэхен и, притянув мужчину ближе, в его губы впивается. — Серьезно? — едва разборчиво смеется Чонгук прямо в рот, но на поцелуй все же отвечает, пальцами глубже проникая. — Более чем, — отвечает Тэхен и чужой язык зубами прихватывает. Он приподнимает бедра, чтобы было удобнее, и бормочет, сильнее в волосы черные зарываясь. — Я уже говорил, — снова перерыв на настойчивое движение губ. — Я могу отказаться от всего, если придется выбирать. — Значит, с остальным заканчиваем? — издевается этот черт и тело Тэхена покидает. — Верни на место, — возмущается тот до ужаса искренне; глотку дергает рычащим стоном, когда давление внизу возвращается. — Сильнее. Это адски неудобно, на самом-то деле. Не так уж и приятно физически. Но ментально Тэхен плавится от каждого движения похлеще той сахарной ваты из романтических книжек, которая везде, как на подбор, внезапно кем-то вышвыривается под жар июльского солнца. Он не отпускает чужие губы из плена и тогда, когда шелестит презерватив, отчего Чонгук смеется тем хриплым смехом, что способен побить все рекорды в соревновании самых эффективных афродизиаков. Тэхен кусается, вновь звеня зубами о пирсинг, когда в него протискивается головка, и все старания окупаются, когда поцелуи становятся нежнее, пока ему помогают привыкнуть, ласково поглаживая бедро. На первом глубоком толчке Чонгук все же приподнимается, ладонью рядом с подушкой упираясь, и Тэхен и в этом находит особую прелесть — по черным насквозь зрачкам красиво бликуют рекламные огни со здания напротив. Он ласково гладит пальцами миловидные черты, навстречу бедрами подаваясь, чтобы сделать все жестче. Он упоминал, как сильно его такие контрасты мажут? Чонгук опускается ягодицами меж собственных ступней, приподнимая корпус и подтягивая Тэхена за таз к себе. Тот затуманенным взором наблюдает за тем, как сильнее обозначаются мышцы пресса Чонгука на каждом толчке. Он приподнимается на носках, его тут же подхватывают под поясницу, облегчая вес, и в горле зарождается грудной стон из-за угла, что стал на порядок приятнее. Шпионящий за окном радужный свет добирается бликом до металлических штанг в сосках, и Тэхен позволяет себе мысль о том, что можно нахрен содрать плотные шторы с гардин, потому что не так это все и мешает, когда выглядит настолько красиво. Чонгук весь, когда не парится о пустом, выглядит красиво. Ему очень идет заботиться не только о других, но и о себе. Ему безумно к лицу ковать собственное удовольствие. Тэхен тянется ладонью, но достает лишь кончиками пальцев до косых, едва задевая таящиеся в чернильных татуировках шрамы, так похожие у них обоих — что по виду, что по насильственному происхождению. Чонгук вскидывает бедра, и Тэхен голову на подушки отбрасывает, крепко жмурясь от искр, жалящих вдоль позвоночника и стекающих в низ живота приближающимся оргазмом. На члене смыкается ладонь, тоже сплошь покрытая рубцами — честными рассказами, и Тэхен комкает пальцами простынь. Он много лет считал, что одновременные оргазмы, как и наслаждение удовольствием на чужом лице, перебивающим собственное, — что-то из мифологии для подростков, совсем ничего не понимающих во взрослом мире. Но сейчас ему хватает того, как Чонгук губу прикусывает, сбиваясь с ритма, чтобы окропить семенем взмокший живот; спазм наслаждения так силен, что капли достают до груди и ляпают даже подбородок, но это такая херня в сравнении с тем, как пульсирует плоть внутри, когда Чонгука экстаз догоняет. Тэхен не дает ему и секунды — к себе привлекает, что выходит весьма неловко, но ему необходимо слизать чужой хриплый стон собственным языком. Они опять долго целуются, успокаивая дыхание вместе с тем, как губы двигаются все ленивее. И лишь позволив Тэхену насытиться — вряд ли ему хватит и на пару минут, — Чонгук отстраняется, чтобы спиной повалиться на прохладные простыни рядом. — Пить хочу пиздец, — хрипит Тэхен в потолок и улыбается, когда слышит смешок рядом. — Я схожу. И откуда только силы, спрашивается? Чонгук приподнимается, потягивается; татуировки извиваются на играющих мышцах, а ровные шрамы на лопатках чуть теряют четкость картинки. Тэхен провожает взглядом обнаженную, совершенно не стесняющуюся фигуру до двери, размышляя о том, насколько отбито считать, что даже вот такое уродство, впечатанное в кожу скальпелем, Чонгуку чертовски идет. Не в плане, что Тэхену очень уж нравится чужая боль. Напротив, Киен с каждым днем становится противником все более личным. Просто… Чонгук очень закрыт. Он многое прячет за улыбками, бесконечным потоком шуток и будто бы легкой беззаботностью. А внутри там, за всеми этими щитами, черная бездна похлеще той, что носит в себе Тэхен. Шрамы же — они все о наглядном. О правде, которую не скрыть переливистым смехом. Пока Тэхен обтирает тело от следов семени прямо одеялом, не в силах плоть бренную с постели поднять, Чонгук возвращается, успев избавиться от резинки и притащив с собой запас воды. Тэхен делает пару глотков, приподнявшись на локте, и предлагает стакан, но Чонгук отказывается, разваливаясь поперек кровати. Он руки за голову закидывает, привлекая внимание к потрясно напрягшимся мышцам плеча, и пялится в потолок, следя за тем, как отражения вывесок с соседнего дома танцуют, складываясь в замысловатые радужные картинки. — Кошмар, — выдает он вердикт, когда на неоновых буквах за стеклом градиентом оттенки сменяются на кислотно-розовые, и те отражаются по краям круглой люстры, немного слепя. — Непродуманная херня. За такие бабки тут должен быть лучший уровень комфорта. — Ты и правда душнила, — со смешком комментирует Тэхен, вновь к бокалу прикладываясь. Кажется, он в жизни не пил такой вкусной воды. — Я с детства ненавижу занавешивать окна, — поясняет Чонгук сказанное ранее. — Мне сложно засыпать, когда есть тканевая преграда между мной и улицей. — Почему? — с искренним интересом говорит Тэхен, стакан отставляя на тумбу. Он ниже по кровати опускается, подушку под спиной поправляя, и задевает ступней чужое бедро, чуть надавливая. — Да черт его знает, — равнодушно бросает Чонгук. Одну руку из-под головы убрав, он хватает чужой большой палец. Тэхен со смешком отодвигается, зарабатывая улыбку ответом. — Плохо пережил в детстве страх замкнутых пространств, я думаю, — рассуждает Чонгук, брови нахмурив. — Хотя я не помню ничего такого, что могло сказаться. Со всем остальным нормально, но шторы… — он цыкает, несильно головой покачивая. — У меня прямо зудит все, когда они задернуты. Сказанное — оно тоже о потаенном. О том, о чем вывод не сделаешь, просто за Чонгуком со стороны наблюдая. — Я боюсь тишины, — признается Тэхен, наслаждаясь опустившейся на них двоих честностью. — В ней мысли становятся слишком громкими. Такие моменты он, наверное, любит даже больше, чем секс, — после всегда всплывают детали, которые хранить хочется бережно, по углам сердечка, быстро бьющегося, рассовав. Лучше — только поцелуи. — Я тоже, — отвечает Чонгук. — Но я от нее бегу, — говорит он следом, между строк рассказывая, почему в его ушах постоянно белые капли, транслирующие громкие биты. Серьезно, он снимает их так редко, что в первое время Тэхен задумывался о том, может ли его новый напарник и спать с музыкой. Он бы не удивился. Чонгук голову поворачивает, чтобы к Тэхену взор обратить, и констатирует: — За тобой я подобного побега не замечал. — Я просто делаю это иначе, — пожимает плечами Тэхен. — Все эти расследования… — он ладонью взмахивает, как бы пытаясь и жестом отразить ту обширную практику, за которую всю жизнь хватается, чтобы не думать. — Я нагружаю голову другими мыслями, чтобы неприятные хранились где-то на дальних полках и никогда не всплывали. Чонгук хмурится и вновь макушкой в простыни упирается. — Беги, не беги… — произносит он многозначительно. — Они все равно догоняют, — продолжает за него Тэхен, но реплика выходит смазанной, потому что язык внезапно тяжелеет. — Иди сюда, — просит он, ниже по подушкам опускаясь, потому что и глаза держать открытыми становится непомерно сложно. Сегодня он не спрашивает о том, хочет ли Чонгук остаться — все дни прежде тот всегда радовал единственно верным ответом, так что Тэхен позволяет себе смелость просто оставить этот шаг само собой разумеющимся. С ним безмолвно соглашаются. Чонгук усаживается, проводит кончиками пальцев по собственной груди, где испарина успела подсохнуть, но вряд ли ощущается приятно. — Неплохо было бы до душа дойти, — говорит он, нос сморщив. — Лень, — приглушенно стонет Тэхен, головой зарываясь в пух подушки. Честное слово, он сейчас не встанет, даже если ему пистолетом будут угрожать. — Все утром. И с этим Чонгук тоже не спорит. Просто перебирается на постель рядом и смеется, когда в него пальцами намертво вцепляются, глубоко вдыхая густой аромат с кожи. Тэхен веки блаженно прикрывает и совершенно не замечает, как в сон проваливается. Буквально за несколько секунд — настоящая аномалия.

* * *

Отражения неоновых вывесок рекламы, возвышающихся на крыше соседнего дома, рисуют узоры на натяжном глянцевом потолке в спальне Тэхена, где не задернуты глухие занавески, потому что никто не нашел ни времени, ни желания. Чонгук прислушивается к тихому сопению и перебирает спутавшиеся волосы лежащего рядом мужчины, который вцепился в его талию пальцами намертво и сопит, уткнувшись носом в шею. Сам Чонгук, вжимаясь лопатками в разгоряченные простыни, придирчиво изучает градиентные узоры, бликующие по краям радиуса плоской круглой люстры, которые отчего-то совсем не выглядят приятными. Вопреки богатству цвета, перетекающего из одного оттенка радуги в следующий, они складываются в мрачные картинки, собирая тени в злобные морды чудовищ. Хотя, вероятно, это все же просто воображение разыгралось, «впечатленное» событиями последних двух недель и поступками своего нерадивого хозяина. Чонгук прекрасно уведомлен, что пятнадцать дней назад, пожав руку Марку, сделал неправильный выбор. Позже, придя на порог Тэхена и разболтав кучу личного-лишнего в состоянии аффекта, он все только усугубил. А затем, когда из суток в сутки не отступал от этого мужчины ни на шаг ни на работе, ни в одной из их квартир, оправдывая себя тем, что не дает Киену возможности застать их поодиночке врасплох, и вовсе вытоптал себе персональную дорогу на самый ужасный круг ада. Там его уже, без сомнения, ждет самый раскаленный котел. Чонгук знает, что сделанный выбор — ошибка. Наверное, худшая из всех подлых, на которые он когда-либо решался. Но суть в том, что верного в арсенале не оказалось. Судьба загнала его в такой квест, где нельзя поступить правильно. Такого варианта в программе просто не предусмотрено. Вертись как хочешь. А затем, когда все кончится, постарайся не вскрыть вены под гнетом догнавших последствий. К сожалению, когда оказываешься в такой ситуации, где найти позитивный выход из проблемы нереально, мораль и самые потаенные желания уходят на второй план. Опираться приходится на элементарную математику — науку без души. Она не требует раздумий, самобичеваний, долгой рефлексии. В ней ничего не нужно доказывать — это сделали люди поумнее за сотни лет до тебя. Есть просто факты и возможность сравнить. Количество вероятных могил. Число разрушенных судеб. Сумма стежков, которые придется сделать на сердце, чтобы в один момент не упасть в яму самобичевания настолько, что итог сможешь узреть лишь в продольных порезах поперек предплечий или паре флакончиков сильных транков, опустошенных под бокал чего-нибудь с десятками градусов. Чонгук не уверен, что ему хватит душевных нитей. Он поворачивает голову, касается носом чуть нахмуренного лба Тэхена, которому даже в крепком искусственном сне приходится лицезреть страшные события, проживая их вновь и вновь. Чонгук знаком с подобным — после того, как Двойка почти разобрал его на мелкие пазлы мозаики, он долго сидел в том числе и на сильных снотворных, ведь иначе забыться хотя бы на пару минут не удавалось. К сожалению, избавиться от кошмаров не помогали другие серьезные лекарства, так что Чонгук просто кочевал из одного ужаса в другой. И всей душой мечтал по-настоящему проснуться. На тумбе рядом вибрирует телефон, намекающий, что он слишком долго задержался, оттягивая неизбежность. Чонгук хмурится, проводит в последний раз ласково по волосам Тэхена и слабо улыбается, когда тот губами причмокивает и выдыхает носом, обжигая дыханием кожу под челюстью. Прихватив гаджет, он замечает, что уже за два часа ночи перевалило, смахивает текст простенького сообщения от Марка и скользит хмурым взглядом по экрану, так и желая что-нибудь спиздануть на радость тем эксаудиристам, которые слушают их с Тэхеном ночные развлечения в спальне вторую неделю, потому что нужно было дать Инсону новую пищу для размышлений. Чонгук никогда бы не пошел на такую низость просто так, но ему пришлось заранее греть актеров к разыгрыванию сценария, где реплики предсказали, но на листах распечатанными каждому задействованному в «театре» лицу выдать не удосужились. Разве что Чонгуку, но он своеобразный бог этой гаденькой пьесы. Марк подкинул лишь идею, реализация — целиком «труд» того, кто сейчас едва держится, чтобы заживо себя сомнениями на пару с раскаянием не сожрать. У Чонгука еще будет на это время. Наверное. Выбираясь из объятий Тэхена, он тут же сует беспокоящемуся даже под фармакологией мужчине подушку, которую тот сразу крепко стискивает, лицом в мягкую ткань зарываясь. Чонгук еще недолго сидит на краешке постели, наблюдает за тем, как чужие черты расслабляются, и потирает переносицу, стараясь унять зуд. Прощается. Чонгук одевается столь медленно, словно не просто уйти собирается, а планирует очень долго подниматься по ступеням, где на вершине его ждет гильотина. Ему мерещится, как позвонки ноют фантомно в ожидании наточенного специально для него лезвия. А должен ведь лоб, потому что, если Инсону и суждено стать его персональным палачом, в качестве «топора» он точно выберет что-то эффективное. То, что разнесет Чонгуку часть черепа и останется кусочками мозга в отверстии на стене, куда в итоге врежется прошившая насквозь голову пуля. Задернув занавески, чтобы Тэхена слишком рано утро не потревожило, Чонгук забирает телефон и с другой тумбы опустошенный наполовину стакан воды, а потом еще некоторое время стоит у двери, пялясь на узоры и прислушиваясь к размеренному дыханию за спиной. Переживая в ускоренном темпе последние стадии горя. На торг и депрессию он потратил две недели. На принятие у него всего пара десятков секунд. Выходя в прохладный коридор, Чонгук кривится, будто ступает по разбитому стеклу. Вот только кожа на ногах остается целой. Режет внутри — за четвертым и пятым ребром, прямиком в области сердца. Первым делом Чонгук идет на кухню. Тяжело вздохнув, он опрокидывает стакан, сливая улики в канализацию. Он открывает кран и растворяет остатки безвкусного снотворного в проточной воде. Скорее всего, Тэхен все равно догадается, ведь сегодня, в отличие от предыдущих двух раз, ему подмешали повышенную дозировку, так что утром его по пятам будет преследовать сонливость. Но нельзя оставлять возможность хоть что-то доказать. Вряд ли Тэхену захочется, но все же… Перестраховка никогда не бывает лишней. Обтерев руки о висящее свежее полотенце, Чонгук встряхивает головой, собирает волосы, которые отрасли достаточно, чтобы их все стянуть резинкой, с запястья снятой, на затылке. Нужно будет подстричься. Если, конечно, завтра для него наступит. Если пять процентов не сыграют так, что Чонгук все же окажется в дубовом ящике, а после в яме полтора на два. Следующим обязательным этапом «ночного променада» становится ванная. Чонгук посещает ее лишь на пару минут, чтобы хоть как-то привести себя в порядок и стереть с тела остатки воспоминаний о том, как было хорошо совсем недавно. Нормальный душ он оставляет на другое время — примет уже в Пусане, часов пять спустя. Вновь проходя мимо спальни Тэхена, он сам не замечает, как шаг замедляет, а когда все же осознает, громко языком цокает и, сцепив зубы, упорно движется вперед. Подойдя к последней двери в коридоре — вход в кабинет, который единственный в этой квартире на ключ заперт, — он звякает связкой отмычек, достав ту из переднего кармана джинсов. Присев на корточки, Чонгук сразу же определяет нужный тип механического стержня, ведь отпирает эту комнату уже не в первый раз. Пришлось обыскать все помещения огромного пентхауса, чтобы понять, куда Тэхен заныкал ключ-флэшку, и кабинет Чонгук шерстил, прежде чем достигнуть цели, трижды. Вставив натяжитель и подходящую отмычку, он добивается нужного строя щелчков и довольно хмыкает, когда цилиндр замка освобождается от блокировки. Поднявшись и убрав карманный набор взломщика обратно, Чонгук опускает металлическую ручку, впервые за последние недели не надевая глухих перчаток. Теперь уже не обязательно. Тэхен все равно узнает, что целостность его обители нарушена. Чонгуку не нужно долго шарить по стене, ведь он прекрасно запомнил, где находится выключатель; он недолго жмурится, ослепленный ярким светом, и, проморгавшись, притворяет створку за спиной, делая звуки, по квартире эхом расходящиеся, немного тише. Пусть Тэхена сейчас и из пушки не разбудишь, все же риск — удел новичков. Осмотревшись, Чонгук хмыкает. Судя по оставленным точно так же документам на столе и так и не исчезнувшей кружки из-под кофе с забавными надписями о лени, за последние три дня хозяин в свой кабинет ни разу не наведывался. Или просто на беспорядок забил. Мазнув взглядом по стене-инсталляции с заметками и фотографиями, Чонгук решает, что пара минут ему погоду не сыграет, и подходит вплотную. Когда он узрел то, сколько материала Тэхен собрал о его жизни, он не был шокирован размахом, в конце концов, уже видел, как люди Инсона работают на примере толстых папок об их коллегах. Но вот то, сколько среди всего остального уделено внимания ему самому, чуть всколыхнуло удивление. И заныло внутри аккордами тоски. Многие из тех фотографий, которые Чонгук узрел в чужой квартире, он уже и не помнил — когда просил Марка подчистить его интернетную «историю», чтобы не засветить перед Тэхеном важное, он пересмотрел часть, но далеко не все, доверив нудный процесс специалистам. Сейчас он с ностальгической улыбкой изучает снимок, запечатлевший его юношество, проведенное в другой стране. Не самое приятное было время местами, но все же… Проблемы социальной изоляции и юношеского максимализма никогда не встанут в один ряд с тем дерьмом, в котором приходится купаться теперь. Тогда Чонгуку хотя бы не мерещилось на постоянке зловонное дыхание Смерти поблизости. Сейчас Чонгук не всегда различает за гнилой вонью другие ароматы. Хмыкнув — снова, — он отцепляет пару булавок, на которых к стене крепятся картинки его условно счастливого прошлого, и позволяет тем спланировать на пол элементом постановы, что утром должна дать Тэхену знатного эмоционального леща. Подумав, Чонгук срывает еще несколько документов, чтобы те лоскутами свалились под ноги. Отступив, он оценивает вид на предмет достаточности. Было бы лучше уничтожить вообще все, сыграв на контрастах, но совсем не хочется руинить чужой труд и отбирать у Тэхена возможность после выплеснуть злость. Ему ведь точно захочется. Подойдя к столу и опустившись на корточки, Чонгук недолго копается в передвижной полке, проверяя, не вскрыл ли Тэхен за последние дни ключ-флешку, но нет, подмененный еще полторы недели назад конверт так и остался нераспакованным. Чонгук проскальзывает по картону кончиками пальцев и шмыгает носом, вновь стараясь унять зуд на слизистой. Интересно, когда на него обвалится лавина вины за сделанное, насколько сложно придется? Как долго его будет преследовать призрак воспоминаний о горьких поцелуях, что стали для них с Тэхеном друг с другом первыми, которые после шлифанулись безвкусным снотворным для одного из них и началом подлых поисков — для второго? Поднимаясь, Чонгук морщится так сильно, будто ему физически больно. Хотя в какой-то степени так и есть. Ожидание — оно тоже, знаете ли, штука довольно неприятная. Особенно если усугубляется пятью процентами риска помереть уже сегодня. Впрочем, если его убьют, Чонгука не догонит последствиями. Плюсы нужно видеть везде. Снова по сторонам озираясь, он цепляется взглядом за детали, пытаясь придумать, как все обставить, чтобы Тэхен точно обратил внимание. В конце концов он решает добавить к показухе еще и кружку. Приходится свалить ее не просто мановением ладони, а с силой бросить о пол, чтобы та разбилась; слух режет звоном, с которым керамика рассыпается о паркет крупными кусками — всего четыре и отколовшаяся ручка, но этого достаточно, чтобы взор заприметил. Опустившись на корточки, Чонгук переворачивает каждый из осколков остриями вниз, ведь вряд ли Тэхен будет смотреть под ноги. Затем Чонгук отходит к двери, пялится перед собой и ступает вперед широко; когда ступня натыкается на гладкий фрагмент керамики, он застывает, не перенося вес до конца, и мечет взор вниз, опираясь на инстинкты. Отступив, он обхватывает кулон, болтающийся на шее, и резко тянет, обрывая цепь; с его губ срывается шипение, когда звенья впиваются в кожу, обжигая. Чонгук наклоняется, чтобы опустить аксессуар ровно туда, куда в первую очередь посмотрел. Чтобы Тэхен, среагировав ровно так же, точно «хлебную крошку» не оставил без внимания. Чонгук придает сцене эстетики, расположив цепь как можно шире, красивым узором. Чтобы точно от поля зрения бликующий под серебро металл не ускользнул. Покидая кабинет, он стукает дверью о створку несильно и позволяет той раскрыться естественной инерцией, чтобы инсценировка выглядела как можно достовернее. Проходя мимо спальни Тэхена, он не просто вновь шаг снижает, он замирает на пару секунд, касаясь кончиками пальцев дерева, за которым сопит человек, чья жизнь завтра разделится на два страшных этапа. Чонгуку хотелось бы нормально попрощаться. Но тогда уйти будет гораздо тяжелее. Он дает себе всего минуту — еще шестьдесят секунд для полного принятия. А после уходит из квартиры, отрубая сожаления до тех пор, пока у него не появится время с головой в них окунуться. Если. Пройти мимо охраны комплекса Тэхена не составляет труда — безалаберные мужчины успели его запомнить за прошедшие дни и довериться подобно их «работодателю», который завтра явно пожалеет. В двух кварталах от дома Чонгука уже ждут. Первой его молчаливо встречает Юки, чтобы забрать телефон в другую машину и после вернуть уже в Пусане. Избавившись от средства прослушки и связи, которое после должно сыграть ключевую роль, Чонгук усаживается к Марку — сегодня тот выбрал не набившую оскомину кислотно-оранжевую тачку, а белый Porsche, засвеченный еще в первую «встречу» на парковке перед зданием СБУРа. — Не такси? — вместо приветствия спрашивает Чонгук, пристегиваясь на пассажирском. — Слишком приметно для путешествия между городами, — жмет плечами Марк. Он вдавливает педаль газа, срываясь с места с визгом резины об асфальт. Чонгук видит в боковое зеркало, как за ними выезжают Юки на черном неприметном седане и еще три машины, которые, впрочем, быстро отстают, чтобы рассредоточиться и проконтролировать наличие хвоста. — А Porsche так тачка рядовая… — комментирует Чонгук саркастично, откидываясь вальяжно на спинку комфортного сиденья. Он ноги широко разводит и потягивается, морщась от ощущения затекших плеч. Ему бы не помешало путь до Пусана проспать. В конце концов, там его ждет очень сложный физически «квест». — По легенде я зажравшийся мажор, — беззаботно бросает Марк. Когда на него смотрят, он улыбается жизнерадостно, что, впрочем, выглядит слишком уж наигранно, ведь тяжелый день сегодня грозит и ему. Марк головой покачивает, вновь пялясь за лобовое, и бормочет едва слышно: — Да и кайфанем хоть напоследок… И вдавливает педаль газа в пол, разгоняя атмосферный движок, чье рычание ласкает слух. Чонгук губу изнутри прикусывает и больше вопросов не задает. Все же не только он сегодня рискует попасть в те печальные пять процентов, венчающие исход в виде холодной могилы. Вряд ли стационар Инсона плохо охраняется. Кто-то из боевой группы Марка, вполне вероятно, сегодня получит пулю в лоб. Возможно, даже сам Марк. Чонгук не уверен, что не хочет, чтобы так вышло. Пусть ему самому это и грозит новыми трудностями позже, когда настанет время получать плату за согласие на «свидание» с Инсоном. — Ты уверен, что Тэхен прихватит маячок? — спрашивает Марк минут через двадцать тяжелого молчания; к тому моменту они успевают покинуть пределы Сеула, не встретив на пути ввиду глубокой ночи дорожных заторов. Чонгук просто угукает, не вдаваясь в подробности. На что его куратор-союзник раздражается, интересуясь куда грубее: — Чонгук, ты понимаешь, что Тэхена постоянно пасут? — выпаливает он, отстранив одну руку от руля, чтобы ей экспрессивно взмахнуть. — Мы не можем гарантировать, что проследим за ним до стационара. Если мы попадемся раньше времени на глаза людям Инсона, все пойдет по пизде, — продолжает он напряженно, повторяя детали, которые они, ей-богу, уже десятки раз обсудили. Чонгук на это языком цокает, недовольство показывая. Но Марк накаляет и без того искрящую негативом обстановку, настаивая: — Тэхен наш единственный вариант. Дернув руль резковато, он в крайнюю левую полосу перестраивается на трассе. Метнув инстинктивно взгляд в зеркало справа от себя, Чонгук не видит больше машин сопровождения, но не сомневается — те едут в паре километров позади и следят за обстановкой, передавая ту в наушник Марка, мелькающий за кудряшками то и дело. — Уймись. Мы узнаем заранее, вынесет ли Тэхен маячок из квартиры. А по пути он уже его точно не сбросит, — произносит Чонгук размеренно, голову к водителю поворачивая. — Я понимаю, что ты крутой профессионал, несешь ответственность, все дела. Но я проворачивал подобную херню сотни раз, — напоминает он. — Тэхен считает, что у меня глубокая эмоциональная привязанность к этому кулону, — Чонгук хмыкает, вновь к стеклу сбоку от себя отворачиваясь, и бубнит под нос: — Тем более он найдет подарок там, где точно не сможет просто оставить. — Расскажешь? — заинтересованно выдает Марк. — Нет, — отрезает Чонгук не только потому, что в личное пускать не хочет. Произнести вслух то, что сотворил, — выше его сил. Почти каждый его поступок за последние месяцы можно расценивать грязным. Сегодняшний — квинтэссенция. Но так было необходимо. Чтобы Тэхен оказался в нужное время в нужном месте, он должен нервничать, а не думать. Ему нельзя позволить догадаться хоть о чем-то, потому что от того, как он себя поведет, зависит не только успех спецслужб в устранении Инсона. Сегодня решается жизнь Чонгука — и это буквально. К сожалению, для того, чтобы толкнуть Тэхена к правильным действиям, рядового эмоционального аттракциона бы не хватило. Пришлось создать условия адской мясорубки, чтобы он сорвался с места, не задавая вопросов. И привел их всех туда, где эта дрянная история наконец закончится. — Главное, чтобы повелся Инсон, — вновь подает голос Марк, ероша кудряшки, которые особо не укладывал — смысл, если ему все равно облачаться в форму, ведь тот будет не просто координировать, ему придется непосредственно возглавлять боевой отряд. — Поведется, не сомневайся, — хмыкает Чонгук уничижительно. — Он не упустит шанса напомнить сыну о том, как устроен наш ебаный мир. Когда фраза с губ срывается, он позволяет себе те скривить, сжав в тонкую полосу. Во всем грядущем скверном мероприятии есть все же один неоспоримый плюс — Чонгук сможет в глаза Инсону спиздануть все, что думает о методах воспитания мерзкого ублюдка. Ему нужно спровоцировать старшего Кима на то, чтобы тому захотелось вновь продемонстрировать сыну, как неправильно тот живет, и это дает огромное поле для честности. Чонгук обещает себе, что вытянет из ситуации все, чтобы хоть как-то удовольствие получить. — В бардачке, — будто бы вскользь говорит Марк и подбородком вправо ведет, указывая направление еще и жестом. Чонгук хмурится и, вперед наклонившись, жмет на нужную кнопку, чтобы крышку откинуть. Внутри лежит лишь блистер с кислотно-зелеными капсулами. — Четыре таблетки — идеальная доза, — поясняет Марк со знанием дела. — Зачем? — спрашивает Чонгук, перевернув блистер, чтобы удостовериться в названии, о котором в целом и так догадался по цвету и контексту. — Не сразу голова от боли отключится, — говорит Марк. — Выиграешь какое-то время, прежде чем начнешь разбалтывать все подряд. — Нет, — отрезает Чонгук, закрывая наркотическое обезболивающее обратно в клетке из пластика. — Я ничего больше основной легенды не выболтаю ни при каких обстоятельствах, можешь разжать очко, — грубо говорит он, и на секунду в своих силах не сомневаясь, ведь вряд ли Инсон окажется изобретательнее Киена в вопросах пыток. — Если я обдолбаюсь, он может не воспринять меня всерьез или того хуже — что-то заподозрить. Вот уж что нам точно не нужно. Если Инсон поступит не так, как я ожидаю, я просто сдохну. — Как знаешь, — жмет плечами Марк, выдавая, что ему в общем-то все равно на то, что с Чонгуком будет. А тот никогда не признает вслух, что дело не только в достоверности. Он предвкушает то, что с ним сделает Инсон, как искупление. Расплату за жестокие обманы. Быть может, хоть так в будущем, если он все же унесет ноги сам, а не другие его вытащат пятками вперед, ему станет немного проще смириться. — Скажи мне лучше вот что… — задумчиво бормочет Марк. Когда Чонгук к нему поворачивается, замечает, как тот отбивает дробь указательными пальцами по рулю. Чужая кутикула выглядит отвратно, рассказывая о нервозности. — Ты нагнул меня раком, когда я задел чувства Тэхена, — к счастью, Марк не обращается к уничижительным прозвищам больше и не провоцирует расквасить себе нос ежесекундно. — Но сам сейчас делаешь ровно то же самое. — Не то же самое, — фыркает презрительно Чонгук, обратно к стеклу взор уводя. Он зевает, тыльной стороной ладони рот прикрыв, а потом поясняет: — Ты бы просто культивировал образ отца-жертвы, которого прижала система. — А ты?.. — А моя расквашенная рожа продолжит его демонизировать, — как маленькому ребенку разжевывает он и едко ухмыляется. — Ты мог спровоцировать Тэхена на месть. После сегодняшнего он просто захочет побыстрее съебаться как можно дальше и забыть все как страшный сон, — последнее он произносит с тоской вместе с тем, как уголки его губ опускаются. — И помыться. Раз десять. — Вот в чем суть… — тянет Марк, похоже догадываясь. Впрочем, Чонгуку дела до чужой сообразительности нет. Это не то чтобы великая тайна. — Киен объявился? — зрит Марк в корень. Чонгук натужно кивает. — За последние две недели я видел его трижды, — признается в том, что известно пока лишь двум людям, кроме него самого. Чонгук видел преступника украдкой, случайно, но никогда не сомневался, чей облик различает в толпе поодаль. И каждый раз его прошибал ледяной пот, а мирозданию уносились мысленные мольбы дать еще немного времени. Да и… уже довольно долго Чонгук не может отделаться от липкого ощущения слежки. У него буквально под кожей зудит, дерет все отвратно, он чувствует, что любой его шаг сопровождается пристальным выжидающим взглядом. — Он не попытался… — Киен болен, а не кретин, — перебивает Чонгук резковато и тут же нос морщит, потому что формулировка звучит двояко. Кто вообще популяризировал оскорбления, пошедшие от заболеваний? — Он не ломанется в лоб. Он будет ждать момента, когда сможет застать меня врасплох. — Вот почему ты так уверен, что удастся поймать его на живца? — с пониманием спрашивает Марк, но очевидного ответа ему не дают. Он не сдается, продолжая: — И по этой же причине вокруг Тэхена в последние дни крутился, как боевой питбуль? — и эта догадка тоже не удивляет, ведь мужчина опытен, сообразителен, да и о деле знает почти все то, что известно Чонгуку. — Киен решил сменить второго игрока? — Шизофрению невозможно просчитать наверняка, но… — Чонгук заминается. — Но судя по его последним действиям… Он вновь запинается и решает до конца не продолжать. Все и так все поняли. — И легче всего просто отослать Тэхена подальше, чем все ему рассказать, — задумчиво делает очередной вывод Марк. — И тем самым наверняка лишить Киена возможности разыграть карты так, как тебе не выгодно. Чонгук лишь голову набок склоняет на секунду — вместо утвердительного кивка. Если бы не заварушка с Инсоном, можно было бы попытаться рассказать Тэхену всю правду с надеждой, что тот поймет. Но после сегодняшнего… Чонгук горько усмехается. Очередная утопия. С его губ срывается еще один хмык — теперь насквозь тоскливый. Кому он врет? Он все равно бы никогда не смог доверить Тэхену все — не делал этого так долго, что уже и не помнит, каково это. Чонгук не способен даже точно утверждать, что в принципе хоть когда-то кому-то полностью себя открывал. Сокджину разве что, быть может. И то очень и очень давно — еще до того, как они оба впервые сильно влюбились. Оба, по иронии, совсем не в тех людей. — Мне жаль, что так все вышло, — выдает Марк тихо после довольно долгого молчания. — Не жаль, — повторяет Чонгук тот же разговор, что произошел с ними не так давно. — Жаль, — настаивает Марк. — Я не такое чудовище, как ты считаешь, — говорит он укоризненно. — Тэхен не так уж и плох оказался. Я способен это признать. — Ты хотел его убить, — Чонгук костяшки кулака левой руки потирает правой, стараясь унять желание все же его раньше времени размять. — Во-первых, это моя работа, — напоминает Марк, добавив стали в тон. — Во-вторых, я думал, что он сын своего отца. Я искренне считал его таким же уродом. — Твое мнение изменилось? — Я достаточно о тебе понял, чтобы доверять твоим выводам, — говорит Марк, даже не подозревая, что Чонгук думает о Тэхене после того, как помер Минхек. И все равно остается на его стороне. Вот настолько все плохо. — И раз уж так все сложилось, лучше Тэхен просто разочаруется в жизни, чем сядет или того хуже. Разве нет? — Завали уже ебало, ради всего святого, — со стоном выдает Чонгук, потому что вникать в перипетии чужого мышления совершенно не хочет, да и обсуждать дальнейшую судьбу Тэхена — тоже. Ему все еще нужно держать рассудок трезвым, если планирует не просто дело до конца довести, но и остаться живым и желательно в себе, чтобы решить все последующие. Время для раскаяния и поганых мыслей наступит немного позже. Марк несколько минут молчит, выполняя чужую просьбу-требование, но потом все же голос подает. И рассказывает то, что невозможно было предсказать и в самых смелых фантазиях: — Мариса — старшая сестра моей жены. Чонгук резко к нему поворачивается, пялясь на чужой ожесточившийся профиль во все глаза. Вряд ли Марку хоть одной должностной инструкцией позволено разбалтывать о себе столь личные подробности, но тот все равно пошел на странное, чтобы, похоже, поддержать. — Ты и правда женат? — спрашивает Чонгук, не сомневаясь и секунды в том, что вот сейчас ему точно сказали правду. В эту секунду Марк выглядит вот вообще не тем, кто стал бы шутить о подобных вещах, — Чонгук понятия не имеет, почему это так явственно осознает, но он привык доверять внутреннему чутью, ведь то никогда его не подводило. И когда Марк, и на мгновение не замявшись, кивает, эта уверенность растет. — Мариса не просто пару раз мне жизнь спасла, — говорит он вкрадчиво, чужой взгляд на миг перехватывая. — Она моя семья. Потому все это теперь очень важно не только для моей работы, но лично для меня. Можешь на меня рассчитывать. Теперь без всяких игр и провокаций, — он губы судорожно облизывает, прежде чем припечатать: — Обещаю. — Хорошо, — просто говорит Чонгук. Пусть им с Марком никогда не стать приятелями и даже добрыми знакомыми — слишком много дерьмового их связывает, — но сегодня… Чонгук очень давно не полагался на кого-то и сейчас тоже не горит желанием, но все же хотелось бы сунуться в пасть гиене и знать, что тебя на страховочном тросе держит тот, кому не наплевать, отгрызут тебе башку или нет. Чонгук лезет во внутренний карман куртки и достает свернутый вчетверо лист бумаги, чтобы протянуть водителю. — Что это? — интересуется Марк, забирая клочок и пытаясь его развернуть одной рукой, пока второй удерживает руль. — Запасные номера Хосока и Джина. На всякий, — поясняет Чонгук, вновь уводя взор к стеклу, чтобы напоследок пейзажами насладиться. — Если сегодня что-то пойдет не по плану, они знают, что делать дальше. — Ты рассказал своему дружку? Чонгук кривится, потому что не то чтобы у него был выбор, когда враждебно настроенный Сокджин заявился к нему на порог и поставил ряд ультиматумов, при невыполнении которых угрожал не самыми уместными последствиями. Пришлось каяться в грехах. — Не все. Только необходимое. — Как отреагировал? — интересуется Марк, кажется, вполне искренне. — Истерику закатил, — со смешком рассказывает Чонгук. Сокджин еще никогда так сильно на него не орал. Чонгук аж успел испугаться. На пару секунд, но все же. Его сегодняшний напарник тоже делает «перерыв» в диалоге на короткий смешок. Но следующее от Чонгука звучит предельно серьезно: — Джин поможет с заключениями, чтобы ты мог закончить с Киеном без меня. С его подписью проблем с бюро не будет, — поясняет он важное, на что пришлось потратить много времени и терпения, чтобы упрямого друга уговорить посодействовать, а не пойти сдать весь план к чертям. Сокджин хотел. Потому что это единственный способ остановить Чонгука наверняка. Или спровоцировать на еще большие глупости — тут как повезет. Наверное, только по этой причине Сокджин и согласился. Потому что неуемное желание Чонгука действовать наперекор практически невозможно приручить. Он и сам-то с собой едва справляется. — Хорошо, — принимает Марк поправку к еще одному их общему делу, не споря. Он заминается на пару секунд, прежде чем окликнуть куда тише: — Чонгук… — когда к нему поворачиваются, бровь вздернув, он говорит настолько серьезно, словно не просто словами бросается, а настоящую клятву дает: — Я вытащу тебя любой ценой. — Выберусь живым — расквашу тебе ебало, — вкидывает равнодушное Чонгук, не акцентируя внимание Марка на том, что тот обещает впустую, ведь не может дать стопроцентные гарантии. Без них любое обещание — лишь пыль в глаза. — Договорились, — со смешком комментирует Марк, принимая угрозу стойко. — Я не стану отвечать, если все получится. Чонгук веки прикрывает, безмолвно давая понять, что болтать больше не намерен. Он руки на груди скрещивает и виском приваливается к окну в надежде хоть пару часов отвоевать у Морфея с боем, прежде чем… …да начнется представление.

* * *

Утро впервые за последние недели врывается в жизнь Тэхена непомерной тяжестью. Он еле-еле открывает глаза и, приподняв голову от подушки, тут же укладывается обратно, потому что мир безумно кружится. Он хмурится и, перевернувшись на спину, трет виски, не понимая, какого черта происходит. Ощущение такое, будто его разматывает страшное похмелье, но он выпил вчера всего пару бокалов, опустивших на его разум лишь легкую дымку опьянения, обычно не несшую никаких последствий. Он кашляет, горло пересохшее прочищая, и еще сильнее хмурится, слыша звуки приглушенно, будто в ушные раковины щедро ваты напихали. Усевшись кое-как, Тэхен часто-часто моргает, пытаясь справиться с реальностью, которая словно аттракцион для младенцев: вроде на месте стоит, но все же немного крутится — на градус в минуту. Рот без участия разума растягивается в широком зевке, и хочется лечь и отрубиться еще на пару столетий, но, судя по тому, как ярко солнце проникает в зазор меж плотными шторами, на дворе далеко за полдень. Стоп. Шторы. Задернуты. Тэхен прекрасно помнит, как отблески неоновой вывески плясали под закрытыми веками, пока он медленно отходил в небытие, жадно втягивая слабые ароматы чужого тела носом. Он резко поворачивается ко второй половине кровати, где в последние недели совсем уж нередко спит еще один мужчина, но там пусто. Это не становится неожиданностью, потому что Чонгук крайне редко проводит в отрубе дольше трех часов за раз. Они спят вместе все ночи подряд уже две недели — именно спят, а не просто предаются плотским утехам, — и их вполне хватило в полной мере понять, насколько у Чона сильные проблемы с кошмарами. Они не случайность. Мерзкая аксиома. Но вот то, что Чонгук Тэхена не разбудил, — вот это уже удивительно. Пусть у них сегодня очередной выходной, врученный с барского плеча Намджуна в награду за то, что поддержали Джихена в его праздник, все же… Такового еще никогда не случалось. Сквозь туман в голове, который напоминает одновременно сон и хреновое бодрствование, Тэхен прислушивается к звукам в квартире, но не может уловить даже писка забравшегося украдкой комара — настолько в спальне и коридоре тихо. Он проводит ладонью по простыням рядом, но те до ужаса холодные — будто там вообще никого не было. Словно Тэхену присутствие Чонгука не только в его квартире, но и в жизни в целом померещилось. Очень хочется пить. Тэхен поворачивается к тумбе у кровати, точно помня, что вчерашний стакан с водой осушил не до конца, но того там тоже нет. Лишь едва заметный отпечаток дна на дереве — пара пролитых капель, стекших по внешней стороне, — указывает на то, что вчерашний день не чертова галлюцинация его воспаленного сознания. Тэхен проводит пальцем по полукругу высохшей влаги, оставшейся дымкой тончайшего налета, и хмурится. Вроде у него достаточно хорошие фильтры стоят, чтобы вода из крана подавалась по чистоте похлеще той, что наполняет Чхунчжухо. Он старается запомнить, что нужно пообщаться с управляющей компанией, но мысль долго в голове не задерживается — отсутствие Чонгука все еще приоритет. Тэхен поднимается с кровати, пошатнувшись, и шипит, когда ступни морозит холодом пола — чертово отопление совсем не справляется. Он натягивает на себя домашние шорты, валяющиеся тут же рядом на стуле, и ерошит волосы, вновь пытаясь проморгаться. Трет глаза и кривится, сдирая корочки со слипшихся ресниц, а потом морщится сильнее, когда стоит сделать шаг, и в висках отдается тупой болью. — Да что за херня? — бормочет он под нос, к двери направляясь. Первым делом он идет на кухню, чтобы промочить саднящее горло. Он осушает целый стакан несколькими жадными глотками и, вновь открыв кран, забирает с собой запас влаги в стекле, медленно ступая по комнатам. Чонгук же не мог просто уйти, ничего не сказав? Как оказывается, вполне мог, потому что в квартире гробовая тишина — похлеще той, что застревает в запертых и забытых родственниками склепах, которые с течением долгих месяцев зарастают лозами диких растений, ведь никто почтить вниманием погибших не пытается десятилетиями. И тем громче звенит стекло, разбиваясь о пол, когда ослабевшие пальцы Тэхен позволяют стакану выскользнуть из резко задрожавших ладоней. — Только не это, — шепчет он, игнорируя «беспорядок» и во все глаза пялясь на полоску света, пробивающуюся сквозь зазор между дверью и косяком в конце темного коридора. Тэхен пару секунд не может сдвинуться с места, проигрывая в голове все возможные варианты того, что могло произойти, пока он спал. А потом все же бросается в кабинет, каким-то чудом не раздавив осколки стакана ступней и не оставив за собой след из кровавых отпечатков. Распахнув дверь, Тэхен замирает в проходе, беглым взглядом оценивая обстановку: несколько разорванных фотографий, пара содранных со стены документов. Ничего особо критичного, если оценивать с позиции «результат долгой работы». Полный пиздец с позиции «личный косяк». Тэхен глаза прикрывает, стараясь мысли упорядочить, но мутный туман в голове никак не позволяет собраться — все здравые доводы по углам раздувает сонливым сквозняком. Так. Допустим. Чонгук каким-то образом попал в кабинет. Каким? Он вслепую нащупывает замок, проводит пальцами по краям и хмыкает, задевая несколько мелких царапин, которые, скорее всего, взглядом не оценишь, только тактильно. Отмычки. Ожидаемо. Чонгук связку тонких железок таскает с собой все время — Тэхен неоднократно ощущал их через ткань, руки распуская. Следующим всплывает закономерный вопрос: Зачем? Чонгук ни разу за последние дни не создавал впечатление человека, который что-то заподозрил. Вообще. Тем более он не казался тем, кто чем-то задет, чтобы проводить вот такие сокрытые обыски, а не спросить в лоб — использовать свой любимый способ. Причины совсем не ясны. Но причины не главное, если сравнивать с результатом, потому что это катастрофа мирового масштаба, если рассматривать с точки зрения мира Тэхена. Он веки распахивает, чертыхается под нос, проклиная себя за то, что не рассказал Чонгуку сам, ведь, в конце концов, тот уже имеет представления о связях напарника и в целом не удивился бы тому, что под него ранее тоже копали. Тэхен ведь и не скрывал особо. Уведоми он сам, ничего страшного бы не произошло. А вот так… Тэхен обводит взором помещение и вновь матерится тихо, потому что даже примерно не может представить, как Чонгук отреагировал, увидев собственное досье, развешенное по стене рядом с данными на Кукловода, Двойку и Сохи, как на гребаной выставке. Все грехи и пороки, каждый мало-мальски важный секрет. Тут не просто нарушение личных границ, за которые Чонгук, клыки обнажив, готов до последнего биться. Тут все самое сокровенное переебано, как фурой многотонной в ограждение трассы — одно мясо и куски арматуры вместо стен, призванных тайны спрятать. Поэтому он ушел и ничего не сказал? Тэхен ладонь к груди прижимает, где за ребрами бешено бьется сердце, и с тревогой смотрит на стол, где хранятся заметки не только о расследовании. Там, к сожалению, есть намеки на деятельность Инсона — неявные, но если поразмышлять недолго, смутные данные можно увязать во что-то довольно серьезное. Как Чонгук мог отреагировать, если догадался о самом страшном? Тэхен задыхается. Буквально — легкие жжет оттого, что кислород в горло попадает лишь мелкими глотками. Чонгук точно не тот человек, который спокойно примет подобное. Возможно, он уже в полиции, пишет донос, чтобы прижать людей, виновных в тысячах смертей. Вряд ли он захочет выслушать кого-то, вроде Тэхена. Что бы их ни связывало. На негнущихся ногах он шагает вперед, стараясь уловить какое-то изменение расположения документов на столе, но замирает на месте снова, стоит ощутить, как под обнаженной ступней крошится керамика. Он отступает назад и пялится вниз, брови к переносице сдвинув. К счастью, осколки разбитой кружки Судьба раскинула так, что он умудрился не порезаться, наступив. Опустившись на корточки, Тэхен придирчиво изучает разбитую кружку — одну из своих любимых, купленных на какой-то распродаже много лет назад просто по приколу. А потом замечает блеск и, руку протянув, наматывает на палец тонкую цепь, которую еще ночью ненавидел за то, что на шее Чонгука болтается, о ком-то ему напоминая. Он внимательно рассматривает порванные звенья, раскладывая по полкам воображения произошедшие ночью события. И, резко выдохнув, поднимается, прячет кулон в карман шорт и покидает кабинет. Найдя телефон в коридоре — он так и оставил гаджет в кармане пальто, напрочь забыв о его существовании, — Тэхен снова матерится, когда экран не загорается. Он нетерпеливо ногой топает, запитав технику от розетки, пока дожидается признаков хоть какой-то жизни. Стоит телефону включиться, он тут же лезет в список контактов, где номер Чонгука обнаружить не так уж и сложно — Тэхен часто ему звонит. Длинные гудки звучат подобно колоколам перед казнью, и Тэхен совсем не дышит, ожидая ответа. Того нет ни при первом звонке, ни при втором, ни даже при третьем. С губ снова рвутся грязные ругательства. Тэхен быстро принимает душ и большими глотками осушает кружку крепкого кофе, чтобы хоть как-то проснуться, и не забывает каждые десять минут набирать номер Чонгука. Но ответом так и служат длинные гудки, заканчивающиеся уведомлением от робота о том, что можно оставить сообщение. Ебал он в рот чужие советы. Покинув квартиру — он прихватывает табельный пистолет чисто инстинктивно и возвращается, успев ступить в лифт, за кулоном, который едва в шортах не забыл, — и оказавшись внутри любимой тачки, первым делом Тэхен направляется к дому Чонгука. Он нарушает все возможные правила дорожного движения, ведет себя в потоке других машин откровенно мразотно, но и на секунду не допускает мысль притормозить — то, что его фантазия предлагает в качестве гипотез случившегося, сдувает любой здравый смысл, позволяя панике расти. Ту уже не просто из космоса видать, Тэхену кажется, что каждый человек вокруг его состояние считывает. Будто то на лбу у него острым ножом выцарапано. Взлетев на шестой этаж дома Чонгука, Тэхен не разоряется на звонки, он сразу вводит код электронного замка, который, к счастью, никто не сменил. Но в комнатах его ждет ровно то же самое — пустота и глухая тишина. Он осматривается по сторонам, заглядывает в каждое помещение, к своему облегчению видя, что вещи никто не собрал, а такая мысль мелькнула сразу же, когда на пороге его не встретил радостный Пес. Выйдя на улицу, Тэхен нервно курит, опершись бедрами о бампер суперкара. Он сканирует взглядом припаркованный неподалеку мотоцикл и размышляет о том, где еще можно попытаться найти Чонгука. Пока тянет табак до фильтра, он успевает трижды позвонить, но абонент по ту сторону телефонной сети так и не хочет с ним общаться. Это уже не просто пугает, это начинает потихоньку злить, потому что они, нахер, живут в столь опасном мире и загнали себя расследованием в такое состояние угрозы, что пропадать с радаров, даже если ты обижен, — ублюдское решение. Но раздражение испаряется сразу же, стоит вновь подумать о том, что, вероятно, Чонгук мог что-то узнать об Инсоне. Остается лишь желание все объяснить. И надежда не увидеть разочарования в чужих, темнее ночи глазах. Следующим пунктом назначения становится СБУР — единственное место, где Чонгук проводит больше времени, чем дома. Престарелый мужичок, коротающий пенсию у турникета, внутрь бюро пускающего, поджигает надежду факелом, когда бурчит о том, что вторая следственная группа совершенно не умеет отдыхать и задолбала его тревожить «внеурочными» визитами. Пока лифт поднимается на восьмой этаж, Тэхен беспокойно пальцы заламывает. А о том, что в кабинете камера и можно было уточнить нахождения там Чонгука удаленно, вспоминает лишь в тот момент, когда уже видит знакомый коридор и плотно прикрытую дверь в обитель их коллектива. Но когда Тэхен порог преодолевает, все внутри него бухается вниз с фантомным грохотом. Он не найдет Чонгука на работе. Но он только что поймал крысу с поличным. Тэхен тормозит на пару секунд в ступоре, когда в него мечут нервный взгляд поверх компьютера Джихена, где явившийся в выходной еще один детектив что-то упорно искал, пока его не потревожили. После он достает пистолет из-за пояса брюк на спине и показательно передергивает затвор, ступая вперед. — Все-таки ты, — озвучивает Тэхен, вальяжно проходя в кабинет, и он даже не пытается спрятать ствол — держит его открыто, демонстративно с щелчком сняв ствол с предохранителя. — Все-таки я, — подтверждает Чимин, и нет, это точно не человек, который осознанно ведет двойную игру, ведь он откровенно нервничает, чего тоже не стремится утаить. Он точно решил рискнуть сегодня только потому, что никого в отделе для выполнения профессиональных обязанностей не ждали. Если бы Чонгук был в кровати Тэхена, когда тот проснулся, Чимин сделал бы все чисто. Он сидит за столом Джихена, дрожащими ладонями удерживая беспроводную мышку — его пальцы обтянуты глухими кожаными перчатками, чтобы следов не оставить, — и, когда Тэхен обходит полукругом, чтобы увидеть экран, понимает, что Чимин изучает базу ДНК полицейских. — Так глупо спалиться, — тянет Тэхен, укоряюще головой покачав. — Ты мог посмотреть на своем. — Нет, Тэхен, — Чимин прокашливается, сухость из горла убирая, видимо, потому что его тон звучит скрипуче. — Только у Джихена есть доступ к корректировкам в базе, — уточняет он. — Через себя я не мог проверить, какая информация была изменена. Изнутри и извне. Тэхен непонимающе хмурится, застывая от Чимина на расстоянии двух шагов, чтобы, если пришлось ствол на него наставить, у него хватило радиуса. — О чем ты? — он старается говорить спокойно, чтобы не провоцировать. Ведь загнанный в угол зверь — худший противник. Но Чимин, на удивление, совсем не выглядит тем, кто попался в капкан. Он разворачивается на стуле, шваркнув колесиками по паркету, и, руки на груди скрестив, внимательно смотрит в лицо Тэхена, будто пытается что-то отыскать в напряженных чертах. А после выдыхает как-то смиренно: — Ты все-таки не знаешь… — Не знаю что? — Чоны, Двойка, Художник, — не сообщает ничего нового Чимин, перечисляя. Тэхен не высказывает шока, и тот кивает сам себе. — Что-то все же знаешь. — Откуда знаешь ты? — спрашивает Тэхен. Он тут же мысленно себя за идиотизм проклинает — если Чимин работает на Двойку, он все же имеет больше возможностей нарыть что-то о прошлом преступника. Тот ожидаемо оставляет ответ при себе, и Тэхен задает следующий важный вопрос: — Почему ты решил проверить взлом базы ДНК сейчас? Пусть он все еще очень хреново соображает и из-за непроходящей сонливости, и из-за того, что от паники вот-вот откинется, все же и для него странно то, что в кабинете не нашли ни единой частички ДНК, совпавшей с данными Художника, хранящимися в сети. Мелькала мысль о том, что Мару мог убить тот, кто носит клеймо «крыса», однако сейчас, когда он этой самой крысе смотрит в глаза, Тэхен уверен точно — Чимин бы не смог. Пусть чужая душа потемки, что подтверждается прямо сейчас, когда предателем оказался тот, кто по уликам подходил больше всего, но в кого меньше всего верилось, все же… Чимин на похоронах вел себя точно не как убийца. Он стирал с щек не вину. Он размазывал по коже скорбь. — Потому что я наконец понял, в чем суть, — туманно обрисовывает ситуацию Чимин и губы пухлые судорожно облизывает. — Мне понадобилось время, чтобы добраться до самых истоков этого дела, — он встряхивает головой, отчего волосы падают ему на глаза, но и так заметно, как сильно он жмурится, прежде чем выпалить: — Я могу отдать тебе все, что нарыл, но только при условии, что ты никогда не расскажешь это Чонгуку. — Почему? — вкрадчиво спрашивает Тэхен, поигрывая пистолетом, отчего Чимин выглядит еще напряженнее. Но все же выпаливает: — Я ему не доверяю. Его слова срывают с губ Тэхена презрительный хмык, потому что вот не Чимину говорить о доверии. Чонгук здесь единственный, кто делает все ради дела. В ответ же на него смотрят снисходительно. Чимин выдерживает пару секунд, прежде чем сказать мягче: — И тебе не стоит ему доверять, — он вздыхает, прежде чем прошептать едва слышно, волосы лохматые ероша: — Чонгук намного страшнее Двойки. Тэхен уже рот открывает, чтобы ляпнуть что-нибудь грубое, однако его отвлекают. Дверь в кабинет скрипит, когда ее снаружи открывают, и оба взгляда мечутся в сторону выхода, напарываясь на фигуру Юнги. — Да ну нихуя ж себе, — тянет тот, створку за собой захлопнув и подбоченившись. Он пристально смотрит на Тэхена, тот отвечает ему тем же, насторожившись, но все еще держит Чимина на периферии — черт его знает, что тот теперь может выкинуть. Черт знает, что могут выкинуть они оба. Очень не вовремя Чонгук решил поиграть в прятки. Снова. Юнги оглядывает его с головы до ног, задержавшись на пару секунд на пистолете в чужих руках, а после медленно переводит взор к напарнику и бровь вздергивает, прежде чем спросить скептически: — Ты же не решил признаться этим долбоебам? Дыхание Чимина сбивается — это слышно в свисте, когда он делает следующий вдох, гораздо глубже предыдущего. Тэхен реагирует, впрочем, так же. Неужели, ляпнув фейк о том, что крысы две, они зрили в корень? — Ты знаешь? — лепечет Чимин куда более робко, чем общался с Тэхеном. Как если бы действительно боялся Юнги разочаровать. Тот лишь молчаливо кивает, на слова не разоряясь. — Давно? — Как только эти про взятки заговорили, — Юнги ведет подбородком в сторону Тэхена, выдавая, что о проебах напарника знает куда больше, чем известно остальным. — Несложно догадаться. Я неделю назад подкинул тебе маячок. Очень интересные места ты посещаешь, — комментирует он ехидно. — Но ты реально повелся? Поверил в то, что они смогут вас защитить? Тэхен хмурится, пытаясь понять, о чем идет речь, и единственное предположение — под «вас» подразумевается семья Пака. Гипотезы подтверждаются, но роль Юнги во всем этом все еще остается туманной. — Нет, конечно, — фыркает Чимин тем временем, от мыслей глубоких Тэхена отвлекая. — Чонгук никого не станет защищать от Двойки, — с его губ срывается циничный смешок, провоцируя Тэхена на резкий взгляд в сторону Чимина и холодные мурашки, пиками впившиеся вдоль позвоночника. — У него, как выяснилось, совсем иные приоритеты, — продолжает Чимин. — И черт его знает, кто еще за ним стоит. Судя по тому, какой пласт информации полгода назад просто взял и испарился, у него там в кармане козырь чуть ли не в виде президента. Здесь уже охреневает от жизни не только Тэхен, мало представляющий, о чем Чимин рассказывает, но и Юнги, спрашивающий: — Из нашей сети? — Отовсюду, — Чимин поднимается, руками разводит в сторону и косо смотрит на Тэхена, который тут же на ногах пружинит, чуть отшатываясь. Чтобы если что, моментально направить на него пистолет. Чимин лишь хмыкает на это и вновь пялится на Мина, кажется совершенно расплаты за измену не боясь. — Он сработался с кем-то очень серьезным, чтобы половину своей цифровой истории переписать. Юнги хмурится ненадолго. Размышляет о чем-то, слова анализирует, вопрошающе пялясь на Чимина, и, видимо, по взгляду того что-то понимает, потому что затем он действует быстро и решительно. Тэхен аж удивляется, потому что пусть он успевает среагировать, все же по скорости Юнги и на миг не опережает — два табельных ствола смотрят друг на друга абсолютно одновременно. Мин тратит лишнюю долю секунды только на снятие предохранителя. — Ему тоже нельзя доверять, — говорит он точно Чимину, пусть теперь взор не отводит от Тэхена, который тоже полностью фокус концентрирует, ведь стволом ему угрожает пока лишь один человек. — Он останется на стороне Чонгука, что бы ты ему ни сказал, — произносит Юнги презрительно. Тэхен не может с этим спорить. Какую бы херню тут сейчас ни несли, единственное, в чем он точно уверен, — Чонгук главный из тех, кто будет до последнего рвать глотки и рыть землю носом, лишь бы Двойку наказать. Это вписано не только в его тело шрамами. Оно запечатлено в генетический код Чонгука, не меньше. — Чимин, я знаю, как все решить с… — начинает Юнги вкрадчиво, не сводя взгляда с Тэхена, но его моментально прерывают. — Замолчи! — вскрикивает Чимин резко и громко, отчего Тэхен вздрагивает. Ему очень хочется увидеть лицо детектива, чей голос прозвучал слишком уж истерически, но он не может и на секунду отвлечься от Мина. — Ни при нем. Юнги тратит еще минуту на раздумья, ведь ситуация, как ни посмотри, патовая. И потом говорит осторожно: — Чимин, будь паинькой, встань за моей спиной. Тэхен понимает, что просто не может помешать. По факту, он в столь херовом положении, что вообще ничего не в силах сделать. Разве что пристрелить Мина и успеть взять на прицел Пака, но это возможно, только если Юнги убить, а не ранить, иначе тот ответно выстрелит. Тэхен все еще не хочет смерти ни одного из них. Впрочем, Чимин Юнги не слушается, внезапно показывая характер. Он цедит грубее: — Я не ребенок. Тэхен слышит быстрый шорох за спиной и лязг передернутого затвора третьего пистолета. Он чуть уводит голову, когда в его макушку утыкается ствол, и на этом, в общем-то, можно заканчивать. Теперь без смертей не обойтись. Двух. Юнги и Тэхен следом. Единственный вариант развития, если кто-то действительно использует оружие, а не просто будет угрожать. — Я успею выстрелить, Чимин, — предупреждает Тэхен, слегка нажимая на спусковой крючок, чтобы потратить меньше миллисекунд для выстрела, если придется. — Давай решим все мирно, — не позволив ответить напарнику, Юнги языком цокает пару раз, дулом пистолета чуть покачивая. — У нас явное преимущество. Ты можешь убить меня, но и сам живым тогда не уйдешь, — говорит он ту очевидность, которую Тэхен уже успел обмозговать. — Чонгуку потом все это разгребать, в чувстве вины себя топить, — манипулирует Мин важным и усмехается. — На кой нам это все?.. Юнги пытается казаться циничным, насмешливым, но Тэхен легко распознает в чужих прищуренных глазах отчаяние. А казалось бы, еще вчера они глотали алкоголь за одним столом, играя в коллег-товарищей. Кто бы знал, что все вот так обернется? Судьба, ну какого черта?! — К тому же крыса нужна тебе живой, — продолжает за Юнги Чимин, немного сильнее путая дуло пистолета во взъерошенных волосах Тэхена. — Просто отпусти нас. — Смешная шутка, — презрительно цедит тот, мысленно просчитывая ходы в поисках хоть одного, при котором можно остаться в живых и задержать тех, кто в перспективе станет информатором. Но сколько бы он ни предполагал вариантов, при абсолютно любом ему путь в могилу. Когда он найдет Чонгука, честное слово, он разъебет милую мордашку за такую подставу. — Ты уже даже говоришь как он, — едко комментирует Юнги. — Я расскажу, как все будет. Ты нас отпустишь, дашь небольшую фору, потом кинешь ориентировку, — произносит как само собой разумеющееся дальнейшие очевидные события, прописанные не в уставе, но в опыте. Однако когда на все высказанное Тэхен лишь бровь скептически вздергивает, он вздыхает, прежде чем пообещать: — Клянусь, Тэхен. Я выстрелю. — Я тоже, — выпаливает тот тут же. Тэхен очень не хочет этого делать. Но если иначе никак… что ж. — И в чем тогда смысл? — вкрадчиво спрашивает Юнги, и он до боли сейчас напоминает Чонгука — пытающегося объяснить логичное на пальцах. — Опусти пистолет, Тэхен, и мы опустим свои, — вновь разоряется на обещания. — Не нужно никого убивать. Лучше просто разойтись. — Ты же понимаешь, что вы не уйдете далеко? — ядовито спрашивает Тэхен и приводит аргументы-ружья, которые обеспечивают ему выживание, действительно лишая Юнги смысла спускать курок. — Камера. В вентиляции, — он с удовольствием лицезрит чужое удивление, когда взгляд Мина мечется к потолку. — Даже если ты меня пришьешь, Чонгук уже в курсе, что происходит. — Блядство, — цедит Юнги. — Чонгук защищает только свою семью, — продолжает стоять на своем Чимин, но Мин качает головой, взор переводя Тэхену за спину — там, где стоит его напарник. — Чонгук защищает всех, кого считает близкими, — говорит он уверенно. — И Тэхен, к сожалению, тоже в их числе, — он вновь смотрит единственному тут противнику в глаза и демонстративно руки поднимает, переставая угрожать. — Мы уходим. Мне нужна лишь небольшая фора. Все мы знаем, что вы нас прижали, — он произносит все это смиренно. — Как и то, как действует Двойка, — последнее он выпаливает с нажимом. — Лишь немного времени, Тэхен. Потом делай все, что посчитаешь нужным. И Тэхен очень быстро понимает, куда так торопится Юнги. Он понимает и то, почему Чимин не сдался, пусть условия ему подкинули идеей вполне сносные, чтобы решиться и рискнуть. Но суть в том, что даже Тэхен бы на них не повелся в нынешней точке своей жизни. Еще пару месяцев назад — быть может. Не теперь, когда ему есть что терять и это самое «есть» куда дороже собственной безопасности. Тэхен совершенно не доверяет Чимину. Ни капли после того, что увидел. Однако Юнги… совсем иной случай. Чонгук до сих пор считает его достойным человеком и после того, как они рассорились в пыль. И Тэхен веки опускает, смиряясь. У него и выбора то, по сути, никакого. Либо брать на душу грех и марать кровью Юнги пол, понадеявшись выжить, когда Чимин ему в секунду отомстит. Либо отпустить тех, кто может пролить свет на расследование, и верить, что за пределы бюро они выбраться не успеют. Тэхен не хочет убивать Юнги. Судя по разговору, тот к Двойке все же, в отличие от Чимина, никакого отношения не имеет. Поэтому он опускает пистолет, уводя флажок предохранителя в безопасное положение. Он ожидает, что его свяжут или что-то типа того, чтобы выиграть побольше минут на побег. Но Чимин с ним не церемонится. — Когда очнешься, убирайся из Сеула и никогда не возвращайся, — шепчет тот напоследок, приблизившись губами к уху Тэхена. И тот за секунду до, понимает, что будет дальше. Но не успевает отшатнуться. Он слышит тихий щелчок. И жмурится крепко за миг до того, как мир трескается осколками боли и исчезает, растворяясь в тьме перед глазами. Когда со стоном Тэхен приходит в себя, первым делом он кидает взгляд на часы и чертыхается пересушенными губами, понимая, что провел без сознания около десяти минут. Юнги с Чимином уже точно свалили за пределы СБУРа, то есть ловить их в коридорах смысла никакого. Он усаживается и снова стонет, потирая макушку там, где сильнее всего пульсирует. Посмотрев на ладонь, он размазывает по кончикам пальцев успевшую погустеть кровь. Уперевшись другой рукой в пол, он встает, но тут же падает на колени, когда мир начинает шататься, будто лодка на высоких волнах. Тэхен тяжело сглатывает и морщится, ощущая, как желудок скручивает тошнотой. Только этого не хватало. Тэхен кое-как соскребает себя с пола и, поддерживаясь о стол, добирается до первого попавшегося телефона, чтобы набрать быстрый номер охраны. Он валится на стул, на котором застал Чимина, и лихорадочно моргает, стараясь реальность упорядочить. Он помнит все произошедшее до каждой минуты, что стирает возможность сильного сотрясения, однако мысли бьются о черепную коробку с глухим гулом, все же намекая, что наведаться в больничку очень не помешает. — Инспектор Мин и помощник инспектора Пак, — представившись и продиктовав свой персональный номер, говорит Тэхен, когда ему отвечает пенсионер с охранного пункта. Он сглатывает тяжело, чтобы тон звучал увереннее, и продолжает: — Нападение на полицейского в здании. Подозрение в сотрудничестве с преступником, — он вздыхает, называет опознавательные знаки автомобилей обоих на случай, если те все же не догадаются сменить тачку, и железно требует: — Перекрыть все выезды из города. Все сообщать напрямую мне или Ким Намджуну. Тэхен губу жует недолго, размышляя о том, стоит ли отправить пару экипажей патрульных к Харин, но все же сам себя одергивает, решив, что женщину потревожит лично. Кем бы ее муж в итоге ни оказался, она точно не виновата в его ошибках, а подвергать беременную с тяжелым диагнозом лишним нервам — дело последнее. Дождавшись утвердительного ответа, Тэхен убирает одну трубку от уха, но лишь для того, чтобы заняться второй — мобильным. Он поднимается, проверяя организм на стойкость; мир снова пошатывается, но уже вроде не так сильно. Он смотрит на экран сотового и уже было открывает список контактов, чтобы поискать номер непосредственного начальника, которому точно нужно все срочно сообщить. Но именно в эту секунду происходит то, чего он с самого утра отчаянно жаждет. Тэхен вспомнил, как ощущается прекрасный концепт под именем «счастье», настолько быстро и живо, будто никогда о нем не забывал. Оказалось, что оно легко читается в сонной улыбке по утрам и растворяется на губах вместе со слюной, когда целуешь лениво, тратя полчаса, выделенные на ежедневную пробежку, тоже на своеобразный спорт, только куда приятнее. Слышится в хриплом смехе, тихом «опоздаем» и нисколько не громче «да похуй вообще». Тает во рту приторным какао и горечью крепкого кофе, которую слизываешь с пирсинга в чужом языке, никак не в силах остановиться. Оно светится в коротком «Чонгук» на экране телефона после часов нервов, когда уже несколько раз думал, что вот-вот сбрендишь, если полюбившийся голос так и не сменит набившие оскомину длинные гудки. — Где тебя черти носят? — начинает Тэхен сразу с наездов, звонок принимая. Он даже не пытается тон контролировать, потому что сегодняшний день его выебал настолько, что сил притворяться адекватным человеком никаких. Тэхен забыл не только то, как ощущается счастье. У него совершенно вылетело из головы и то, как быстро это чувство рассыпается прахом — достаточно одной секунды. Короткого «Сохи исчезла» и нисколько не длиннее «Мамы больше нет». И столь же односложного: — Здравствуй, сын, — сказанного тем тембром, который с номера Чонгука Тэхен ожидает услышать меньше всего. Будь по ту сторону сети сам Вельзевул, и то бы меньше врасплох застал. — Отец? — срывается с губ Тэхена высоковатое вместе с тем, как он пошатывается от резкого головокружения. Он упирается рукой в стол, жмурится крепко, когда виски ломит так, будто по ним с кувалды зарядили. Он вдыхает глубоко, стараясь уловить в звучащем из динамика фоне хоть какие-то подсказки. И когда действительно слышит, все внутри холодеет. Чонгук где-то рядом с Инсоном приглушенно смеется. Трескуче. Совсем не так, как когда ему весело. Такой дребезжащий хохот выходит тогда, когда горло сковывает болью. Смех сменяется кашлем — влажным, задыхающимся, от него у Тэхена не просто мурашки по телу бегут, дыбом подрывается каждый волосок. Слышен звук смачного плевка, и он практически воочию видит, как рядом с ботинками Чонгука расплывается слюна со сгустками крови. Молчи, пожалуйста. — Эй, большой босс, — выдает Чонгук хрипло, ведь Тэхен совсем не телепат, он мысли свои в чужие головы вкладывать не умеет. — А ты, оказывается, то еще ссыкло. Я ждал несколько другого от того, кого все вокруг боятся, — он снова смеется недолго, прежде чем сказать чуть громче: — Твой сын будет похрабрее. Хотя, казалось бы, да?! Тэхен поверженно веки опускает, пальцами поверхность стола стискивает до онемения костяшек, улавливая скрежет собственных ногтей по лаковым узорам. Вот же идиот. Он делает глубокий вдох, перебирая сотни вариантов того, как Чонгук мог попасться Инсону. Где сделана та самая неотвратимая ошибка? Когда он задает вопрос, которого от него явно ждут, ему приходится приложить кучу усилий, чтобы реплика вышла не шепотом: — Где вы? — Камчхон, — бросает Инсон кодовый ориентир худшего места в их стране, которое только можно представить, даже если раскрутить воображение на максимум, щедро влив в фантазию хоррора. — У тебя три часа, — ставит он трудновыполнимые условия для человека, что равновесие-то едва удерживает. Но его не пытаются от них отговорить — Тэхен настолько шокирован, что из головы просто вылетает необходимость предупредить. Страшно представить, что выкинет Инсон, если сын в выделенный период жалких минут не уложится. По барабанным перепонкам бьют короткие гудки, что куда медленнее лупящего в висках сердечного бита. Тэхен слушает их до тех пор, пока связь не обрывается. Он убирает телефон и проводит указательным и средним пальцами по месту удара, растирая крошку кровоподтека. Камчхон. Заброшенный с виду особняк, который на деле изнутри оснащен всеми современными средствами слежки, охраняется несколькими десятками жестоких головорезов, а в подвалах таит специализированные камеры пыток. Именно в Камчхон Инсон и его люди тащат самых отъявленных неугодных, чтобы допросить и напитать очередную ночь надрывными криками боли. Кровавые боги из язычества точно считают, что это место — их личный храм. Тэхен был там всего единожды и то только снаружи — отец проводил ему что-то вроде экскурсии еще в те лихие деньки, когда надеялся сделать из сына верного последователя. Но и одного раза прекрасно хватило, чтобы запомнить навсегда: Из Камчхона невозможно выбраться живым.