светает.

Кавех уставший и полупьяный, его беспрерывное нахождение в этом мире складывается в уже четвертые лунные сутки. У него эмоции осталось на четверть себя, и может ещё горсть, как сахар в ложке, с горочкой. Его ноги закинуты на холодный вертикальный бетон - стену, хайтам умудряется ворчать и на это. Просто чтобы, кавех знает, порой слишком хорошо, но сейчас у него сил только на минор и долгие рассуждения. Порой о самой что ни на есть несусветной ереси. Хайтам сидит в кресле напротив, ногу на ногу. Он шелестит книгой, языком - исправляет произношение кавеха с правильного на неправильный и с неправильного на правильный. Каша в голове. В конце концов никто из них не понимает на каком языке говорит. Кавех формирует свое полубезумие в гипотезу, хайтам придумывает подходящие даты и переводит на двадцать (один - их собственный) языков, для убедительности. Потом пугать студентов. Кавех посмеивается, аль-хайтам скрывает (не)издевательскую усмешку за страницей и бросает внезапную, ещё более невероятную, теорию. Через минуты они почти на ментальном уровне обсуждают возможность акведуков в селестии. Кавех даже наровится составить чертеж. Быстро сдувается, пьяно. Потом лено перекидывает ноги на хайтама, едва доставая его в кресле, мурлычет песенку про одуванчиковое вино, называет хайтама дураком и засыпает в обнимку с пустым бокалом. Аль-хайтам смотрит, внимательно, почти с чувствами на дне зрачков, с минуту ровно, и возвращается к чтению. Светает.