Оправданий нет

      Кроули с ним не разговаривает.       Открывает дверь снова своей квартиры, подчеркнуто мрачный, и Азирафель видит, как сильно он хмурится при виде него: брови почти полностью прячутся за линзами очков. От этого, конечно, становится только более неловко.       Однако Кроули делает шаг назад и распахивает дверь, предлагая войти. Все также тихо. Господи боже, еще никогда тишина между ними не была такой. Ангел впервые думает о том, что, оказывается, он совсем не любит тишину.       Было бы гораздо проще, если бы Кроули заговорил. Не важно, о чем — бросался бы обвинениями, засыпал вопросами. Да хоть бы потребовал извинительный танец, ради всего святого! Азирафаель готов был станцевать хоть трижды, лишь бы эта страшная, мрачная, чем-то мстительная тишина упала, рассыпалась и окончательно исчезла отсюда.       Но Кроули молчал — выразительно, подчеркнуто и холодно. Не отказывал, не гнал, ничего не спрашивал. Сказал все, что только мог сказать в тот самый раз и теперь эта тишина только громче повторяла каждое из его слов. И каждое — в прошедшем времени.       Азирафаель нервно стискивал пальцами полы своего жилета и молчал тоже. Тревожно. Шумно. Что ему сказать? Что тут вообще можно сказать?       Что люди говорят, когда узнают, что на самом деле, видимо, никогда не понимали своего самого близкого человека? Что они говорят, осознав, что, даже узнав об этой пропасти непонимания, этот человек продолжает умолять вас...       Азирафаель недовольно мотнул головой, вытряхивая оттуда лишние мысли. Их и без того слишком много.       Прошло уже несколько дней, прежде чем он решился прийти сюда, но Азирафаелю все еще казалось, что его губы болят. Горят. На них будто танцуют языки адского пламени — жарко дышат в кожу, облизывают, ошпаривают, проникают внутрь и владеют дыханием.       Азирафаель стискивает их в тонкую линию и боится, что выглядит, будто пришел просить еще. Отчасти потому, что это правда.       Стоит только признаться в этом себе, как в голове страшно звенит и пустеет, а глаза, впервые за все это время, и от того, наверное, столь жадно, впиваются в Кроули.       Тот, почувствовав, уязвимо вздрагивает, замирает на несколько долгих мгновений и поворачивается. Смотрит изучающе и наклоняет голову, иронично вздернув бровь. У Азирафаеля в животе все болит и дрожит. Он видит золотые отблески из под темных стекол и ненавидит — себя, эти очки, его. Небеса, Землю, Ад. Ненавидит даже свой магазин и особенно, особенно ненавидит эту квартиру. Это совершенно недостойно ангела, и это он ненавидит тоже.       Поэтому, наверное, досадливо дергается к нему, небрежным движением кисти сбивает с носа темные очки — Кроули отшатывается и смотрит на него широко распахнутыми глазами, будто уверенный, что Азирафаель хотел ударить его. Это так смешно, что Азирафаелю хочется плакать, так что он злится еще сильнее, обхватывает ладонями дернувшееся было в сторону узкое лицо и прижимается своим пылающим ртом к этим губам. Кроули, стоит только первому шоку схлынуть прибойной волной, что-то невнятно мычит, упирается неверными руками в мягкую грудь и пытается задрать подбородок. Пытается уйти. Мысль-воспоминание-сожаление подпаливают Азирафаеля изнутри, и он сжимает пальцы крепче, до белого, до больного, и Кроули стонет, разжимает челюсти под ангельским натиском. Азирафаель скользит языком меж тонких губ и жмурится, пока искры не вспыхивают перед глазами. Слезы, внезапные и горячие, лижут щеки, и Кроули замирает, почувствовав влагу на своем лице.       Азирафаель наваливается сверху: тяжело и крепко, придавливает Кроули к черной обивке модного дивана, шарит беспокойными руками по напряженному телу под собой. Кроули сопротивляется, но как-то неубедительно и вяло. Ангел ему не верит. Ударяет по взметнувшимся в протесте ладоням, пытающимся помешать ему вынуть пояс из непостижимо узких брюк. Демон вскрикивает в терзающий его рот и змеино выгибается, пытаясь освободиться. Азирафаель прижимается плотнее и кусает его губу. Кроули неудобно дергается. Идет кровь.       Между ними тишина даже когда Азирафаель сосредоточенно зализывает эту ранку.       А потом его ладони скользят под ткань.       Азирафаель смотрит. Внимательно, выискивая сам не зная что в искаженном, будто от боли, лице напротив. Кроули выпускает воздух сквозь зубы и выгибается, смотрит беспомощно и потерянно, как если бы до конца не верил, что ангел действительно это сделает. Что может это сделать. Азирафаель сжимает плотнее и ведет ладонью вверх, пока головка не спрячется в его кулаке. Массирует напрягающуюся под теплыми пальцами плоть и смотрит в широкие тоннели змеиных глаз. В этой темноте сквозит ужас и боль, и Азирафаель стискивает зубы до скрипа, хмурится, ускоряя темп. У Кроули определенно стоит, так почему тогда он смотрит на него так?!       Разве не он это все начал?!       Больные глаза спускаются на губы, и Азирафаеля снова захватывает то же тянущее, выворачивающее наизнанку ощущение. Нет, определенно, Кроули был тем, кто начал все это. Запустил. Сделал его... Таким.       Почувствовав, как ладонь стала влажной, ангел оторвался от разглядывания покрасневших, опухших губ: влажно блестящее золото глаз и разлившийся по острым скулам с алеющими следами его пальцев румянец были не менее привлекательны. Настолько, что он хотел бы никогда не видеть их.       Выдернув руку из штанов — жест получился почти брезгливым, и Кроули выдохнул тихий, полный неудовольствия стон, — Азирафаель сухо сглотнул, вцепившись в узкие бедра и попытавшись его перевернуть. Кроули снова уставился на него с этой невыразимой смесью эмоций и, впервые за все это время, заговорил:       — О, нет, нет, нет-нет-нет, ангел, только не... — и, будто испугавшись скользнувшей по лицу Азирафаеля тени, сам щелкает пальцами.       Руки Азирафаеля упираются в мягкий, проминающийся под его весом матрас. Кроули все также лежит под ним, спрятав лицо в сгибе руки и отчаянно краснея ушами. Он сам переворачивается на живот, и ангел не сразу замечает, что из одежды Кроули оставил себе только рубашку, из под воротника которой выглядывает пылающая стыдом шея, и нижнее белье. Это удобно и неприятно одновременно; Азирафаель чувствует, как у него в голове становится все больше тумана и все меньше связных мыслей.       Он трется о него, словно животное, и стонет, впервые, неуверенно и ошеломленно. Кроули глухо вторит ему, уткнувшись лицом в простыни и нервно комкая их в ладонях. Этот звук возвращает Азирафаеля к началу, и он цепляет его рубашку и тянет на себя, не обращая внимания ни на его роптание, ни на очевидное неудобство: все еще лежащий на животе, он вынужден неловко выворачивать руки назад, выпутываясь из рукавов, пока Азирафаель раздевает его безо всякого терпения.       Неожиданно послушный, Кроули приподнимает бедра, позволяя Азирафаелю окончательно обнажить его, и ангел задыхается, прижимается к ломкому изгибу шеи десятком поцелуев, считает зубами каждый позвонок, как самый внимательный садовник украшает узкую спину демона цветами: на лопатках и острых плечах алым расцветают розы поцелуев, поясница украшена россыпью фиалок, их десять и они выходят из под его пальцев, красная лиана оплетает бок и напрягшееся бедро, когда он вдавливает ногти слишком сильно... Он считает каждый цветок, любовно оглаживая их подушечками пальцев, лелейно прижимаясь мокрыми губами, лихорадочно горячим лбом, будто к причастию.       Он забывается в его теле, едва не теряя себя, но обретая его. Выводит линии языком под дрожащими коленками, выцеловывает каждую нервно дернувшуюся мышцу, пока Кроули не начинает кричать.       Когда он возвращается вверх, Кроули дышит заполошно, хватая ртом воздух через раз, срываясь на хриплые присвисты, и, кажется, осознает происходящее также плохо, как и сам Азирафаель. Ангел прижимается сверху, проходится рядом пуговиц по свежим отметинам, и Кроули вскидывается, хмурится, кусает губы, пытаясь отползти.       Его собственные брюки, ужасно узкие теперь, плохо поддаются дрожащим рукам, и Азирафаель в нетерпении дергает запястьем, заставляя их исчезнуть. Прижимается бедрами кожа к коже и выдыхает счастливо в рыжий затылок. Кроули замирает под ним. Азирафаель гладит его по спине, напряженной и твердой, как он когда-то гладил настороженных лошадей на конных прогулках. Прижимается губами к влажными прядям за горячим ухом и тяжело дышит, не в силах найти слова. Медленно спускает руки ниже, вдавливает пальцы в слишком твердые ягодицы, разводит их в стороны, слушая, как задыхается Кроули под ним. Вдавливается бедрами, не отнимая рук, проталкиваясь в нервно сжимающееся нутро частыми короткими толчками. Стонет высоко и громко, запрокидывая голову, поглощенный удовольствием, когда горячая теснота обхватывает его. Кроули невнятно воет и выплевывает откусанный клок постельного, заменяет его рукой.       Азирафаель этого уже не видит: он видит только вспыхивающие под веками галактики. Прямо как тогда, бесконечность лет назад, когда они вместе смотрели на разворачивающуюся вокруг них вселенную. И они могли бы, снова...       Он называет его имя — или думает, что называет, — обхватывает рукой поперек груди и притягивает к себе, до боли притираясь грубой тканью, впечатываясь в покрасневшие бедра. И двигается. Короткими глубокими движениями, грязно, низко, грубо. Щеки снова обжигают слезы и стыд. В этом нет и грана возвышенности; Азирафаель видел, как озабоченный кобель покрывал суку в подворотне старого города. Она скулила, как сейчас скулит под ним Кроули.       Стыд ударяет в голову хуже водки. Грязь вырывается и топит его с головой. Ему кажется, будто это липкое и недостойное отпечатывается на всем его теле, от макушки до кончиков крыльев, и он всхлипывает, напуганный. Одуревший от захвативших его чувств.       Кроули под ним бьет дрожь, а потом он начинает вырываться. Азирафаель, мутными глазами следящий за скатывающейся по его линии челюсти капелькой пота, плохо понимает, почему, но ему не нравится сопротивление. Он хочет продолжать; он не может остановиться. Он прижимает его ладони к мокрым простыням и давит стопами на икры, не мысля себя отдельно от теплого тела, принимающего его. Кроули задыхается криком, выворачивает руки, бессмысленно трепыхаясь, не решаясь всерьез применять силу, срывает голос и заходится кашлем. Азирафаель целует его шею с чем-то вроде благодарности, и Кроули роняет голову обратно, смиряясь со своей участью за один поцелуй.       Кончив, ангел надолго замирает, тяжело дыша и собирая мысли. От злости, что вела его прежде, не остается даже праха. Он ждет, что что-нибудь придет ей на замену, но добивается только того, что между ними снова повисает тишина, и Кроули тычет его острым локтем в бок, понукая откатиться. Азирафаель с трудом отрывается от горячего тела и с ужасом смотрит на россыпь наливающихся цветом следов, на красные от трения спину и бедра, на приведенные в полный беспорядок волосы, на следы мятой ткани на щеке Кроули и на опухшее, раскрытое колечко мышц, также находящееся в полном беспорядке.       Он закрывает глаза, мечтая о развоплощении и собирается сделать очередное чудо, когда Кроули шлепает его по поднятой ладони. Он на мгновение заглядывает в ангельские глаза, кривит губы и, не сделав и не сказав больше ничего, отворачивается от ангела, подтянув к себе одеяло. Азирафаель смотрит на него еще много минут, прежде чем понимает, что Кроули уснул.       Неуверенный, что следует делать, он устраивается на свободной части кровати, полностью голый ниже пояса, но все еще в жилете, влажном и пропахшим грехом. Он морщится и меняет свою одежду на пижаму.

***

      В конце концов, утро всегда наступает.       — Ты отказал ему? — Кроули не поворачивается к нему лицом. Даже не поднимает головы: из под тонкого покрывала все также видна только растрепанная макушка, позвонки на шее и краешек острого плеча. У Азирафаеля щемит сердце от него такого. Он не мог закрыть свои глаза всю эту ночь, раз за разом бесконечно оглаживая взглядом каждый скупой сантиметр его уязвимости.       — Я... — голос подводит, непривычно хриплый, непривычно чужой. Азирафаелю неловко и неуютно, но, кроме этого, он не чувствует больше ничего. — Я сказал, что подумаю. Что мне нужно... Подготовиться, закончить некоторые дела, прежде чем...       Кроули оскорбленно шипит, перебивая, когда ангел называет его "незаконченным делом". Одеяло спадает с ломкого бледного тела, когда он рывком садится на своей половине кровати. Он все также не поворачивается. Все также отказывается его видеть.       — Ясно, — он встает, босой, пестрый от постыдных отметин. Стаскивает со спинки стула тонкий халат и кутается в него, запахиваясь под горло: Азирафаель не видит, но знает. Внутри кисло и пусто.       Кроули выходит из спальни. Он не хлопает дверью, не топает злобно ногами, не шипит в соседней комнате на цветы. Он просто выходит. Даже не трудится до конца закрыть дверь, и Азирафаелю от этого почему-то еще хуже. Полуоткрытая дверь источает осуждение и грусть.       Когда он решается выйти следом, квартира пуста.