В нашей квартире весна

      По смявшейся простыне и полу рассыпаны пустые фольгированные квадратики презервативов. Кашин лицом уткнулся в подушку, в спине прогнувшись, пока его бедра наверху удерживают чужие сильные руки. Кровать до сих пор безбожно ходуном ходит и трясется, а плед совсем съехал. Даня в очередной раз кончает уже не так бурно, как в прошлые разы, но вновь без рук и вновь чужой член в себе сжимает. Тушенцов продержался не дольше, буквально пару толчков глубоких, резких и достаточно грубых и кончает.       — Дань, а ты ещё раз потянешь? — выходя из тела чужого и снимая презерватив, говорит Руслан.       — Пятый блять? Издеваешься? — недовольно бормочет в подушку Кашин. — Я же так умру! Ты, кстати, тоже!       — Если умрёшь, то хоть счастливый от оргазма, — шатен поцелуй за ухом оставляет и новым квадратиком шуршит. — Давай, солнце, это последний, честно. Я больше и сам не вывезу.

***

      Кашин давно на больные глаза жаловался, а к врачу идти боялся. Около месяца ныл Руслану, что перед глазами все плывет, не видит ничего, да и глаза болеть в разы сильнее стали. Шатен его каждый раз уламывал на поход к офтальмологу, но Даня все отнекивался, будто его там резать будут.       — Давай я с тобой схожу, если ты так боишься, — говорит Тушенцов, вымученно потирая виски. Парень уже затрахал все мозги тем, что болит, ой как болит, а сделать ничего не пытается. Рыжий отнекивается, головой мотает, мол, не надо. — Это не вопрос, Дань, это утверждение. При необходимости я тебя за руку туда отведу.       — Я не пойду! Я даже на регистратуре боюсь спросить что-то! — довольно вспыльчиво отвечает Кашин. Как дитё малое, честное слово.       — А кто тебя спрашивать будет?       Руслан сказал — Руслан сделал. Уже через неделю действительно за руку хнычущего Данилу к врачу ведёт. Тот словно маленький ребенок канючит, пятками тормозить пытается, да только подошву на вансах новых стирает. Сколько бы не пытался спастись от этой участи, но перед дверью белой все равно оказывается. Номер сто двадцать семь на зелёном ромбе даже выглядит зловеще, а прямоугольная табличка под ним с именем врача ещё страшнее. Тушенцов его в кабинет буквально толкает, сам заходит за ним и дверь за ними закрывает.       — Здравствуйте, Кашин Данила Владимирович, — Руслан сам парня врачу представляет, чтоб тот карточку на столе нашел. Шатен же понимает, что сам Даня нихуя не скажет, будто воды в рот набрал. Сам на вопросы врача отвечает, пока он в карточке записывает что-то. — Месяц на больные глаза жалуется.       — А сам Данила Владимирович не может отвечать? — с усмешкой интересуется врач. Даже карточку прикрывает, чтоб на год рождения посмотреть. — Так Вы, Данила Владимирович, взрослый мальчик уже, чего же молчите?       А Кашин и дальше молчит, смотрит как хомяк из мема любимого и молчит. Руслан глаза закатывает и снова сам отвечает:       — Язык проглотил, не обращайте внимания.       Офтальмолог, конечно, чуть посмеялся с такого, но из-за стола встаёт и к Даниле подходит. Со стола рядом какую-то палочку берет, в руку вручает и говорит левый глаз закрыть. Сам к стене напротив идёт, указку в руку берет и с самых больших букв начинает. Даня впервые за три минуты рот открывает. Голос дрожал так, будто реально за неправильный ответ его тут бить будут. Тушенцов на такое чуть не рассмеялся громко, отвернулся и в кулак смешки глушит.       Не более трёх минут мужчина потратил на то, чтоб проверить до какой строчки тот видит. На четвертой с конца остановился, дальше вообще никак.       — Так, ну глаза у Вас болят, потому что, чтоб увидеть что-то, Вам приходится щуриться, — говорит офтальмолог, пока в карточке пишет что-то. К краю стола тянется, листик квадратный берет и на нем выводит что-то. Руслану протягивает. — Вот, советую сейчас пойти в оптику, потому что чем дольше вы будете тянуть, тем хуже будет зрение.       С кабинета выходили так же, как и входили: шатен парня первым пихает, мужчину благодарит и прощается. На затылок рыжего сразу прилетает подзатыльник.       — Пошел давай, очки носить будешь теперь!       Даня даже не возникал, знал, что бесполезно это. Уже представлял, как будет ходить в огромных очках с самой толстой оправой, толстыми линзами, которые глаза в пятнадцать раз больше сделают.       Однако, зайдя в оптику, консультант отводит к стенду с оправами под линзы нужные. Те выглядели очень даже ничего..       — Эти! — говорит Кашин, указывая на серебристую металлическую оправу.       — Отлично, пройдёмте, — улыбается миловидная девушка консультант. На кассе просчитывает все, ждет, пока терминал наконец отвиснет. — Неужели! Нам нужно около часа, чтобы вставить нужные линзы в оправу. Можете сейчас погулять где-нибудь, а после зайти за Вашими очками!

***

      Данила с оптики выходит уже с очками на переносице. Счастливый, будто не он изначально всячески отнекивался. Перед Тушенцовым стоит и красуется, поправляя очки.       — Ну как? — улыбается, чуть голову приподняв, из-за чего солнце засветило на дужку, едва не ослепив.       — Красавец, домой пошли, — быстро кидает Тушенцов и за руку хватает. Нужно было бегом оказаться дома, пока у окружающих не возникли вопросы по поводу выпуклости в области паха.       Кто же знал, что рыжий в очках станет триггером для его члена?

***

      Даню прямо в коридоре нагибают. Он даже пожаловаться не успел на то, что все так резко, без предупреждения, в коридоре блять! Ладони за ягодицы лапают, плавными, поглаживающими движениями переходя к талии. Рыжий о комод с обувью опирается руками и голову назад поворачивает, дабы посмотреть в глаза этому извращенцу бессовестному. Однако планы разрушили уже на половине пути: левой рукой обратно поворачивают и наклоняют так, чтоб вниз смотрел.       — Смотри, солнышко, очки не урони, — с усмешкой произносит Руслан, пока толчки имитирует. Стояком сквозь несколько слоев ткани притирается к промежности, а после толкается так, что Даня чуть лицом в комод не вписался. — Жалко же разбить будет, они тебе так идут.       — Ублюдок, ненавижу тебя...       — Поэтому и подставляешь свою задницу мне каждый раз, когда я хочу? — Руслан решил в альфа-самца сыграть, совсем не обращая внимания на то, что для Кашина такие слова могут быть неприятны. И оно понятно: звучит так, будто рыжий для него не «Ой, котенок, доброе утро» или «Конечно, Дань, отвезу тебя куда хочешь, заедем по пути кое-куда? Хочу тебя порадовать, рыжий»; складывается такое ощущение, будто Данила у него в качестве секс-раба. Нет, спорить никто не собирается: ну естественно Даня сам даётся, но это потому что и сам хочет, а не потому что выбора нет! Выбор есть всегда, а если его нет — дать по яйцам, и выбор появляется.       Тушенцов прекращает имитировать грубые и резкие толчки, хватая Даню за шкирку. Также и тянет до спальни, а там уже все по классике. Страсть, буря, безумие, одежда по всей комнате на любых поверхностях. Данила лежит с широко разведёнными ногами и свободно принимает уже третий палец. О том, что на это «свободно» ушло не меньше, чем полчаса — оба лучше промолчат. Тушенцов готов хоть час, хоть больше готовить его, лишь бы все с комфортом прошло для рыжего. Для Руслана хороший секс только тот секс, когда Данила себя комфортно чувствует, когда даже первичная боль не портит ему настрой.       — Дань, в жопу раз или вилкой в глаз?       — Боже, я тебя ненавижу...       По члену раскатывают презерватив, немного кольцом пальцев надрачивая. Головка подставляется к влажному от смазки колечку мышц, а там уже после одобрительного кивка внутрь входит. Руслан не торопится, аккуратно вводит, медленно, в голубые глаза заглядывает после каждого миллиметра, чтобы найти хоть один плохой признак. Потихонечку, помаленечку, совсем не торопя события, орган полностью внутри оказался. У Дани только что брови к переносице сведены оказались, ведь как не готовь, но принять чужой размер все равно тяжело.       — В этот раз не больно? — переживающе спрашивает Руслан. После одного из случаев, когда он поспешил и случайно сделал больно, всегда уточняет. Если больно, то он времени не пожалеет и ещё пальцами поработает. Настолько распереживался, что вновь боль причиняет, что уголок губы нервно задёргался, из-за чего немного мышцы зажало и перекосило, но Кашин рукой нежно погладил, успокаивая.       — Норм...       Тушенцова и такой краткий ответ устраивает, поэтому плавно выскальзывает, оставляя одну только головку внутри. Пару секунд так зависает — толчок. Не резкий, плавный, чтоб больно не сделать, ведь комфорт и ощущения Кашина — главное.       Вся медлительность пропадает, когда шатену тормоза срывает окончательно: Даня первый стон проронил, а по их ранней договоренности — можно «долбиться, как псина в гон». Тушенцов уже не интересуется состоянием, не поглаживает осторожно мягкие бока. Теперь он буквально втрахивает тело в кровать, заставляя ту биться изголовьем о стену и нещадно скрипеть; теперь он грубо хватается то за бедра, то за талию, то одной рукой, то двумя. И вновь между ними борьба за место лидера по громким стонам, и пока лидирует, на удивление, Руслан. Он всегда, когда сверху, громче, чем Даня в любом положении и даже громче, чем когда сам снизу. А как можно сдерживать стоны, когда рыжий не сжимается после длительной подготовки, не только физической, а наоборот будто раскрывается для Руслана, будто настолько жаждет его члена, что буквально засасывает его внутрь, окутывая своими мягкими и горячими стенками. Тушенцов может сутки говорить о том, какой же его парень пиздатый, но лучше он будет его трахать, чем попусту чесать языком.       — Ох, Даня... — Руслан дышит тяжело, когда спустя время после оргазма вышел, презерватив аккуратно снимая, дабы не разлить ничего на постельное. — Не радуйся, что я первый кончил, у меня всё ещё стоит крепче камня.       И вновь это шуршание упаковки, звук раскатывающейся по стволу резинки и этот громкий хлюп смазки. Руслан сразу обороты нехилые набирает, ибо не видит смысла тормозить, когда обоим хочется. Руслан решает на чужое лицо взглянуть дольше обычного — грубейшая ошибка. Позвоночник импульсом пронзает, из-за чего шатен... Опять кончил, спустя всего две минуты?       — Нихуя ты скорострел. Стареешь? — усмехается Даня, хотя не очень смешно после того, как тики на лице чуть сильнее привычного стали. Большим пальцем аккуратно поглаживает успокаивающе. — Ну-ну, тише. Выходи, давай, тебя уже сильнее косить начинает.       — Ты не кончил, — Тушенцов от лица взгляд отводит, пока реально ещё сильнее не задергало. Кто же знал, что Кашин в очках — настолько сильный триггер для члена... А когда он весь покрыт испариной, с красными щеками и носом и растрепавшимися волосами, а всю картину ещё украшают очки... Это чистый секс, чистое блядство.       — Да похуй, сам додрочу. Давай, давай, выходи.              Руслан-то выходит, с трудом, конечно, но Даня тут уже не торопит — знает, что проблемно. Рыжий быстро себя до разрядки рукой доводит, с громким стоном кончая, на живот переворачивается и потягивается, хрустя позвонками и плечами. Ахуел он, конечно, знатно, когда чужие руки бедра наверх вздернули и головка, обернутая латексом, вновь уткнулась в сфинктер.       — Извини, Дань, но мне сперма яйца пережала, а ты ещё и потянулся так, будто кошка мартовская... На улице, может быть, и лето, но в нашей квартире весна.       И слова не дали сказать Кашину, как чужой член вновь внутри оказался. Даня берет свои слова о том, что Руслан стареет, назад. Он скорее наоборот молодеет, ибо столько сил на секс даже у Данилы нет. Даня решает, что сейчас лучше снять очки, пока не сломал. Он лежит, уткнувшись лицом в сложенные перед собой руки, а бедра придерживают чужие руки сзади. Ягодицы мнут, бьют, гладят, сжимают, разводят — делают с ними все, что душе захочется.

***

      Руслан не соврал, это был действительно последний раз. Последний не только на сегодня, но и на ближайший месяц точно. Тушенцова такими импульсами пробило, что не то что уголок губы задёргался, там всего заклинило так, что Даня от страха за партнёра чуть не скончался. Ему никогда не было противно или неприятно из-за чужих приступов, это его не отталкивало. Даню они пугали только тем, что иногда они были такими сильными, как сейчас, что не знаешь, чем помочь.       — Еблан, знаешь же, что когда устаешь, то тебя сильнее накрывает.. Зачем пять раз? — Даня нотации читает, когда отошли оба. Лежит рядом на кровати и в потолок втыкает, иногда снимая очки и рассматривая их. — Пубертат в голову ударил под тридцатку? Потрахаться хотелось? Сука, ну разделил бы свое желание на пару дней!       — Боже, не бойся ты так, не умер же... Ни о чем не жалею, ибо ты так сладко стонал, когда задницу для более грубых толчков подставлял.       По голове удар рукой прилетает, настолько сильный, что Даня пока замахивался чуть очки не уронил с носа. В их квартире не просто весна, а действительно март, который пахнет кошачьей мятой и, походу дело, виагрой, ибо откуда такое желание трахаться.