Предел личной пустоты

      Это повторялось из раза в раз. Малейшая ошибка или Антон был просто не в настроении — не важно. На телефон приходило сообщение с требованием явиться в такое-то время и он послушно приезжал. А дальше происходило нечто подобное.       Ему было больно. Даже отчасти стыдно. За себя и за свой характер. За то, что в какой-то мере он все равно получал извращенное удовольствие, от того, что Антон делает это с ним. С ним, из всей труппы, возможно, это значит, что он стоит внимания такого человека? Да, сейчас неприятно ощущать как он толкается, даже не пытаясь облегчить свое вторжение, как кусает шею, да так, что он не может сдержать слез, как грубо сжимает бедра, что точно останутся синяки, а после всего понадобится несколько часов чтобы просто все подлечить. К врачам конечно же не пойдет, пусть и понимает, как это опасно. Как же все же… — Ан...Антон, про-шу.Б-больно!       Но Антон не реагирует на его крики, а только вжимает лицом в матрас, дабы заглушить мешающие вопли. Оттолкнуть не получается, его сопротивление лишь сильнее провоцирует мужчину, значит нужно дождаться конца. Сильнее прикусить губу, сжать простыню между пальцев. Только не кричать, не звать на помощь — да никто и не придет. Это не секс, и уж тем более не занятие любовью, а практически изнасилование. Толчок, еще один. Что он сделал сегодня не так? Даже критик похвалили его игру, да голос не столь чарующий, но сам персонаж получился живым. Так почему же с ним обращаются как с тряпкой.А ведь он уже не мальчик, ему почти тридцать, а словно влюбленная девчонка бежит по первому зову, терпит эти побои, крики, вечную критику его таланта, голоса, внешности. Потому что его выбрали, он кому-то нужен. Вначале Антон извинялся, говорил, что просто сорвался, трудности-на-работе-сам-знаешь. Со временем легче не становилось, а лишь закручивалось, словно петля на шее, и сейчас он уже сам не понимает: где он, а где его партнер, что из сказанного чушь, а то правда. Его то нежно обнимают, шепча на ухо как им дорожат, то по лицу прилетает кулак, и счастье, если этим все ограничится… Вокруг все больше людей замечают его ничем не прикрытую усталость, но как объяснить, что это не от спектакля или работы, а скорее от бешеной гонки на выживание, где что бы ты не сделал, подвергнется сомнению, а на твои возражения последует лишь еще один удар. — Больше не приходи. — Глядя на него — разбитого, плачущего, — сказал его режиссер. Так просто. Словно не Антон еще пару минут назад прижимал его к кровати, а сам он, Руслан, навязался к нему в постель. — Я оставлю лицензию тебе, на пять лет. Посмотрим, может ты все же чего-то стоишь. Но если кому-то вякнешь о нас, можешь забыть о том, что у тебя есть хоть какие-то перспективы.       То, что его в итоге так растоптали не удивляло. В какой-то момент он вообще перестал что-либо чувствовать, даже желания умереть не было. Просто хотелось чтобы его оставили в покое и дали заниматься тем, ради чего он так старательно трудился все эти годы. Все же он был тем еще упрямцем. Возможно, из-за желания доказать, что он имел право на все, что получил. А роли ему доверяли не из-за красивой мордашки, а потому что талантлив, и именно поэтому он полюбился зрителям, так как несмотря на все трудности все же сумел передать всю боль черного мага. Он старался, взращивал теперь уже свое детище. Приглашал артистов, вкалывал больше всех. Декорации, текст, музыка, костюмы. Требования поклонников, спонсоров, умение найти верный баланс между всем этим. Подчас доводило до истерик, но, видимо, он уже не мог выплескивать эмоции никак, только в работе. А потому с каждой репетицией, выступлением, Рейстлин становился все более измученным этой любовью, что не давала сил, а лишь уничтожала. Потому что ничего ему не оставила.А его любовь… Все, что ему осталось это полуразрушенное детище, которое он так хотел показать миру. Это была попытка забыться, притвориться что ничего не было. Что он сумеет двигаться дальше. Без прежних объятий, что были в начале такими ласковыми и нежными. Без легких поглаживаний по голове, когда он засыпал за столом, уча текст. Но и без вечного страха за свою жизнь. В постановке стало участвовать все больше и больше людей. Новые лица, характеры, мечты. Это даже вдохновляло.       А потом появился Ярослав. Мальчишка казался таким радостным, таким открытым. Он схватывал все на лету, учился всему, что предлагали, не спорил, мгновенно влился в труппу или точнее, ворвался, словно таран, сносящий все на своем пути. И особенно рьяно парень тянулся к нему, к Руслану — одному богу ведомо, почему. Он ходил хвостиком, задавал тысячи вопросов, поддерживал каждую инициативу и хватался за каждую возможность, и такая преданность и исполнительность вполне устраивала обоих. Руслану даже льстило подобное, придавала пусть и незначительный, но интерес к жизни. Пока однажды на поклонах, привычно сцепившись руками, Руслан не посмотрел на Ярика, так старательно привлекающего его внимание. Осознание ударило поддых, не давая шанса на передышку. Он знал этот взгляд, он видел его в зеркале, когда Антон в первые недели их «отношений» обнимал его со спины в прихожей, прежде чем поцеловать в висок и исчезнуть до глубокой ночи. И он не мог солгать, это в какой-то мере радовало: он интересен, его могут полюбить, но страх и отчаяние были в сто крат сильнее, и еле подавляемое желание закричать от ужаса и убежать, никак не удалось скрыть. Баярунас понял, но не отступил.       Руслана раздражала эти еще недавно приятные прилипчивость и наглость, бесило постоянное желание заглянуть в глаза, попытки прикоснуться, остаться наедине. Он ведь даже не может сказать почему просыпается каждое утро. Что заставляет его открывать глаза по утрам, идти в ванную, выбирать наименее помятую футболку из кучи таких же сброшенных второпях вещей. Зачем ему ехать на работу, когда он в последнее время только и мечтает направить машину в каждый встречный столб, или с обрыва в реку. А этот мальчишка… Какой же он глупый. Нашел же в кого…       Временами у Руслана получалось забыться и предаться мечтам. О том, что все станет как раньше. Что театр будет для него поводом для радости и самореализации, а не очередным камнем, придавливающем его в земле, ведь отгородиться от воспоминаний не получалось. Антон все так же приходил на постановки, репетиции, с каждым разом все реже, но постоянно напоминая о себе. Руслан чувствовал, что скоро просто напросто ляжет и закричит, не сумев в очередной раз побороть всю ту гамму чувств, вызванные присутствием мужчины. Он не может остановиться от просмотра фотографиях в соцсетях, которые Круглов выкладывает с завидной регулярностью, где они с женой. Не может пуще прежнего отмыться от чувства собственной мерзости, мало того, что связался с женатым, да еще и мечтал о совместном счастье, а тут… Видя их улыбки, то как женщина льнет к своему супругу, как он в ответ бережно обхватывает ее талию… С ним же чаще тот был другим: жестким, напряженным, даже злым. Неужели дело в нем самом? И Антон был прав, когда винил его в провалах спектакля?       Он хотел бы, действительно хотел, чтобы зрители, фанаты и поклонники полюбили его творение. Если бы его вовремя не тормозили, скорее всего он был сам начал шить костюмы, и сам бы играл все роли так, как ему это виделось. Но похоже мечте было не сбыться. Театр был не отдушиной, а червоточиной, которая поглощала все больше света.       А Ярослав все бегает за ним, переживает. Вечно расспрашивает, как он себя чувствует. Будто не понимает, что он уже никто. Ему не стать ни умелым наставником, ни знаменитым и именитым режиссером, ни верным другом…ни кем-то еще. Кем бы наверное рано или поздно захотелось бы им обоим. Он уже использованный, потрепанный. Он уже не может ничего подарить. Слишком сильно его переломало в свое время, чтобы суметь среагировать на другого человека не с тоской и усталостью. Все тепло, вся страсть словно испарились, оставив в душе лишь пустоту и безнадежность. А этим нельзя поделиться, не утащив за собой другого. Но Ярослав этого не понимает. Сейчас он слишком юн и наивен. Верит, что сможет побороть его отчаяние и трусость. Уверен, что его чувств хватит на них двоих. А шансов на успешный финал у них крайне мало, и Руслан сначала обтекаемо, а потом уже и прямо в лицо говорит об этом. Но чем больше они проводят времени вместе, чем больше Ярик раскрывается ему, делится своими переживаниями и идеями, тем сильнее Руслан поддается этому юноше. Невозможно не поддаться. Но никаких близких контактов. Один фансервис, в который они оба вкладывают больше своих настоящих чувств, чем это необходимо. С каждым выходом, стримом или концертом, все становилось намного понятнее. Или это он становился опытнее. Осознание накатывало на него волнами, пока не погребло окончательно — он уже участвовал в этом спектакле. Он играл другую роль, но досконально знал и ту партию, которую взял на себя сейчас: двусмысленные взгляды, неоднозначные объятия под горящими взглядами поклонниц, а затем глубокий выдох, когда гаснет красный огонек камеры или когда падают тяжелые кулисы после поклонов, взрывы головной боли и тяжесть во всем теле, раздражительность и вежливый, но все же вымученный оскал вместо улыбки в ответ на привычные шутки и вопросы. Ярослав не мог не замечать того, какая ледяная стена вырастала между ними всего за доли секунд. Мог в первое время не улавливать причинно-следственные связи, мог списывать все на усталость, но не видеть — нет, он точно все видел, и это ранило его даже сильнее, чем в свое время такое же отношение ранило самого Руслана. Он прекрасно помнил, как сам пытался бороться с этой отстраненностью, которая возникала с ними, стоило им остаться наедине, как он выслуживался, как старался угодить и понравиться любыми правдами и неправдами, как тянулся к каждому хоть немного ласковому жесту и как смиренно и даже с удовольствием подставлялся под жестокость и грубость, чтобы ненароком не ухудшить ситуацию еще сильнее. Но Антон это делал потому что чувствовал свои власть и силу, а сам Руслан потому что не хотел причинить еще больших страданий, потому что знал, что ничего хорошего у них выйти не могло, как бы того не хотелось.       Это ведь погубит его. Такого светлого… Его последние отношения, как говорил сам Ярослав, были не самыми здоровыми. Что ему хотелось бы душевного тепла, близости. А если у них не выйдет, что если в нем разочаруются, и вновь оттолкнут, или, чего Руслан боялся даже сильнее, начнут вновь давить уже на него самого, прося прогнуться под ожидания? Как в последнюю встречу с Кругловом, просто ткнут лицом в подушку и…       Так что он нарочно отталкивал. Благо карантин позволил свести все контакты к минимуму. Не отвечал на длинные сообщения, полные восторгов, каких-то идей или банальных размышлений на любую тему.И казалось, что вот он, то результат на который он надеялся. Сообщений становилось все меньше, звонки и вовсе пропали, можно было бы продолжать вариться в масле из собственных переживаний и обид. Но во время последующих репетиций стало ясно, что мальчишка изменился. И только лишь делал вид, что отступил, переключился других, а сам словно питон выжидал, когда господин режиссер ослабит бдительность. И с удвоенной силой стал осаждать его. Но уже иначе. Не так, как раньше. Не было навязчивых объятий, нелепых шуток. На смену неуклюжим ухаживаниям и показному инфантилизму, пришли уверенность и спокойствие. Ярослав молча поддерживал, где нужно давал советы, иногда приносил стакан кофе, иногда отбирал. А в какие-то моменты просто был рядом. С каждым днем Руслан полагался на него все больше и больше, что в какой то момент осознал — нужен. Нужен до боли, хотя бы сейчас. На эти мгновения. Вдруг поможет и растопит этот чертов лед. Добавит сил. И, конечно же, он не устоял. Как бы не пытался. Вероятнее всего, Антон был прав насчет его слабого характера.       Но даже в мыслях звучало ужасно. Словно он использует Ярослава для себя. А сам ничего не предлагает взамен. Даже себя. Ведь его тело уже не такое молодое и выносливое как раньше, свое сердце он закрыл и полностью осознавал, что не сможет довериться полностью. Да хочется, до боли, до жути открыться, получить эту любовь, направленную на тебя, но… Один раз обжегшись, он уже машинально дует на воду. А Ярослав и не понял, что происходило в тот момент у него в голове. Или сделал вид, что не понял. Лишь улыбнулся, на скромную попытку сесть ближе, чем дозволенно коллегам. Сам первый повел на свидание. На прогулку, но они оба понимали, что Руслан дал свое молчаливое добро окрестить это «первым свиданием». Им было уютно вдвоем. И пусть режиссер неохотно подпускал к себе этого активного ребенка к себе, невольно шел за ним и все больше улыбался. Первый поцелуй так же был инициирован Ярославом. Как и все последующие действия. Но никто не был против. Все был спокойно. Спокойно было в уютные вечера за чашкой чая, когда они сидели за столом маленькой квартирки со старым ремонтом и сквозящими окнами, и Ярослав непременно подбирался к нему и залезал ледяными руками под свитер, злорадно улыбаясь, а потом, наиздевавшись, приносил огромный и теплый плед. Ночевали вместе они редко, но и спать, расползшись по разным концам кровати, было уютно, отдав Ярославу легкий плед, а самому закутавшись в пуховое одеяло, когда термометр в комнате показывал плюс двадцать шесть. Правда просыпались они неизменно в окне рук друг друга.       Но покидая дом, все было иначе. Вне своей крепости, вне места, где он чувствовал себя собой, Руслан менялся, и прекрасно понимал это и сам. Отстранялся, становился холодным и сдержанным, и теперь пресекал все лишние жесты и проявления внимания колючим, злым и почти ненавидящим взглядом. Ненавидел в первую очередь самого себя. Но каждый раз, когда они оказывались рядом, он с нетерпением ждал вечера, когда они снова смогут оказаться в тесноте квартиры с отвратительными обоями и видом на запаркованный двор, чтобы в тишине сидеть и смотреть на огоньки напротив с почти медитативным спокойствием, которое могло быть только здесь. До одури странно было сидеть в этой темноте не в одиночестве — Антон никогда не оставался с ним дольше нужного, никогда не стал бы сидеть вот так, без дела, и смотреть на электрических светлячков снаружи. Руслан клал голову мальчишке на плечо, прикрывал глаза и тихо, несмело улыбался, чувствуя теплую руку у себя на колене и прижимающийся к макушке висок. Ему было комфортно настолько, что он решился в определенный момент пойти дальше и даже в занятии любовь, язык не поворачивался назвать это сексом, как это было у него с Антоном, Ярослав проявлял себя, был внимательным, реагировал на каждый вдох или движение рук, останавливался когда его просили и напротив напирал. Там где этого хотелось мужчине. Он вновь стал надеяться, что оказался в спокойной гавани, где ему окажут помощь, не пытаясь давить. Нарочно или же случайно не потребуют прыгать выше головы. Осмелился подумать, что его услышали.       Оглядываясь назад можно наверное было понять: в этом и была проблема.       Они жили в разных городах, и в какой-то момент, он отказался от поездок в Петербург не только из-за занятости, но и потому что серый мрачный город лишь усугублял его состояние, и даже Ярик уже не помогал согреваться. Переезд они обсуждали и не один раз, но у каждого была своя работа, свои проекты и свое окружение. У Руслана каждый раз находились оправдания. Ярик пытался, звал писал, приезжал обнимал, но режиссер стал ощущать нечто странное.       Он бы назвал это состояние чем-то пограничным с испугом и раздражением. Привычное спокойствие сменялось тревогой, а после и какой-то обреченной злобой, и больше он не мог наслаждаться теми простыми мелочами, которые прежде если не радовали, то хотя бы не заставляли щетиниться и вставать в оборонительную позу. Встречи становились все реже и реже, общение в сети и бесконечные звонки по видеосвязи тоже сходили на нет, и оставались разве что скудные переписки, настолько формальные и сдержанные с его стороны, что походили скорее на отмазки на канцелярите, чем на реальные вопросы о самочувствии, о планах и о делах. Руслан брал все больше проектов, все меньше ролей. Становился больше начальником, а не артистом. Старался прыгнуть выше головы, добиться чего то стоящего, действительно доказать уже не только себе но и выбравшему его парню, что он стоит того. Или же он просто в конце концов прекратил что-либо чувствовать к Ярославу?       В какой-то момент стало ясно, что о работе они общаются куда чаще, чем о личном. Что значок сообщения в мессенджере теперь вызывал не радость, а обреченное «ну что там опять». Ярослав действительно стал взрослее, и потому его представления об отношениях менялись. Он тоже хотел получать нечто большее взамен, чем односложные ответу уставшего режиссера. Руслан это понимал, и лишь обреченно улыбался, глядя на очередной поток претензий об изменении их отношений. А в моменты их встреч на работе… Требовательность и строгость Руслана отмечала вся труппа и теперь его сторонились. И особенно отчаянно он срывался на Ярославе. Может быть дело было в том, что он знал выносливость, знал пределы этого на самом деле очень стойкого мальчишки, а может быть в том, что все невысказанные обиды, все сожаления и тревоги, которые не мог облечь в слова, в какой-то момент обрели в нем форму злобы. Совместное участие в проектах превращалось в абсолютный ад: Ярослав выходил из студии пошатываясь, голодный и уставший, вымотанный, бледный, но — и за это Руслан ненавидел его и себя все сильнее и сильнее — все равно улыбающийся. Все та же улыбка, полная щенячьей преданности, оттененная глубокими мешками под глазами и трещинами на губах. Руслан не верил себе, не мог заставить себя в первое время поверить, что это все делает с Ярославом именно он. Он тратил часы на пересмотр старых записей репетиций: вот еще совсем зеленый Ярик впервые пробует роль Ромео, вот его растрепанный Бенедетто отчаянно отбивается от поклонниц возле служебного выхода театра оперетты после премьеры обновленного представления, а вот его пробы на роль Даламара… Он горько хмыкает, затягиваясь табачным дымом в темноте пустой квартиры. Даже без сценического макияжа Ярослав выглядит хоть и уставшим, но довольным, счастливым, воодушевленным. Сложно выглядеть счастливым и воодушевленным, когда через четыре слоя консилера просвечивают синяки под глазами. И только ли под глазами…       Руслан поднял на него руку всего один раз. Он был ужасно раздражен, головная боль сжимала виски раскаленным медным обручем, а Ярослав не затыкаясь верещал о новом проекте, на кастинг которого он только что подал заявку. Он крутился рядом, голос его впивался шипами в мозг, и в какой-то момент, вскочив со стула, Руслан по-настоящему зло рявкнул и не сильно, но все же толкнул парнишку в плечо. Он никак не ожидал, что от этого толчка тот, подскользнувшись, отлетит затылком в дверцу холодильника. И уже сидя на корточках рядом с ним, извиняясь и прижимая пачку замороженных пельменей к набухающей шишке, он почувствовал, как его окатило холодным и липким осознанием: он уже был в этой ситуации. Только был по другую сторону. Вместо того, чтобы обнять подвывающего от боли и жмущегося к нему Ярослава, вместо того, чтобы помочь встать и дойти до дивана, он всучил ему злополучную пачку пельменей и в три шага оказался в ванной, закрыв за собой щеколду. От осознания однозначности случившегося к горлу подступала тошнота.       Но они еще почему то держались. На честном слове и вере Ярика в то, что все будет хорошо. Что они со всем справятся, стоит лишь сделать еще одно, небольшое усилие. Что стоит действительно захотеть и все получится.       Все сломалось окончательно тогда, когда их застукали. Необычно приподнятое настроение Руслана, его странный, временами даже для него оптимизм, больше тяготеющий к истерике, всегда пророчил ему проблемы, и в этот раз исключения не случилось. У них ведь была столь долгожданная и удачная премьера. Ярослав был слишком хорош, что невольно вспомнилась вся их история. Удержаться было никак невозможно, и он ослабил бдительность лишь на мгновение. Во время самого робкого, самого быстрого и самого целомудренного поцелуя в его жизни, ему на плечо легла ладонь. Еще не обернувшись, он уже знал, кто стоит за его спиной. Мурашки пробрали настолько крепко, что, кажется, его дрожь передалась даже ничего не понимающему Ярославу.       Антону хватило презрительного взгляда и смешка, чтобы выразить все, что он мог бы сказать — все, что Руслан уже сам слышал у себя в голове. Антон видел записи их репетиций. Антон видел их поцелуй. И вопреки всему, Антон никогда не был глупым человеком — он понимал все ровно то же, что понимал и он сам. Одна тяжелая усмешка, вскинутая бровь — и в голове Руслана уже звучал знакомый голос: «Порченный. Ты порченный и пустой внутри. Красивая мордашка спасает, да. Вот и шел бы зарабатывать ею». Затем такой же взгляд упал и на Ярослава, которого он отчаянно пытался задвинуть себе за спину, спрятать, скрыть. Тот по привычке смотрел своими щенячьими глазами на кумира детства, улыбался самой беззащитной и открытой улыбкой, и, кажется, даже и не заметил тихого, брошенного то ли ему, то ли Руслану: «Хорошая была репетиция на той неделе. Видимо ты все же чему-то научился». Руслан точно знал, о чем он говорит, и точно знал, что сказано это было ему. На той неделе вся труппа шепталась о том, что Ярослав ушел домой без куртки и на грани слез. Перед глазами резко потемнело, и только по слабеющему аромату приторного парфюма он понял, что Антон от них удаляется. В ответ на протянутую ему встревоженным Ярославом пачку сока он только молча помотал голова ой, чувствуя себя еще хуже: в ответ на эту дурацкую заботу очень хотелось дать пощечину.       Последние ниточки, связывавшие их с прежним миром и друг с другом виднелись только тогда, когда они снова сидели вдвоем на балконе или на кухне, отпивая до ужаса горячий чай. Что бы ни было накануне, что бы ни случилось в этот же день на репетиции и чем бы ни пугал завтрашний день, Ярослав одинаково доверчиво укладывал свои ноги ему на колени и блаженно щурился на лампочку или на закат солнца, словно большой, довольный жизнью кот. Иногда он замирал с книгой в руках или уходи с головой в ленту новостей, и тогда у Руслана появлялась возможность смотреть на него, не боясь быть обличенным. Вот морщинка возле губ, которой не было еще пару месяцев назад, а вот на шее расчесанная от нервов ранка. Непривычная напряженная складка между бровей, выдающая тревогу даже в состоянии покоя. Пара тщательно спрятанных в прическе, но все равно заметных седых прядок, а ведь он еще так молод. Напряженная челюсть — он стал неосознанно стискивать зубы. Постепенно и эти вечера начали сходить на нет. Просто потому, что боль от осознания того, что он сделал с этим еще недавно цветущим мальчиком, перевешивала счастье быть любимым. Любить в ответ, очевидно, он уже не мог.       И он сделал то, что должен. Ушел. Окончательно. Не отвечал, ни комментировал. Положил ключи на тумбочку и прихватив свои вещи ушел. Пока еще мог. Лишь в записке, как последний трус, попросил больше не беспокоить его вне рабочих моментов.       Баярунас становился все сильнее, смелее и ярче. Ему шло на пользу отсутствие в его жизни такого груза, как их былые отношения. На репетициях они обменивались лишь кивками и общением из разряда «режиссер-артист». Во время совместных попоек, чтобы не мешать коллективу, и не портить все веселье у Руслана всегда обнаруживались сразу несколько срочных дел, о которых он вспомнал якобы в последний момент, и потому «должен бежать, ребята веселитесь без меня».       Он тоже рос, его имя стало известным в театральных кругах, в его постановках хотели участвовать артисты, несмотря на распускаемые слухи о его чрезмерной требовательности. Он достиг желаемого. Он на вершине своего мира, один, разрушивший то немногое дорогое, что было. Жалел ли он об этом? К своему ужасу Руслан мог почти однозначно ответить, что нет. Его оставили в покое. как он и просил. Ему не устраивали сцен, не было ощущения вечного баланса, будто ты на велосипеде над пучиной и малейшая ошибка приводит тебя к очередному падению. А он уже так устал подниматься.       Снова вспомнился Антон, давно он его не видел… Круглов смеялся над ним десять лет назад, заявлял о его «смазливом личике», что в тот момент ударяло поддых. Но ученик превзошел учителя, который судя по всему был прав. Его мечты, любовь и свет оказались годными лишь на разовые развлечение. Он и впрямь стал просто пустышкой, которую уже никто не смог бы наполнить. Которая никому ничего не могла дать. — Ну постой же!       Руслан вздрогнул всем телом, судорожно прижимая к груди руку, которой только что словно в далеком прошлом коснулись знакомые пальцы. Сигарета в его губах уже дотлевала, а по окну подъезда расползались морозные кружева. На улице завывал февральский злой ветер, который даже через заклеенную малярным скотчем раму пробирал до костей. Он прикрыл глаза, словно пытаясь исчезнуть из этого момента. Почему он здесь? Разве у него нет своих проблем, о которых в последние дни их отношений, с запалом кричал Ярик? Что ему опять надо, все же устаканилось. Подобные мысли с отчаянием вновь захлестнули все его нутро, и тело неосознанно попыталось отсупить, уйти от опасной ситуации, но голос Баярунаса словно пригвоздил к месту. — Мы ведь обо всем поговорили. — Ни о чем мы не поговорили! — голос Ярослава гудел эхом в пустом подъезде, но злости или ненависти в нем не звучало, только бесконечная обида. — Ты просто бросил мне на стол салфетку со странным прощанием, которую я вообще посчитал предсмертной запиской, а потом стал делать вид, что меня не существует! И вот теперь точно надо поговорить! Сердце Руслана неприятно кольнуло. — Спустя полгода?       Он услышал глубокий вздох и снова прижал праву руку ближе к себе — предплечье снова обожгло прикосновением. С последней затяжкой он чуть не обжег себе губы — в последнее время стало привычкой обламывать и выкидывать фильтры. Он видел Ярослава только в отражении в окне — на улице уже начинало смеркаться, и, отражающийся в двойном стекле, он походил на размазаную тень: всклокоченный, нервно переминающийся с ноги на ногу, с черт знает как закрученным огромным шарфом. Это могло бы показаться милым, не будь так больно. Крыть Ярославу было нечем — прошло действительно полгода немого обоюдного согласия с происходящим. После той неловкой записки ни один из них не пытался поговорить, а общение по работе постепенно превратилось в вежливые кивки по утрам, а затем и вовсе сошло на нет — все общие проекты закончились, а новые они выбирали по принципу «лишь бы его там не было». А если того требовала ситуация — все же мальчишка талантлив, настолько, каким никогда не стать самому Руслану- и отказываться от подобного артиста было бы самоубийством.       Руслан вздохнул и бросил остатки сигареты в старую жестяную банку, заменяющую пепельницу. Скрипнула дверь квартиры. — Я знаю, что у тебя случилось.       Пальцы замерли на дверной ручке. В воображении мигом возник тот самый по-собачьи наивный, преданный и влюбленный взгляд невозможно голубых глаз. Взгляд, который может и заставлял надеяться, но все же бессердечно, болезненно ошибался. Пропади все пропадом. Он клялся себе больше никогда не смотреть Ярославу в глаза, но сейчас опять предавал себя. — Что ты знаешь?       Мальчишка в ответ замялся. — Знаю, что происходило с Антоном. — Он торопливо вскинул руки, — Я не говорил с ним! Просто поспрашивал ребят. Поискал фотографии, комментарии. Перечитал нашу с тобой переписку. Я ведь не такой глупенький хорошенький болванчик, как тебе кажется, — у Руслана закружилась голова и от центра лба поплыла пульсирующая боль, — я понимал, что у вас что-то случилось. Я не догадывался, что все было так, но я понимаю. Я думаю, что понимаю, что произошло. Ты поэтому меня оттолкнул? Потому что с ним все было так неправильно? Но ведь я не он. И вообще это совершенно другие отнош… — он прикусил язык, — обстоятельства. Я ведь никогда не делал тебе больно. Я делал все, чтобы тебе, чтобы нам было хорошо. Если тебе нужно время, я…       Он словно от звука выстрела вздрогнул и замолчал от одного тяжелого вздоха. Руслан опустил голову. Кажется, все его попытки сдержаться исчепались. — Но мне не нужно время! Мне нужен покой. Мне не хочется ничего связанного с эмоциями. Хватит, пожалуйста! — он не мог понять, проскользнули ли слезы в его голос, но ощущал, что скоро не сможет сохранить лицо и расплачется как мальчишка. Как тот, кого бросили на старом диване, воспользовавшись и ни разу не спросив, чего ему хотелось бы. Как человек, который пытался, пытался слишком долго, и всегда этого оказывалось мало. — Антон был давно. Я знаю, что ты не он. Сейчас его нет, нет и тебя. Сейчас остался только я. И никаких чувств. Наконец-то я не мучаюсь. Пожалуйста, уходи.       Входная дверь старой квартиры хлопнула с такой силой, что старые окна жалобно зазвенели. Руслан с трудом поборол желание взглянуть в дверной глазок на площадку. Спустя пару минут в подъезде послышались удаляющиеся шаги.       Он курил. Курил много. Алкоголя к сожалению не было в доступности, иначе он был уже валялся на полу допивая неизвестно какую по счету бутылку. На часах была уже почти ночь — тихая, вязкая, холодная и сырая — он не стал включать обогреватели, не хотелось чувствовать тепло, которое шло вразрез со всем остальным происходящим. Не хотелось читать, не хотелось брать в руки гитару. В голову лезли непрошеные мысли о том, что вечно умирающему от жары Ярику понравилось бы в этом холоде. Взгляд то и дело цеплялся за всякие мелочи: вот кружка, из которой он всегда пил, где-то в шкафу валялась подаренная им футболка, вот у этого зеркала он крутился, пытаясь сделать мифическую идеальную укладку, которую в итоге Руслан всегда разлохмачивал рукой, за что получал оплеуху. Так мало времени он проводил в этой квартире, но все равно буквально на каждой поверхности здесь виделись его следы. Руслану становилось душно, начинало щипать нос, в груди тлела ярость. Но черт возьми, он не мог заплакать. Это желание преследовало его последние несколько лет, но не получалось. Как бы он не хотел. Ведь.Руслан лишь безразлично хмыкнул. Он ведь пустышка. Откуда в нем слезы. Рука сама потянулась к пачке сигарет — осталась последняя. Не обуваясь и не особо глядя, куда идет, он устало пошаркал в сторону двери. Почти полночь — бояться нечего. Вчерашний ужасный день миновал. Можно начинать заново. И только открыв дверь он не без истеричного смешка понял, как же прав был Бродский. Возле двери — маленькая открытая коробочка, словно новогодний подарок. Блок любимых сигарет, пачка любимого чая. Кажется, еще и упаковка сухофруктов — засранец запомнил.       Только спустя полчаса Руслан наконец-то снова смог себя осознать — сидящим в коридоре на полу, с дрожащими пальцами, воющим от боли. Соседи наверняка решат, что он завел собаку. Где-то в тумбочке были острые ножи. Где-то в ванной валялась бельевая веревка. Окно открывалось и выходило на острый козырек подъезда. Где-то за окном гудели поезда, чьим пассажирам было все равно, по чьему разодранному в клочья сердцу они пронесутся. Но никакая суета не нарушала густую, горькую тоску, которая заполонила комнату. От крика, прорвавшихся рыданий и хрипов впервые за полгода вновь дрожали закрытые в сервизе чашки.       Если это была цена за умение испытывать чувства, то тогда да. Он не хотел быть человеком.