Неволя

             «Вот ведь подонок. Нельзя чаю попить за компанию?!»       Он «дал ей по носу», причём совершенно незаслуженно. Внутри неё в тот же миг собирается огромная волна, которая сдерживается лишь здравым смыслом. Как же, черт подери, это непривычно. Нельзя пить чай в его компании. Он действительно этого хочет? Ей не верится. Ей правда тяжело понять его мотив. Она справляется со своею робостью, и выходит из остолбенения, в тот момент, когда он говорит про массаж. Микаса слушается. Встает за его спиной, дотрагивается до рубашки.       «Что это за массаж такой, через одежду?»       Микаса чувствует себя не уютно и глупо, не понимает надо ли предложить снять рубашку, поэтому просто продолжает. Шея и плечи мистера Леви оказываются на ощупь совершенно не хрупкими, и не костлявыми, как ей сперва показалось. Как хорошо, что он рассказывает что-то. Ей можно оставаться условно незамеченной. Хорошо, что он и вопросы не задаёт, и всё же…       «Черт, как же некомфортно».       Будто не на своём месте, как плохая актриса. Хорошо, что он не снял одежду, неловко от мысли, что придется прикоснуться к его коже.       «Но когда-то же придётся».       Микаса чувствует запах. Терпкие ноты бергамота, вплетенные в его волосы, захватывают дух. Из-за этого она самую малость теряется, как будто бы в сложившейся ситуации можно было растеряться куда сильнее, но она преуспела в этом за последние дни. Все дело не в ней, она считала себя вполне себе уверенной, но не рядом с этим мужчиной. Такие люди попадались ей в жизни, и проходили не соприкасаясь, такие тяжеловесные, внушительные, давящие своим внутренним весом. Взрослые.       Он из тех самых, которые как Вито Карлеоне. Ему не надо прилагать дополнительных усилий для такого эффекта. Леви достаточно просто присутствовать, чтобы создать панику и чувство необратимости того, что последует далее. Авторитет, который входит перед ним, заставляет окружающих остановиться, а потом резко начать суетиться. Как-то странно, оказаться за спиной самого Леви Аккермана, полностью расслабленного и доверчиво предоставившего свою спину девчонке из пригорода. Он расслаблен, зато она нет. Пальцы деревянные, не слушаются. Быстрее бы это все закончилось.       — Я спать, ты прибери здесь, — говорит он отстраняясь, разминает шею влево, вправо, она слышит как хрустят позвонки. Микаса в ответ угукает и кивает.       «Да идите Вы уже спать…» — как будто услышав её мысли, Он оглядывается из-за плеча, из-за чего Микаса задерживает дыхание и сложив руки за спиной, наблюдает за тем, как он неспешно, в развалочку, выходит из столовой. Дожидается пока защелка на его двери не даст знать, что он больше не выйдет. Слышит шум воды из его ванной комнаты. Теперь можно.       Собирает чашки и чайник, вытряхивает всю заварку в урну. Оборачивается ко входу, ей все кажется, что он сейчас окажется там. Открывает воду, ищет комфортную температуру, это новый для неё кран, и надо понять куда и на сколько тут надо открывать смеситель, чтобы смешивал так, как она привыкла. Новые ножи, точнее другие, другая посуда, не такая как дома. У кружки такие тонкие стенки, что страшно лишний раз сжать её. Никаких сомнений, это настоящий фарфор. Подними к свету и увидишь, как он проходит через кружку, будто через бумагу. Средство для мытья тоже, какое то не такое, запах другой, консистенция другая. Ещё пару дней и привыкнет. Между прочим, ей не сказали, из какой посуды она будет есть. Нужно спросить завтра утром. Закончив с посудой Микаса вытирает руки о платье, так как на кухне, больше напоминающей морг, своим крайне степенным минимализмом, она не отыскала ни одного полотенца или салфетки. Удивительно, что отыскалась хотя бы мочалка.       Во всей квартире сумрак, только редкие полоски света падают из-за закрытых жалюзи. Её глаза привыкли к темноте, но все же не хотелось бы навернуться или задеть какой нибудь предмет, и разбудить его. Микаса ступает очень тихо, на носочках, надеясь что не скрипнет ни одна предательская доска паркета. С успехом добирается до своей спальной, крайне мягко закрывает дверь, плавно отпускает речку, ей кажется что замок все-таки слишком громко щелкнул. Зажигает прикроватную лампу. В полумраке думает залезть в шкаф и достать ночнушку, но начав отодвигать тяжелую дверь, та неожиданно громко, для темноты, прогремела по рельсе. Микаса решила, что завтра просто подготовит всю одежду заранее, а сегодня поспит как есть. Косметики и крема у неё нет, как и зубной щетки. Зайдя в ванную рыскает по шкафчикам, открывая каждый из которых молится, чтобы те не скрипели. Находит одноразовую зубную щетку, и одно небольшое полотенце для рук, ни мочалки ни шампуня, только мыло на раковине. Спасибо и на этом. Воду включать она даже не осмеливается, завтра просто заранее подготовит стакан воды.       Выключает свет в ванной, так же, избегая щелчка. Проходит к окну и проворачивает, жалюзи открывая себе вид на ночной Токио, изрезанный горизонтальными полосками. Смотрит вниз, на улицы, стоя у панорамного окна. Ощущение, что это все не взаправду. Весь этот вид с пятнадцатого этажа, дорогущая мебель, дизайнерский ремонт, личные Майбахи и начальник охраны. И она, в центре всего этого. Ухмыляется своему отражение в стекле.       «Глупая. Ты в этом антураже занимаешь то же самое место, как-то кресло в кабинете».       Пора спать.       Микаса откидывает тяжелое одеяло и забирается в холодную кровать. В чужую, совсем незнакомую, стерильно-бездушную кровать.

***

      До тринадцати лет, пока у неё не начались месячные, Микаса всегда, смотря на своих сверстниц, на их «отношения», на то, как они встречались с мальчиками — не понимала, какой в этом всём смысл? Она считала, что быть с кем то в паре нужно только с целью рожать детей и всё на этом. Но потом пришло половое созревание и она стала испытывать желания до этого момента её не касавшиеся. Начало хотеться по-настоящему странных вещей. Ей, во всяком случае, они казались такими.       В выпускном классе у Микасы появился ухажер, с ним она встречалась несколько лет. Парень понятия не имел хочет ли семью и детей. Да и в других вопросах конкретики было мало. В итоге ей надоело слышать отговорки на свои простые и понятные вопросы. Жить в неведении, идти как слепой котёнок, не имея цели — самое худшее наказание, которое только можно вообразить. И для Микасы в этом было наиболее худшим то, что она любила и зависела от этого человека. От человека, который ничего не знает и ничего особенно то и не хочет. В силу возраста, а может и не в возрасте дело, но он был таким. Надоело всё это Микасе к двадцати своим годам, и она разорвала их отношения, которые держались лишь на её энтузиазме. Потом были и попытки встречаться с ещё одним парнем, который был более понятным для неё, и он даже говорил о том, что у них когда то будет семья и прочие вожделенные Микасой женские мечты. Но когда то потом, в абстрактном вероятном будущем. Она даже прожила с ним полтора года, пока не поняла, что созданием семьи тут и не пахнет — она увидела переписку, в которой очевидно одна из его многочисленных красавиц, предлагает ему «спать без близости». А она решила, что для неё будет лучше пожить с мамой и папой, какое-то время. «Какое-то время» продлилось до тех самых пор, пока её папа не проиграл в карты.       Микаса провела все свои юные годы в построении воздушных замков, о чём жалела. И всё-таки, не будь у неё такого опыта, она вряд ли бы стала так чётко понимать, чего и кого хочет в жизни. И кого не хочет. Больше всего она боялась, и боится по сей день, быть связанной с кем-то, похожим на её отца.       Как итог, живя с двумя инфантильными родителями, Микаса стала очень ответственной. Поэтому, считала она, что лучше быть рабыней, которая будет отвечать только за свои действия, чем переживать за двух больших и троих поменьше детей. И хоть фактически, переживания никуда не делись, почти не делись, будем честны, у Микасы появилась потрясающая возможность, снять с себя заботы, оставшись при этом с чистой совестью. Эгоцентрично? Вполне даже да. Пусть так. Побег от ответственности под видом самопожертвования? Ведь сестёр спасла, обменяла свободу на свободу. Но только, почему ощущение, что она не в заточении, а наоборот из него вырвалась? Отчасти, когда её продали в рабство, она с облегчением выдохнула. И всё же, она лукавит себе. Пусть заботы о родных и забирали львиную долю сил и нервов, это не было так тяжело, как-то ощущение, которое было перманентным и никуда не девалось с детства, или может быть даже, это отсутствие ощущения. Ощущения, что ты под защитой, ощущения, что есть кто-то сильнее чем ты, кто сам будет о тебе проявлять заботу. Тот человек, при ком ты сможешь расслабиться и почувствовать себя слабой.       «Наконец то можно расслабиться».       Теперь, когда ей указывают — что делать и куда не соваться. Теперь, когда ей не надо подтирать за младшими и за стариками. Теперь, вместо всего этого, Микаса будет делать чай своему хозяину. Хозяину, который, что было ожидаемо, далеко не мягкосердечный наивный добряк.

***

      Утром она открывает глаза до рассвета. Будильник на пять трезвонит своим маленьким басящим молоточком. Она спешит его заткнуть. В памяти всплывают слова мистера Леви, о том что ей следует хотя бы причесаться.       «Хотя бы! Даже причесаться нечем!»       В ванной здоровенное зеркало у раковины, она смотрит в него и фыркает, дразнится, попутно растирая новой зубной щеткой мыло, которое сегодня она использует вместо пасты. Вспоминает вчерашний разговор с мистером Леви.       — «Я встаю в се-емь, на кухне меня должен ждать за-автрак и ты, хотя бы приче-есаная», Бе-бе-бе. Занудный индюк, — закончив умываться, она отправляется на кухню. Решает сделать омлет и овощную нарезку. Для первого раза сойдет.       Это сейчас, сама с собой она такая смелая, в уме огрызается на мистера Леви. Но стоит ему появиться на горизонте, с этого момента она даже в мыслях не сможет отозваться о нём пренебрежительно. Каким-то способом, этот не крупный мужчина внушает трепет всех нервишек и жилок. Ей ли одной?       Вчера, весь день пока его не было, Микаса лазила по многочисленным комнатам, шкафчикам, полочкам, в том числе и на кухне, а Ханджи объяснял ей, что господин Леви любит из еды, а чего следует избегать. Пришлось даже записывать все в тетрадку, любезно ей предоставленную. Все так же тихо, и из-за этого медленно, Микаса достает овощи, яйца и масло из холодильника, очень стараясь не хлопать дверцей. С этим ещё как-то можно было справиться, но что делать с яйцами которые придется взбивать в тарелке? Очень аккуратно разбивает четыре яйца, сливки и зелень, взбивать не задевая вилкой стенок оказалось тем ещё аттракционом, но у неё получилось почти идеально. Разобраться бы, как работает эта крайне неудобная электрическая плита с сенсором, который пикает пронзительным звуком. Так не к месту. Тем временем из-за жалюзи начинают пробиваться лучики солнца. Из-за света кажется что её движения стали тише, как будто свет сам несет за собой звук. Микаса становится расслабленнее. Разогревает сковороду и кладет кусочек масла, давая ему растечься по всему донышку. Выливает взбитые яйца и накрывает крышкой, сбавив огонь до минимума. Пока ждет омлет, заваривает в чайник одну из тех заварок, коих на удивление оказывается целых три полки, и все рассортированы и подписаны. Вчера она взяла зеленый и мяту, а сегодня её глаз упал на черный с бергамотом. Ей кажется милым тот факт, что именно она, безвольная и бесправная, решает, что этот её «хозяин» будет сегодня пить и есть на завтрак.       — Гляди-ка, встала, — немного охрипший голос Леви, который пронимает до костей. Микаса пугается и застывает, но потом медленно разворачивается в его сторону. Леви, в атласном халате зелёно-болотного цвета, стоит на пороге кухни.       — Д-ддоброе утро, Сэр! — буквально заставляет выдавить из себя Микаса. «Хозяин» — пока ей не даётся. Даже в уме еле-еле.       Леви молча проходит к столу. Микаса ускоряет свои движения, выкладывает дошедший как раз, омлет, на тарелку, украшает зеленью и помидорами, пытаясь сделать из этого композицию. Старается. Приносит в несколько подходов чашечку, сахар и горячий омлет. Леви сидит за столом и смотрит на появляющиеся тарелки, а Микаса следит за его лицом, которое пока ничего нового из себя не представляет. Все то же выражение вселенской усталости и мешки под глазами. Интересно, сколько ему лет? Густую и вялую атмосферу разрезает своим звоном телефон, который сразу же летит в пол, и каким то чудом не разбивается, но продолжает трезвонить и противно вибрировать, ползая по полу. Отправив его в полет о каменную плитку, Леви не изменился в лице, и продолжил смотреть в пространство поверх стола. А вот Микаса, подносящая тот самый фарфор, застыла на месте.       «Да он псих!»       Из ступора её выводит его многозначительный вздох, но подойти все ещё страшно. Очень неприятно удивил. Все казался таким спокойным, сдержанным. А тут на тебе. До неё доходили слухи из криминальных хроник и новостей, о том как владельцы позволяют себе издеваться над своими рабами. Не очень хочется попасть под горячую руку,       — Чай, — говорит он, совершенно спокойным, и пропитанным желчью разочарования в жизни, тоном. Тем временем, телефон все продолжает прыгать и жужжать на полу. Она подлетает к столу и наливает в чашку чай. Он же на неё даже взгляд не бросает. Смотрит на еду. Из-за этого становится ещё дискомфортнее. Неужели сложно просто быть вежливым? Даже если она и рабыня. Это облегчило бы их сосуществование. Ей бы точно облегчило. Отходит к раковине и собирается прибрать, но её прерывают.       — Иди, — он качает головой в сторону гостиной, чтобы Микаса вышла, что она в тот же момент и делает. Дожидаясь, пока Мистер Леви закончит с завтраком и выйдет из кухни, Микаса старается не попадаться ему на глаза. Позднее, она слышит: — Микаса! — Леви зовет её из прихожей. Он одет в костюм тройку, причесан, от него пахнет лесом после дождя, а волосы зачесаны назад. — Ты должна стоять здесь утром, после завтрака, и ждать меня, помогать одеться. Вечером встречаешь так же здесь. Ясно? — Леви не смотрит на неё говоря все это, Микаса просто кивает в ответ и говорит: «Да, Сэр».       — Сэр, простите, я хотела спросить… — нерешительно говорит она, Леви молчит, она решается продолжить, после паузы, во время которой она ждала от него хоть какого то знака, так и не дождавшись, она продолжает: — Из какой посуды мне можно есть?.. Вы говорили, что вы будете кормить меня с… с рук… в вашем присутствии, — на этих словах ее щеки порозовели от стыда и аморальности ситуации, — но, как мне быть если вас не будет?       Всё время, пока Микаса говорила, Леви поправлял галстук, глядя в зеркало, и когда Микаса закончила говорить, он остановился, но все так же, не удостаивал её своим взглядом. Он молчит, а она смотрит в его глаза, отражающиеся в зеркале.       — Будешь есть только то, что останется в моей тарелке, и пить, то что в кружке. Можешь считать это новым правилом.       Эти слова прогремели, хоть и были сказаны ровным тоном. Она смотрит на него и не уверена, может он шутит? Может он сейчас засмеется? Может он сейчас скажет, что это шутка? Но он не смеется. Он серьезен, как в день выкупа. Ни один мускул на лице не дрогнул, и даже не моргнул.       «Вот ведь ублюдок».       Двери лифта уже закрывались, когда Леви добавил:       — И не пытайся меня обхитрить. Я все равно всё узнаю, — он говорит это, ковыряясь в своем телефоне. Все ещё ни разу за утро не посмотрев на неё.       Ещё какое-то время, после того как Леви исчез за закрытыми дверьми лифта, она стоит тупо пялясь на свое отражение в хромовых дверях, и в ушах звучат его слова. Так её в жизни ещё ни разу не опускали. Внутри Микасы все кипит.