Ненавистный идол

Мягкие лучи вечернего солнца освящают узкую дорожку из серого кирпича. Ветер скользит сквозь длинные волосы, собранные шпилькой зеленого цвета, просачивается через темные пряди в попытке растрепать и без того чуть небрежную прическу. Полупустая сумка болтается на плече, а ведь она могла бы быть заполнена чем-то более нужным, чем обычными книгами и поломанными карандашами. Юшенг двигается быстро и уверенно, ничего не сможет остановить его сейчас, ведь он так долго ждал этой встречи литераторов и простых слушателей, что едва мог сдержать в груди предвкушение. Но приятное чувство ожидания вытесняла тревога, которая нещадно наседала, твердила о чем-то несуразном, заставляя лицо невольно скривиться. Даже если и случится что-то, чего не ожидал юноша, то может ли это расстроить его? Вряд ли, чудесный настрой был слишком тверд и непреклонен. Чего же тогда бояться? Осуждения от профессионалов, долгих дискуссий и проигрыша в них? Нет, совсем нет, ничего из этого не пугало, а вызывало еще большее восхищение. Разве отстаивание своего мнения перед не менее умными людьми не может не радовать? Как же может не быть интересно выслушать суждения гениев философии и психологии? Но объяснить это собственной тревожности не являлось возможным, а если зациклиться, то станет еще хуже, поэтому все стоило списать лишь на все то же волнение перед встречей. В просторном помещении слабо горит несколько ламп. На столах стоят горящие свечки, запах воска заполняет каждый угол, смешиваясь с горьким ароматом разнообразного алкоголя и душистостью благовонных палочек. Грязно-желтые стены украшали многочисленные картины с какими-то древними сюжетами и портретами незнакомцев, но это не так сильно цепляло, как толпа людей, собравшихся тут. У каждого была своя отличительная черта: манера речи, аккуратная жестикуляции, красочная и живая мимика. Но почти все они разговаривали возвышенно, будто бы божественная мудрость снизошла на них, наделяя невероятной силой своего ума. Либо же ему просто так казалось от переполнявшего грудь восхищения всем происходящим. От наблюдения за плескавшимся в бокале вином Юшенга отвлекли громкие голоса где-то из другой комнаты. Он видел, как неоднократно люди заходили туда, оставляя дверь приоткрытой. Долго бороться с любопытством не пришлось, ведь китаец почти сразу пронесся мимо остальных участников и заскочил в комнату, пусть и внимания на него не обратили. Круглый стол не сразу привлек его внимание, голову заставил повернуть тихий и низкий голос, заполнивший собой всю просторную комнату. Юшенг долго всматривается, щурит узкие глаза в попытке разглядеть хозяина такого удивительного тембра, а когда замечает того, кто сидит посередине, то ставит свою ёмкость с напитком на тумбочку. Доселе это лицо он видел только на нечетких фотографиях. Этот человек был бледен, словно больной чахоткой, черные прядки волос спадали на лицо, создавая ощущение липкости и нечистоты, ни один мускул на его лице не дрогнул за все время, что он находился тут, а глаза выдавали холодное горе, будто бы каждая фибра его души кровоточила и вызывала нечеловеческие страдания. Вокруг него собрались люди, расспрашивали обо всем на свете, а он неспешно отвечал, держа в руках тонкую книгу. Худощавые пальцы постукивали по мягкой обложке, трогали кончики страниц, длинные ногти выглядели неухоженными, несколько из них были поломаны и покусаны, на кутикулах оставались микроскопические капельки засохшей крови. Он был похож на Адама: прекрасное божье создание, которое изгнано из Эдема из-за падения в свои смертные грехи. И держит он свою же книгу, подчеркивая собственную гордыню. Юшенг занимает свободный стул, стоящий поодаль от стола. Даже без инициалов на книге было известно это имя – «Наоки Сумида». Тот самый гений психологии и философии, что сумел вместить в свои немногочисленные работы столь глубокий и душераздирающий подтекст о скоротечности, бессмысленности человеческого существования. Китаец внимательно следил за движениями его безжизненных глаз, смотрел с упоением и омерзением одновременно. Наоки вызывал в его душе омерзение, читать эти бесконечные произведения о горе и грусти раздражало, они были скучные донельзя, но.. люди любили их. И любили Сумиду, принимали его в любой круг литераторов, уважали и относились с благоговением, словно к творцу свыше. – Нет… Поверьте, чем лучше написанное, тем меньше в нем должно быть высокомерия. Все нутро Юшенга начинает дрожать и агонизировать. Он сотню раз представлял голос этого господина, но никак не мог поверить в то, что он будет столь низок и тих. Сумида не говорил, он шептал самому себе под нос, опустив черные глаза, будто униженный перед начальником работник. То ли он стеснялся своих слов, то ли совершенно не хотел, чтобы его в принципе услышали окружающие. Но никто не реагирует так остро, они лишь внимают, разинув рты. Перед ними восседает Бог, который милосердно снизошел до разговоров с ними, пусть этого и не желает. Холодная зависть и несправедливость пролезает в сердце острым лезвием. Юшенг пододвигает стул поближе к виновнику торжества, складывает руки на груди, восклицая: – А мне не нравятся ваши произведения! Наконец они отрывают свое внимание от японца. Лицо Наоки моментально меняется: он краснеет, чуть размыкает бледно-серые губы в удивлении, а затем хмурится. Вся его гордость пошатнулась, можно было ожидать осуждения от любого, но оно всегда оставалось за глаза. И стоило лишь явиться какой-то недоросли, как сразу же смеет высказывать свое недовольство так прямолинейно. Сумида часто вздыхает и нарочито отворачивается к собеседнику справа, начиная говорить все так же приглушенно:   – Я ему нравлюсь. Если бы не нравился, то он не пришел бы, правильно?