Семь

Спустя годы он был великолепен. Стал ли лучше? О, несомненно! Для Корделии Карл с каждой встречей был всё лучше и лучше. Она облизнула пересохшие губы — не её, бледные, потрескавшиеся от постоянных закусываний. Девчонка выбрала не тот путь, чтобы стерпеть боль от кровопития. Неприятный, уродующий её лицо. Чуть ранее Корделия тщетно пыталась вылечить их маслами, скрыть неприятный вид. Сделать их мягкими, яркими, как у самой. Ведь как она может появиться перед Карлом чем-то меньшим, чем абсолютное совершенство? Ведь он и сам такой, лучший в мире мужчина. Корделия должна быть под стать ему, даже в чужом теле, даже с чужим лицом. Он ведь узнаёт её, узнаёт же? Всё тот же взгляд, полный любви и обожания, невыраженных желаний. Он любим ею, любим сквозь столетия, сквозь смерть, сквозь вторую жизнь. И это сердце в чужой груди, оно даже не её. Оно его, эта кровь его. Корделия всё отдаст, прямо как Карл был готов отдаться ей когда-то. — Я не думал, что встречусь с тобой так скоро. Она почти потеряла контроль, почти вздрогнула от звука его голоса. Слышать, видеть его спустя столько времени, всё это так давит изнутри. Корделия не обращает никакого внимания на место встречи, на тревожный шёпот Юи, что ещё не исчезла, ещё делит тело с ней. Только Карлхайнц в поле зрения, только его она слышит. Может, он побалует прикосновением? — Неужто удивила, Карл? Пробудилась раньше, чем ожидал, — губы тянутся в улыбке, она выдыхает слова, не вдыхая воздух. И смотрит. Если вспомнить, она перед смертью тоже видела его. А страха и не было, лишь уверенность в будущем дне. В этом, очевидно. Конечно, Карлхайнц тоже знал. Она от него никогда ничего не скрывала, а те кто пробовал, терпели неудачу. — Совсем нет, — Корделия видит слегка уставший взгляд. Но уставший не от неё, совсем нет. Карлхайнц смотрел сквозь неё, обдумывал что-то. Он эмоций не выдаёт, но как же она может не понять? Ему было горько. Корделии тоже. Она снимает длинную перчатку с руки, тянется к щеке любимого и ласкает. Будто бы утешает. А потом прижимается щекой к груди, зарывается носом в складки белой ткани, глубоко вдыхает. Корделия чувствует руку, обнимающую за плечи, сдержанно так. Здесь, в замке, всё почти по старому. Горло даже саднит от ностальгии. Карлхайнц вынимает из кармана часы, с щелчком открывает круглую крышку и хмурит брови. — На самом деле это уже седьмой раз, — сухо произносит он. Его судьбой было смотреть за изменением отношений демонов и людей, пока мир не исчезнет. Но уже в седьмой раз он вынужден смотреть, как его Корделия не меняет своего отношения к нему. — Сердишься? — да. Именно так, он злится. Злится, что у Евы не хватает сил, что яблоко продолжает сгнивать, что придётся отматывать время в восьмой раз. Особенно злится, что пока его Корделия существует, яблоко будет гнить снова и снова. — Дочь короля Демонов, мне придётся забрать тебя в следующий раз, — говорит он, потирая бледную спину рукой без перчатки.