Опавшие лепестки в водах Чёрного озера

Каждую весну вокруг Чёрного озера расцветают сирень, пионы и яблони. Мелкие светлые лепестки мешаются с огненно-розовыми, плывут по зеркальной глади воды, облаками собираются в отражении небосвода. Бегут, гонимые ветром — тонут под ударами горных дождей. Хэйсин Лонг всегда жалел, что мало кто может любоваться этим цветением. Весна в монастыре Хоу Ва Цзи — время экзаменов и испытаний, и адепты проводят почти всё время на занятиях. Редко-редко выбираются к озеру. Ещё реже задерживаются, чтобы побыть в тишине. Впрочем, Хэйсин Лонг давно из ученического возраста вышел, и ему совершенно никто не мешает раскуривать на берегу благовония и движением веера посылать ветер, гонящий по воде лепестки. Так же, как и пить рисовое вино, с грустью разливая его в две пиалы. Вторая вот уже много лет остаётся нетронутой, и другой бы давно перестал надеяться, но... Хэйсин Лонг возвращается на Чёрное озеро каждый год. Встретив рассвет — полюбовавшись лепестками, отражением острых крыш монастыря и туманом, исчезающим в лучах солнца, — он неторопливо встаёт и отправляется в горы. Не обращает внимания на промокшие от росы полы траурно-белых одежд. Домашние духи торопливо прибирают за ним — и никогда не идут следом. Хэйсин Лонг углубляется в чащу Про́клятого леса. Легко прорубает себе дорогу сквозь заросли взмахами веера, и чем дальше уходит, тем тоньше становится холодно-бесстрастная маска на красивом, почти не тронутом годами лице. Здесь, среди ветвей и призрачных тварей, никто не увидит, как по щеке главного заклинателя Ордена Тайн стекает одинокая слеза. Он позволяет себе ещё одну — и выходит, наконец, на поляну. С каждым годом её всё больше заполняют колючки и заросли, но в самом центре, нетронутая и прекрасная, растёт всего одна яблоня. Яблоня, которая никогда не цветёт. Изящно пробравшись сквозь разнотравье, Хэйсин Лонг прижимается лбом к тёплой древесной коре и стоит так полтысячи вдохов. Вспоминает, здоровается, разрешает ещё четырём кристалликам слёз упасть на траву. — Хао-гэ, ты же знаешь, что я всё ещё тебя жду, — говорит он с упрёком и садится на землю, опираясь спиной о ствол яблони. Погружается в воспоминания — так глубоко, что почти спит. Образы войны, темноты и боли сменяются жаркими, до приятного непристойными — и в водовороте раз за разом всплывает мальчишеское лицо. Улыбчивое, обрамлённое лохматыми чёрными волосами и всполохом красно-жёлтых одежд. Смех, такой редкий и всегда будто наполненный горечью, горные изумруды искренне-бездонных глаз. — Хао-гэ, — тихо вздыхает Хэйсин Лонг, бездумно хватая пальцами воздух. Вспоминает, как они, тонкие и бледные, хорошо смотрелись на смуглой коже. — Когда же ты вернёшься ко мне, Хао-гэ? В том, что он вернётся, Хэйсин Лонг не сомневается: обещал ведь, а Тао Хао всегда старался сдерживать обещания. Помогать другим — пусть даже ценой собственной жизни. Глупый, искренний и жертвенный Хао-гэ. Снова вздохнув, Хэйсин Лонг достаёт из рукава мешочек со сладостями и кладёт его меж корней. С нежностью гладит тёплую землю, хотя и знает, что в ней никого нет. Это только место, где полвека назад погиб великий Избранный, унеся с собой жизнь демона, имя которого Хэйсин Лонг даже сейчас предпочитает не называть. А тело... Тело в столице, в храмовом мавзолее, но какой смысл в глупой роскоши, если души всё равно нет? Душа осталась здесь, в месте, где он так рано умер — и на берегу Чёрного озера, где под цветущими яблонями обещал, что однажды вернётся. «Ты только дождись меня, ладно, А-Ло?» — Дождусь, — в тысячный раз повторяет Хэйсин Лонг и встаёт. С удивлением понимает, что солнце уже клонится к закату. Пора возвращаться. Обратный путь Хэйсин Лонг тоже проделывает пешком. Мог бы встать на меч, а не ломать ноги по горным зарослям, но это — тоже часть ритуала. К тому же, позволяет пропустить «праздничный» ужин и не портить радость победы напоминанием о том, сколько людей тогда полегло. О том, что потеря Хэйсин Лонга — самая весомая в той войне. Возвращается он к самому главному: церемонии запуска фонарей. Летящие в небесах огоньки должны привлекать удачу и мир, но их неверный, отражённый в воде свет всегда казался Хэйсин Лонгу духами умерших. Свой фонарь он всегда запускает самым последним. Красная бумага, золочёные львы. Шепотки среди самых юных адептов, которые ещё ни разу такого не видели. — Надеюсь, тебе там будет спокойно, Хао-гэ, — одними губами произносит Хэйсин Лонг и вдруг замирает. Его фонарь не летит вслед за остальными. Он зависает над гладью озера, окрашивая лепестки в кроваво-багровый, а потом опускается. Тонет. В груди становится холодно-холодно, во рту — сухо, а заледеневшие пальцы вцепляется в веер так, что костяшки белеют. Решив, что это дурацкие шутки кого-то из учеников, Хэйсин Лонг в бешенстве оборачивается и вдруг видит среди испуганных глаз одни совсем не испуганные. Чёрные в ночной темноте — на свету наверняка ярко-зелёные. Узнаёт криво завязанный хвост. И, выдохнув, просто уходит. Потому что мальчик — из самых младших адептов и, наверное, всё вспомнит нескоро. А пока... Хэйсин Лонг ещё подождёт.