Наказание

Связанный тифлинг лежал на каменном полу. Руки туго перекручивали корабельные канаты, что даже пальцы едва двигались.       — я кое что принесла для тебя, тифлинг. — Песнь Ночи поставила на пол небольшую баночку из тёмного стекла, а сама уселась сверху пленника. Бряцая бронёй, шелестя перьями, она ловко разделалась с его одеждой: cняла пластины нагрудника, клинком подцепив и потянув ткань рубашки, она покончила и с ней. Раздетый тифлинг казался всё таким же колоссальным. Тяжёлая грудная клетка вздымалась, наросты на рёбрах бугрились и в них собирались капельки пота. Аасимарка открыла баночку и показала её содержимое тифлингу. Тот лишь оскалился, ощущая мерзкий зуд от божественной эссенции. В той стеклянной колбе была столь ярка субстанция, что казалось её пальцы окунались в чистейший свет. Она поиграла с субстанцией, растягивая на тонкие вязкие ниточки, растёрла между пальцев. Медленно она выводила слова молитвы Селунэ, раз за разом обмакивая пальцы. Казалось, что слова через кожу и мышцы доходят до самых костей, как ударами молотка кроша их. Тело тифлинга выгибало от боли, когти бессмысленно царапали воздух.       — не это ли бы ты совершил с моей милой Изабель, мерзкое отродье? — аасимарка резко провела пальцами по его губам, размазав остатки. Тот лишь улыбнулся, через силу слизывая горькую жидкость.       — совершить с ней обряд? Отправить на заклание Баалу? — тифлинг рассмеялся, клокоча внутри, словно готовый к извержению вулкан.       — я хотел лишь испортить её, сорвать сей нежный цветок её невинности. И тогда, — глаза тифлинга горели, он хитро улыбался, но говорил сейчас лишь правду. — тогда она бы перестала мне быть интересна и я оставил бы её. Злость распирала бессмертную, трещины на её теле изнутри загорелись благодатью, кулаки невольно сжимались так, что ногти проткнули кожу. Тифлинг потянул ноздрями воздух, вдыхая солоноватый манящий аромат крови.       — я, кажется придумала тебе наказание, отродье. — аасимарка поднялась и не торопясь расправилась уже со своей одеждой. После забралась на тифлинга, усевшись ему на грудь. От одного прикосновения её голой кожи, тифлинг издал болезненный рык: словно ему на живот сбросили из жаровни углей, и те, рассыпав сноп искр, тлеют на нём. Он дёрнул ногами, в попытках сбросить её, но она грубо положила руку ему на грудь.       — прекрати. — её холодный голос так не вязался с тем жаром, которым она мучила его. Бессмертная свободной рукой погладила тифлинга по животу, уходя вниз. Пальцы, что острия ножей рассекали кожу. Боль уходила глубже. Её рука сомкнулась на пэнисе, поднимаясь от основания до самой головки. Влага с тихим шипением испарялась с кожи, а под пальцами, как втрое сердце, пульсировала плоть. Аасимарка, расправив крылья и с нежным шелестом перьев, пересела на бедра тифлингу. Уже в две руки она разминала его естество. В глазах читался испуг, который она старательно прятала. Но тифлинг был слишком искушён в этом и потому тонко уловил, как задрожали её ресницы... Но сдаваться она не собиралась. Пэнис в её руках дрогнул. Словно озёрный ключ, струйками на её руки пролилась смазка, зашипела на коже. Аасимарка привстала, упершись коленями в каменный пол, но даже так, пэнис тифлинга дотягивался до её живота. Пальцами Песнь Ночи растянула влажные губки своей шкатулочки. Её нутро было столь же ярким, что и эссенция света. Болезненное возбуждение растекалось по телу тифлинга, вынуждая поджать пальцы ног, выгнуться в пояснице. Пэнис, казалось, был отлит из стали: горячий и красный после ковки. Вены, как трещины в металле, и в них ярко кипела проклятая кровь. Аасимарка стала медленно натягивать себя, издав болезненный стон, на который тифлинг отозвался чудовищным рыком попавшегося в капкан зверя. Его словно окунули в кислоту, и та в миг разъедала кожу, стайкой злых рыбок отщипывала плоть. Аасимарка не могла увеличить темп: пэнис раздулся сильне, давя изнутри, пульсируя венами в стенки её шкатулочки; ягодицы и бёдра влажно бились, взрываясь в его мозгу новой порцией боли. Тифлинг злобно извивался, рыча и скаля острые зубы. Будь у него возможность, он бы отгрыз себе ту половину тела, как попавший в капкан медведь. Песнь Ночи схватила его рога, до хруста в костяшках сжимая пальцы. Она выгнулась над ним, роняя на лицо нежные, невесомые, словно шёлк волосы. Глаза горели благодатью, подсвечивая лицо, но оттеняя скулы, делая их глубже. Как никогда она казалась той, что познала смерть. При её движениях пышная грудь колыхалась, будоража внимание: хотелось впиться когтями в нежные сосочки; зубами царапать бледную кожу; засовывать грудь себе в рот. Чтобы она забила его полностью. И стало тяжело дышать.       — смотри мне в глаза, отродье — тяжело выговорила она, щекоча его кожу своим дыханием. От всего этого, мозг тифлинга взорвался ярчайшей вспышкой, ослепив его. Его голова легко опрокинулась, когда она посильнее надавила на рога, выгибая шею. Её жадные холодные губы вжались в кадык, а зубы царапали кожу, впивались в венки. Словно волчица она кусала его, злобно трепала и втягивала пухлыми губами кожу. Было так больно, так странно, но так приятно. Тифлинг выгнулся в пояснице, делая глубокие грубые толчки ей на встречу, хвост бился о разогретый его телом камень. Но тут она поднялась. Так резко, что тифлинг едва ощутил, как её божественное нутро соскользнуло с его пэниса. В голове шумело, сердце казалось пробьёт грудную клетку. Боль отступала, едва щипая кожу. Тифлинг поднял голову и посмотрел на аасимарку. Та стояла к нему спиной и уже одевалась. На её бёдрах блестели дорожки смазки и из нутра всё ещё текло. Она взяла что-то из одежды тифлинга и наскоро вытерлась, бросив потом ему на грудь. От запаха её тела болезненное возбуждение вновь усилилось, подкреплённое болью незавершенности. Пэнис дёргался от пульсации крови в нём, смазка толчками выходила, стекая по надутым венам. Жар от красного тела, казалось, раскалил камни и пахло жаровней.       — освободишься как-нибудь сам, отродье. Я своё дело закончила...