we were electrocute

···

Когда я говорил, что красный – твой цвет, именно это я и имел ввиду. Этот цвет определённо не может обозначать кого то или что то кроме тебя. Красный – цвет вязкой артериальной крови, фонтаном хлещущей из чьей то перерезанной глотки. Красный – цвет моих сожалений, в которых я скоро захлебнусь. Красный – цвет твоих глаз, цвет моей гибели, отражающейся в них.

Красный – цвет дна, на которое меня утащит твоя жажда крови.

Ты – запретный плод, и знание того, что я не обладаю тобой, заводит меня ещё сильнее.

···

Душно, невообразимо душно.

      Расписные окна и двери бального зала открыты нараспашку, но им не под силу разбавить напряжение императора и каплей прохлады. Духота в разговорах высокомерных и расчётливых дворян, что так и норовят сплести очередную паутину лжи и интриг, и спертый сухой воздух во дворце в скором времени сведут Эдуардо с ума, а видящееся ему зловоние крови и вовсе забьёт последний гвоздь в крышку его импровизированного гроба; император твёрдо уверен в том, что его бездыханное тело никогда не удостоят чести покоиться в земле, скорее, взбешённый народ и счастливые дворяне сожгут его, а на последующей коронации более достойного кандидата в императоры развеят его прах заместо цветов. Впрочем, о неизбежном будущем Эдуардо будет задумываться лишь тогда, когда оно будет на пороге, а сейчас ему ужасно хочется сбежать в пышащий свежестью зеленый сад, окунуться с головой в декоративный пруд с кучей маленьких рыжеватых рыбок и просто утопиться. Умереть быстро и безболезненно, не чувствуя на языке и капли затхлой воды. Или хотя бы умыть лицо в прохладном ручье, скинув с плеч тяжёлую накидку, вес которой будто является физическим напоминанием наложенной на него отвественности в роли императора.       Но его мечте не суждено сбыться; стоит ему бросить мимолётный взгляд в сторону желанного сада, как на его пути тут же встречается очередная бедная дева. Та, дрожа как осиновый лист, изо всех сил пытается сделать элегантный реверанс и не запнуться в собственных ногах и словах приветствия. О, как же Эдуардо жаль её. Она – ещё одно несчастное дитя, которое родители хладнокровно послали попытать счастья. Или, как говорят в народе, на убой тирану. На секунду ему становится любопытно, чего же эта девушка боится больше? Получить приглашение на танец или же вернуться к ожидающим родственникам ни с чем? Если в первом случае ей ничего не грозит, по мнению Эдуардо, то во втором её могут ждать серьёзные последствия. Однако ту второй вариант, вероятно, устраивает больше; её руки вцепились в дорогое бальное платье, и после реверанса она так и не осмелилась разжать их. И пусть Эдуардо и далек от женской моды, но он определённо мог оценить красоту её наряда, ткань которого наверняка поуродуют маленькие следы еë ухоженных ногтей. Пышная светло-голубая юбка и отсутствие лямок привлекали внимание к её худеньким плечам, белизну которых можно было сравнить с фарфором. Его взгляд скользнул выше, лишь на секунду задержавшись на хрупких ключицах и тонкой лебединой шее, которую можно было с лёгкостью и без какого-либо сопротивления свернуть одним движением руки. Её лицо белее мела, а глаза — два сияющих аквамарина, прикрытые длинными чёрными ресницами. Она напряжена и не решается поднять на него взгляд.       Впрочем, мучить её своим видом Эдуардо более и не собирается, поскольку их недолгий разговор был прерван криками чистого ужаса, доносящимися со стороны главного входа в бальный зал. Эдуардо с интересом повернулся к раскрытым дверям. В его империи есть лишь один человек, появление которого заставляет людей вопить от ужаса. И, как он и думал, стоило ему устремить взгляд в коридор, как он наткнулся на знакомую фигуру, с виду чрезвычайно хрупкую и маленькую. Однако внешнюю слабость человека перед ним полностью перекрывал его "багаж", который он весьма грубо тащил за собой за шкирку. Гости давно разбежались по углам из за огромного нежелания попадаться на глаза безумному герою, а потому его пути в глубь зала ничто не мешало. В сопровождении давящей тишины тот прошёл к Эдуардо и, размашистым движением бросив к его ногам еле дышащего мужчину, поклонился.       — Слава империи. Ваш слуга, Деон Харт, приветствует императора, — алые глаза жутко блеснули из под тени белого капюшона, словно капли ещё не засохшей крови, что уже некоторое время разбавляли белизну его костюма.       — Ха, какая наглость. Неужели тебе кажется, что бросить мне под ноги какого то полумертвого бродягу — это достойный приветственный подарок? — Эдуардо почувствовал, что у него скоро задергается глаз, но решил проигнорировать это и хотя бы попытаться взять себя под контроль. Легонько улыбнувшись, он спокойным голосом поинтересовался чужими мотивами.       — Сожалею о своей ошибке, но данный "бродяга" вместе со своими друзьями как раз направлялся в бальный зал, но по видимому заблудился, раз в одиночестве слонялся по тёмным коридорам с кинжалом наперевес, так что я решил, что лучшей помощью будет показать ему дорогу и лично проводить до места торжества, Ваше величество, — Деон скопировал его дежурную улыбку словно отражение в зеркале.       "Бродяга" тем временем жалко свернулся калачиком и прижимал к себе перемотанный окровавленной тканью обрубок руки, которая совсем недавно уверенно сжимала оружие. Он был известным убийцей и никогда ранее не терпел неудач; рискованный заказ на голову одного резко обедневшего дворянина за огромную сумму успешно привёл его и нескольких других наëмников в замок, однако кто мог знать, что здесь он нарвется на кого то в разы сильнее и скрытнее его? С трудом сохраняя спокойствие, он молча слушал разговор между императором и ублюдком, что лишил его руки. Холодный пот покрыл всю его спину, а тело пробила нервная дрожь. В этот момент он мог ясно понять лишь одно : совсем скоро его ждёт смерть. Долго её ждать и не пришлось, и после того, как император единожды взмахнул рукой, двое грузных стражников в форме подошли и подхватили его под руки, оставляя его ноги волочиться по полу.       — Почётный граф Харт, вы упомянули, что он пришёл не один. Где его сообщники? — Третий подошедший мужчина, похожий на капитана отряда, вежливо обратился к Деону.       — Вон там, — с милой, как казалось лишь ему одному, улыбкой, он указал куда то позади себя.       — Благодарю, приятного Вам вечера, почётный граф, — с лёгким поклоном мужчина удалился в указанном направлении. — Дорогой император, можем ли мы уединиться? Боюсь, что тема того, что я хочу с вами обсудить, немного... личная, — голос Деона волной разнёсся по всему помещению, в то время как он выглядел так, словно озвучил своё требование шёпотом.

Что это за обращение и наглая просьба?..

      Эдуардо затылком чувствовал шокированные и яростные взгляды других дворян, а также начинал слышать их противные шепотки, очередной горячей темой для которых стала связь императора и его верной псины. О чем Деон думает, говоря подобное? Его покинул последний рассудок? Впрочем, это неважно; они могут трепаться о всяких глупостях сколько захотят, но позволять это он будет ровно до тех пор, пока это не влияет на положение короны.       Иногда действия Деона сбивали Эдуардо с толку, но, честно говоря, это происходило почти всегда. Одной из вещей, мнение о которой у него было непостоянным, были их отношения. Деон часто оставляет глубокие укусы на самых видных местах, иногда настолько сильные, что даже регенерация от осколка героя была не в состоянии помочь и заживить эту рану за короткое время. После такого попытка скрыть чужую "метку" за бинтами или неподходящей образу одеждой расценивается Деоном как личное оскорбление, после чего тот демонстративно обижается и сокращает и без того короткое время их близости. При этом оставлять на себе какие либо следы он не разрешает, а при попытках укусить или оставить засос в тысячу раз грубее вгрызается в кожу Эдуардо.       Реагирует ли как то на такие мелкие выходки Эдуардо? Нет.       Почему? У него нет ни одного предположения.       Хотя, если задуматься, одно есть. Любовь.       Однако от такого предположения Эдуардо трясёт от смеха. Нет, их отношения нельзя назвать любовью. Это определённо не нечто столь чувственное, и определённо не то, над чем стоит усиленно думать.       Хмыкнув в ответ, Эдуардо покидает бальный зал и молча направляется в свой кабинет, усиленно пытаясь игнорировать предательски бьющееся сердце.

···

      Жарко. Невыносимо жарко. Мозг Эдуардо плавится от жара прижатого к его груди тела, плавится от прикосновений тёплых рук, медленно стягивающих с него меховую накидку, плавится от опаляющего шею горячего дыхания. Они не успели затронуть ни одну из по настоящему важных тем, обсуждение которых повлияет на всю страну, но Эдуардо абсолютно наплевать на это. Эдуардо готов задохнуться от разрывающих его грудь чувств, готов задохнуться от ужасной тревоги и вины, что смешались с отчаянным желанием обладать человеком перед ним. От этих ощущений Эдуардо хочет разрыдаться как маленький ребёнок, и не может сдержать этот порыв внутри себя; маленькая слеза всё же прорывается сквозь его защиту и приземляется аккурат на белоснежный рукав костюма Деона. Тот, наблюдая за действиями Эдуардо из надёжного укрытия в лице шеи императора, медленно поднимает голову и перемещает руку, что недавно столь же медленно стягивала плащ с его плеч, на затылок Эдуардо. Удобно ухватившись, он резко наклоняет его голову к своему лицу, внимательно всматриваясь в блестящие от слез и эмоций медовые глаза. Эдуардо же переводит взгляд с пола на Деона и ловит пронзительный взор красных глаз.        Если бы любого другого влюблённого дурака попросили описать их, то тот сразу же выпалил бы неоригинальное «сверкающие рубины». Однако Эдуардо считает, что это в корне неправильное описание. Сияние рубинов можно заметить даже в кромешной тьме, а в глазах Деона банальный блик появится лишь если вплотную поднести к ним свечу.       Рубины не подходят Деону Харту даже в качестве украшений; вначале Эдуардо тоже сравнивал его глаза с камнями, но решив прислать в качестве подарка очень дорогую брошь и пожелав увидеть её на нём, разочаровался. Рубин слишком сильно отличался от цвета его глаз, а также выделялся, отвлекая внимание от главного – его лица. Однако в тот же день Эдуардо понял, с чем может ассоциировать глаза своего возлюбленного.       Когда Эдуардо изъявил желание увидеть Деона и пригласил того прогуляться по императорскому саду, была где то середина осени. Воздух был свеж и чист, а ветер немного прохладен; не слишком холодно для меховых плащей и не слишком тепло для пасмурного осеннего дня, обещающего лёгкий дождик под вечер. Зима в империи наступает быстро и стремительно, а лето легко уступает осени, давая окрасить свежую зелёную листву в багряные и золотые цвета, оставив ту на растерзание ледяному ветру; Деон часто говорит, что климат империи вполне соответствует положению общества внутри неё. Однако Эдуардо не считает ни себя, ни его философом или поэтом, а потому зачастую игнорирует художественные потуги своего таланта. В конце концов, его единственная обязанность – буйствовать по приказу Эдуардо, а также, по желанию, разделять чувства императора. К слову, именно в такой прекрасный день они пересекли ведущие в сад ворота. Медленно прогуливаясь по очищенным от опавшей листвы дорожкам, они вели привычный для них разговор о планах и действиях в царстве демонов. В тот раз Деон пробыл там всего пару недель, после чего удалился по собственному желанию, из за чего полезной информации практически не было, потому обсуждение закончилось довольно быстро, а после него наступило затяжное молчание. Деон, как бы невзначай, приобнял Эдуардо за локоть и остановился, уронив голову на его плечо. Эдуардо остановился следом и повернул голову, встречая чужой расслабленный взгляд. Не став долго думать, Эдуардо потянул его к ближайшей деревянной скамье, и, с трудом вырвав локоть из чужой стальной хватки, крепко обнял Деона освободившейся рукой. Голова Деона вновь покоилась на его плече, а потому Эдуардо слегка наклонил свою и щекой коснулся мягких белых волос. Из за непрекращающихся кошмаров император боялся засыпать и бодрствовал уже третий день, но в такой лёгкой и комфортной обстановке чувствовал, что его начинает клонить в сон. Обычно осенний сад вызывал у него лишь тревогу и ощущение того, что на него смотрят тысячи глаз, когда на деле в саду были лишь он и мокрые листья. Лениво переведя взгляд в сторону, Эдуардо увидел вдалеке яблоню, с всё ещё висевшими на ней перезревшими фруктами. Невольно вглядевшись в стухшие плоды, Эдуардо пришёл к следующему умозаключению : глаза Деона напоминают ему яблоки на голых ветках деревьев перед началом зимы; с виду сочные и красивые, словно декорации, украшающие бальный зал в императорском дворе. Однако те давно мертвы, сгнили ещё в сентябре, когда защищавшие их зелёные листики потеряли жизнь и опали, никому неизвестные и забытые. Или же они всегда были гнилью, и червь поселился в них когда они ещё цвели?       Да, не самое романтичное описание, но главное в отношениях – внимание и любовь, проявленные к партнеру, а такое детальное и правдивое описание – яркий признак внимательности.       Из размышлений Эдуардо вытянули чужие мягкие губы у кончика его рта. Деону определенно не понравилась эта игра в гляделки и отвлечение императора от главного – его тела. После этого Эдуардо решил бросить размышления; невежливо было отвлекаться и молча созерцать красоту человека перед ним тогда, когда он жаждет от него более решительных действий. Эдуардо опустил руку с лопаток Деона вниз, обнимая того за талию и притягивая его ещё ближе к своему телу, так, чтобы между ними не осталось и миллиметра расстояния. Другой рукой он обхватил одну из щёк Деона и медленно наклонил голову к его лицу. Они вновь установили зрительный контакт. Большим пальцем Эдуардо рисовал круги на нежной алебастровой коже; стоило той слегка покраснеть, как он переместил палец к губам : небольшим и слегка пухлым, лишь на несколько тонов алее кожи, но по мягкости ей не уступающие. Невесомо коснувшись их, палец вновь вернулся к щеке, а Эдуардо, удобнее обхватив её рукой, склонил голову ниже, одновременно притягивая лицо Деона ближе к своему. Однако у Эдуардо перехватили инициативу; Деон прикрыл глаза и с жаром коснулся его губ, проводя по ним кончиком языка, молча приказывая Эдуардо наконец открыть рот и перестать тянуть. Эдуардо подчинился требованию и слегка приоткрыл губы, наслаждаясь ощущением тёплого языка, что в ту же секунду вступил в борьбу за доминирование с его.       Император никогда не проигрывал сражений, но под натиском его верного меча не раз отступал.       Деон медленно провёл языком по его зубам и прокусил губу, слизывая с неё каплю проступившей крови. Он не услышал от Эдуардо ожидаемого стона боли и кинул на него разочарованный взгляд, возвращаясь к его языку; благодаря осколку героя «рана» уже зажила. Однако спустя минуту он отстранился от губ Эдуардо и тихо зашептал ему на ухо.       — Тебе стоит подстричься, – его пальцы играли с непривычно длинными волосами на затылке императора, то слегка накручивая на палец, то с болью оттягивая их назад.       — Правда? Думаешь, мне не подойдут длинные волосы? – хриплым голосом спросил Эдуардо. Он насмешливо ухмыльнулся, про себя посмеиваясь от этого замечания. У него не было силы и права срезать их.       — Нет. Как бы тебе того не хотелось, ты – не первый принц, и черты лица у вас совсем разные. С длинными прямыми волосами и таким суровым лицом ты будешь выглядеть нелепо, – представив, как глупо мог выглядеть император, Деон тихо хихикнул, но тут же шумно выдохнул и зашипел, стоило Эдуардо с силой сжать его талию.       — Ха, я думал, мы уже оставили эту тему, но раз так хочешь разворошить старую рану, то я вполне могу сделать тоже самое с тобой, – одной из рук он надавил на правый бок Деона, вырвав из того тихий стон боли; полученное по неосторожности ранение в бок почти зажило, но всё ещё доставляло неимоверную боль при прикосновении к нему. — в конце концов, мы с тобой схожи лишь в одном. В своём умении ошибаться. Совершать ужасные и критические ошибки, последствия которых не сможем потянуть. Но здесь же мы и отличаемся. Я готов брать ответственность за свои ошибки, а ты до сих пор бегаешь от реальности, прикрываясь этой дурацкой маско-       Слова Эдуардо прервала вспышка острой боли в мочке уха. Как он и думал, Деону не хотелось слышать ответные обвинения, а потому от конфликта он решил уйти единственным известным ему способом – насилием и избеганием. В прочем, Эдуардо такой расклад вполне устраивал.       В их отношениях не было места традиционной и возвышенной любви, которую превозносят обычные люди, нет, их любовь была похожа на вечное противостояние, интенсивность которого заставляла их обоих забыть о себе и своих сожалениях.       Взяв держащую его затылок руку за запястье, он схватил подбородок Деона и вновь приблизился к его губам, втягивая того в жаркий поцелуй, ведущую роль в котором теперь занимал он. С трудом оторвавшись от чужих губ, Эдуардо вновь заглянул в его глаза.       — Мы продолжим прелюдия здесь или ты, как нормальный человек, хочешь перейти в более удобное место? – сжав чужое запястье с чуть большей силой, Эдуардо решил не дожидаться очевидного ответа, который наверняка выразили бы в физической форме, и широким шагом направился к двери спальни, увлекая за собой Деона.       Исходя из практических соображений кабинет императора и его покои отделяла лишь стена, в которой по приказу Эдуардо проломили маленькую неприметную дверь, вход в которую приводил аккурат к изголовью кровати. Ранее мотивацией сделать это была тяжёлая работа, после которой Эдуардо было ужасно лень тащится через несколько коридоров лишь ради удобного спального места. Спустя неделю таких походов новоявленный император решил, что раз может рушить другие королевства и ломать сотни тысяч судеб, то стена для него — плевое дело. Возможно, данное действие — единственное его правильное решение, которое обязательно отметят в учебниках истории как нечто небывалое: Эдуардо Деззере впервые сделал что то умное, а не заставил всех страдать из за какой то глупости!       Эдуардо лёгким движением убрал с дороги балдахин, чужие же руки резко развернули его, а под ногами внезапно пропал пол; его верный меч сбил его с ног одним движением. Эдуардо был ошеломлён, когда его спина коснулась мягких одеял, а на пах опустился значительный вес; стоило ему на секунду ослабить бдительность, как из его рук в очередной раз вырвали инициативу. Император всегда знал, что расслабляться рядом с Деоном Хартом категорически нельзя, но раз за разом наступал на одни и те же грабли. Бледная рука скользнула по его животу, медленно обводя чувствующиеся под одеждой крепкие мускулы, а после обхватила одну из грудных мышц, обманчиво ласково массируя сосок. Эдуардо поморщился; ткань могла быть дорогой и мягкой, но когда она касалась чувствительной и возбуждённой зоны, то напоминала наждачную бумагу. Тонкие пальцы уделяли особое внимание маленькому бугорку, то сжимая, то растирая его меж собой, однако, из за одежды большая часть удовольствия от стимуляции пропала, а из императора получилось вырвать лишь пару тяжёлых выдохов, которые явно не устроили Харта. Деон бросил мелкие игры с затвердевшим соском и уверенно повёл руку дальше, к шее, наполовину скрытой под рубашкой, с несколькими ранее вырванными им же пуговицами. В моменты страсти Деон никогда не обращал внимания на такие глупые вещи как сохранность чужой одежды, но за опрятностью своей следил так пристально, что Эдуардо многие разы не мог удержаться от закатывания глаз. Ловкие пальцы и в этот раз не проявили сочувствия и хоть какого то уважения к долгой работе придворных мастеров, а потому уже спустя секунду безжалостно вырвали сразу несколько пуговиц; те с тихим звоном упали на деревянный пол.       Освободив бледную шею из плена тесной рубашки, Деон слегка сжал её, наслаждаясь пульсацией яремной вены под его пальцами. С растущей силой захвата биение усиливалось, вызывая приятное покалывание на кончиках пальцев. Деону всегда нравилось хватать врагов за шеи и наслаждаться их предсмертными хрипами, фактически чувствуя, а не лишь видя чужую смерть.       От внезапной крепкой хватки и стремительно исчезающего из лёгких кислорода у Эдуардо потемнело в глазах, а по позвоночнику пробежала волна удовольствия, смешанного с болью от ногтей, врезающихся в заднюю часть шеи. Эдуардо поднял взгляд, вглядываясь в скрытое во тьме лицо любовника; в приглушённом свете луны были отчётливо видны лишь сияющие жаждой багровые глаза, желание в которых было тяжело скрыть даже если закрыть их. Однако Эдуардо не мог определить направление этого желания; вариантов слишком много и они легко могут пересекаться. Хочет ли Деон задушить его, вскрыть его вены или трахаться, пока они оба не умрут? Эдуардо плевать, ведь любой вариант откликается тяжестью в паху. Подобное происходит постоянно, но из раза в раз знакомая картина заводит его только сильнее. Гнилые трупы давно покинули поле зрения императора; им не под силу тягаться с очарованием психопата, пытающимся задушить его. В обычной ситуации у этого ублюдка не было бы и шанса, но сейчас он вполне может убить Эдуардо своим бездействием. Рука Эдуардо скользнула вверх по бедру Деона и с силой сжала нежную кожу под тонкой тканью белых брюк. Хватка на его шее стремительно слабела, а красные глаза перевели заинтересованный взгляд вниз, туда, где в чужое бедро упирался его возбуждённый член. Внешнее достоинство Эдуардо было вполне сравнимо с внутренним хотя бы в том, что всегда было на высоте. Тихо рассмеявшись, Деон опустил руку к ключицам, которые хлипко удерживали несколько пуговиц, что при резне ранее отделались лёгкими травмами.       — Не мог бы ты перестать портить все мои рубашки? Такими темпами мой гардероб опустеет, — Эдуардо легко перехватил чужое запястье, притянул его к своему лицу и коснулся пальцев губами.       — Если тебя что то не устраивает, то я могу уйти, — Деон попытался вырвать руку из чужой хватки.       В ответ Эдуардо мог лишь тяжело вздохнуть и подчиниться; он неохотно убрал руку с чужих мягких бедер и одним движением сорвал чертовы пуговицы, избавиться от которых насильственным путём хотел теперь и он. В ответ на это Деон лишь молча ухмыльнулся. Однако через секунду его триумф был прерван, и он с тихим писком сам упал на спину. Чужое тело с силой вдавило его в кровать, а лицо опалило горячим дыханием. Когда Деон попытался вздохнуть, чужие губы перехватили его, и с огромной жадностью завладели его ртом, перекрывая путь к отступлению, а заодно и кислород. Когда им обоим стало не хватать воздуха, Эдуардо разорвал поцелуй и с желанием взглянул в лицо напротив. Распухшие покрасневшие губы и глаза Деона, покрытые томной поволокой, вызывали трепет в животе и электрические разряды по всему телу. Рука Эдуардо машинально потянулась вниз, в отместку столь же грубо разорвав дорогую рубашку Деона. Руки Эдуардо не были похожи на королевские; они были шершавыми и грубыми, с мозолями и шрамами, что остались после длительного использования меча. Загрубелая ладонь стремительно прошлась по груди Деона, кожа на которой, несмотря на обилие шрамов, была нежной и чувствительной. Деон крупно вздрогнул и хрипло застонал, когда пальцы Эдуардо с силой сжали один из его сосков.       Вторая рука тем временем скользила ниже, ласково обводя торс и постепенно приближаясь к застежкам брюк. Под темпом императора те неуклонно сдались и легко расстегнулись. Отбросив лишние, и уже ненужные, куски ткани, Эдуардо сжимает в руках чужие бёдра. Прежде чем подняться выше, Эдуардо припадает щекой к внутренней стороне бедра Деона. Его дыхание приятно обжигает чужую кожу. Эдуардо не сдерживается и слегка прикусывает её. На болезненно бледной нежной коже расцветает алый укус, а Деон недовольно стонет и пытается прикрыть не поддающийся контролю рот рукой, в жалкой попытке не показывать того, что он наслаждается их близостью. Тихий смешок невольно срывается с губ Эдуардо. Деон никогда не меняется, но следующее действие императора определённо заставит его бросить этот глупый маскарад.

·

      Тёплые лучи полуденного солнца с трудом пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы, вследствие чего комната была погружена в уютный полумрак; тишина же была оглушительной, лишь изредка прерываясь тихим дыханием со стороны кровати. Один из ярких лучей сумел проскользнуть мимо штор и упал на лицо спящего императора, отчего тот поморщился и чуть было не проснулся. Эдуардо с недовольным кряхтением повернул голову и глубже зарылся в мягкую подушку, притягивая лежащее на груди тело ближе к себе, почти душа другого человека в объятиях. Убедившись, что наглое солнце более не тревожит его сон, а Деон спокойно спит рядом, Эдуардо вновь уснул. Однако он не знал, что пришёл к абсолютно неправильному выводу.       Деону хотелось зарыдать от отчаяния и страха. Несколько минут назад он проснулся и с ужасом обнаружил, что находится не в своей спальне, а чуть яснее осознав окружение и вовсе понял, что его голова покоится на мужской груди. С замиранием сердца повернув голову, Деон был готов закричать от увиденного : он спал рядом с императором. Или скорее на нём, сути не меняет, но определённо ухудшает текущую ситуацию. Дрожащей рукой приподняв одеяло, Деон увидел то, чего боялся большего всего : отсутствие какой либо одежды на них обоих. Деон хотел вскрыть свои вены там же, ибо был точно уверен лишь в том, что стоит императору проснуться — голова почётного графа Харта полетит с плеч. Умирать из за чего то настолько глупого Деон определённо не собирался, а потому с максимальной аккуратностью попытался подняться и убраться подальше из этого злополучного места. Однако его великим планам решила помешать природа. Когда луч приземлился на лицо Эдуардо, сердце Деона чуть не выпрыгнуло из груди; когда же рука императора потянула его на прежнее место, Деон был готов молиться всем богам о прекращении этого кошмара.       О чем он вообще думал, приходя на этот банкет? И где был его мозг, когда он позволил себе прикоснуться к наполненным вином фужерам ещё до того, как он попал во дворец? Как он мог напиться так, чтобы иметь смелость переспать с Эдуардо Деззере?! Деон был абсолютно уверен в том, что для обсуждения его шпионской деятельности необязательно было ложиться в одну кровать и скидывать с себя всю одежду, а ужасная боль в пояснице лишь подтверждала его точку зрения. Теперь, находясь в тисках чужих объятий, он потерял волю к борьбе, и мог лишь каяться во всех своих грехах, жалея о каждом принятом в жизни решении.       От дальнейшего самокопания его остановила жгучая боль у ключицы. Опустив глаза, Деон увидел ярко пылающее фиолетовым светом клеймо Короля Демонов, а рядом с ним не менее фиолетовый засос, больше похожий на синяк. Деон не мог не издать разочарованного стона. Повторяя действия Эдуардо, Деон прикрыл глаза и уткнулся лицом в подушку. С помощью клейма Король Демонов мог отслеживать его местоположение, так? Деон очень надеется, что его магия в мире людей ограничена, а эта боль не является предвестником кровавой расправы над ним по возвращению в царство демонов.       Тем временем где то в царстве демонов перо и важные, требующие немедленной подписи Короля, документы горели в ярком фиолетовом огне чьей то едва сдерживаемой ярости.