Miss me.

      Ледяной пол, покрытый не спасающим от холода пыльным ковролином, содрогает едва ощутимым сквозняком тело. Оголенные руки покрылись мурашками вмиг, светлые волосы смешно встали дыбом. Надо бы встать, да закрыть окно, защитить себя от возможной простуды или еще чего похуже, но слишком все равно сейчас на себя, и все остальное тоже не имеет значения. Чего ещё надо, когда руку греет пока еще девственная пачка сигарет? Правильно, ничего.       Тонкая нить дыма рвется на резвом ветру, пепел падает чуть ли не на лицо. По стенам пробегает аккуратно свет фар, исчезая так же быстро, как появился, озарив тьму помещения собой на пару каких-то секунд. Хоть время уже перевалило за полночь, этот день кончится только тогда, когда наступит неприятный чуткий сон, полный странностей и вязких кошмаров. На чертогах памяти, словно плоды на ветвях яблони, видны блеклые картинки разного рода и размера. Все они сгнившие, покрытые пылью и плесенью. Воспоминания. Они мелькают противно, то появляются, то пропадают.       Бежать — бессмысленно.       Имеет смысл лишь столкнуться лицом к лицу.       Маленькое длинное окно под самым потолком стреляет кровью заката, озаряя окрашенные в зелёный стены подъезда. В ушах статичный шум, в глазах белая пелена. Грудина горит огнём, он болезненный, сжигающий своим пламенем органы и мышцы. Хочется согнуться в агонии, но тело задубело. Мягкие пряди волос разрезают собой подушечки пальцев, словно лезвия. К нему нельзя прикоснуться, нельзя смотреть в его глаза, но невозможно не сделать этого. Запретный плод сладок, правда? Губы схожи с розами — такие же красивые и притягательные, и такие же колючие. Они ядовиты, жалят и оставляют глубокие раны. Что-то тёмное и тёплое течёт вниз, оседает на ладонях и пачкает одежду, вместе с ней и здравый смысл. Но разве это волнует и волновало хоть когда-то кого-то? Никто не осмелится открыть рот, издать и звука — все предпочтут молча кивать согласно, наплевав на своё мнение.       Пелена спадет далеко не сразу. Видение сойдет лишь с рассветом, когда кровь остынет и образует сухую корку на мраморной коже. Изуродованное сознание покроется той самой противной мерзкой пылью, а на месте, где когда-то существовало сердце — только огромное пепелище. Закрытые собственными убеждениями глаза, разум думает о разных глупостях. К примеру, что любовь какая-то быть может. Что все, что было — имеет значение. Грязь глубоких красивых очей затягивает болотом, хоронит заживо рыхлой почвой, перекрывая дыхательные пути. Ожоги от мимолётных касаний расцвели на коже дорожкой красных маков. Ледяной свет звёзд преломляется, картина меняет цвета и характер, но остаётся такой же прекрасной снаружи и уродливой внутри. Ноги сводит судорогой, заставляя пасть на колени с хрустом суставов и осыпаться прахом. Копоть на стенках лёгких выходит хриплым кашлем на выдохе. Любовь. Звучит так ужасно приторно и по-детски. Глупое слово для наивных людей, лишённое честности.       — С тобой все хорошо? Отнять голову от твёрдой поверхности крайне трудно. Это кажется вовсе невозможным. Тело словно пригвоздило к полу. Это все похоже на какой-то трип, или же что-то очень схожее с ним. Сильнейшее опьянение, очень долгий болезненный приход.       — Пожалуйста, пойдем домой. Голос над самым ухом скулит, просит жалобно. Противные звуки фоном дополняют представшую перед сомкнутыми веками картинку, вырисованную криво цветными пятнами. Короткие ногти хватают за плечо, стискивая кожу, загребая, резким движением переворачивают тушу на спину, ударяя затылком. Глаза открываются сами собой, тут же ловя смазанный яркий свет лампы накаливания. Он обжигает роговицу и остаётся перед зрачком, как будто выжженное клеймо. В голове звенят колокола, шумит вода и скрипит снег. Все это — бред. Галлюцинации неадекватного. Барабанные перепонки по ощущениям лопнули, и мозги вытекли с ушных раковин на пыльный ковролин. Земля трещит по швам. Речь стекается в полотно из несвязных глухих согласных. Голова в конвульсии разбивается об пол, словно спелый арбуз об асфальт.       Хотелось бы, чтоб все было так просто.       Дорога уходит вдаль серой лентой. Там, на обочине, под старым большим пнëм был подобран сверток из скотча и черной изоленты. Такой маленький, а содержит в себе так много. Надежда умирает последней? Так вот, она сдохла первее всех. Вороны за спиной крикливо каркают, хлопают крыльями и скрываются в верхушках елей. Хотя, сначала померла нормальная жизнь, забирая с собой прошлое и отрезая будущее. Трасса пуста, хоть ледяное Солнце повисло над белым лицом. Опарыши копошаться в открытых ранах. Пауки ползают в глазницах.       — Пожалуйста, хватит. Туман под черепом, звезды мерцают на ресницах. Остается принимать жгучие объятия, которые причиняют ни с чем несравнимую боль. Оглушающий крик проносится гулким эхом, аж уши закладывает. Таблетки, не успевшие раствориться в желудке, вышли наружу белым склизким комом.       — Обещаешь, что такого больше не будет?       Нет. Я никогда не даю обещаний. Ты умер вместе со мной, когда только решился поздороваться. Мы закопаны в одной могиле, наши гнилые тела срослись друг с другом. И эта вечная агония, что преследует меня, преследует и тебя, ведь мы — одно целое.       Мне не нужна дебильная жалость, глупая забота и далее по списку. Когда мне это требовалось сильнее кислорода, я был один. Теперь же поздно связывать мне руки и заталкивать в рот тряпку, дабы успокоить и вразумить.       До города два километра пешком, на такси денег нет. А тёмная дорога кажется бесконечной. Ноги гудят невыносимо, но сил придаёт то, что за вес есть чем заплатить. Лицо уже терпело подошву форсов не единожды и не дважды, что побудило отдавать деньги вовремя. Трель звонка откуда-то сзади заставляет с замедленной реакцией залезть рукой в карман. На экране ярко горит имя, что уже причиняет глазам и ушам дискомфорт, а произнести его — все равно, что вырезать себе язык.       — Алло, ты скоро домой? Слышно с трещащего динамика недовольство и беспокойство, что свойственно родителям трудного подростка, который снова загулялся допоздна. В голове завывает противный ветер, а лёгкие скручивает в узел, выталкивая последний воздух. Всегда хотелось выговориться. Сказать все, что думаешь, что накипело. Но все это сползало грязью по глотке вместе с долгим молчанием.       — Алло, ты слышишь меня? Что-то внутри расходиться по швам, и запекшаяся давно кровь брызгает наружу, прорывая мягкие ткани. Сознание трескается, подобно дорогому хрусталю, и осколки бегут по щекам, глубоко разрезая кожу. Ледяной порыв ударяет в затылок, и мигрень болью отстреливает в виски.       — Пожалуйста, не молчи. Что-то шелестит на той стороне — скорее всего одевается. Внезапно белый противный шум кричит в самое ухо, заставляя отнять телефон и глянуть на экран. Связь оборвалась. Каждый раз что-то идет не так, это заставляет засмеяться. Абсурд. Телефон выскальзывает с разжавшихся пальцев и остаётся на дороге. Странный звук призывает обернуться через плечо. Скрипят, стираясь об асфальт, летние шины, рисуя длинные чёрные полосы за собой. Хрустят сломанные кости, прорывая мышцы и мясо. Ударяется голова о капот, добавляя черепом неплохую вмятину.       — Алло, я не вернусь.