Пока не настало завтра

Тишина окутывает деревню плотным кольцом. Жаркая от полуденного солнца и напряжённая, как тетива лука, готового выстрелить, — и такая же опасная по ощущениям. Птицы умолкают, насекомые не стрекочут, и всепоглощающая оглушающая тишина наваливается огромной волной. Выбивает из лёгких воздух, закладывает уши, а сердце заставляет в страхе трепетать. Ирука нервно барабанит пальцами по коробку с документами, просто чтобы как-то разрядить эту тишину, которую становится всё тяжелее выносить. Глухой стук становится чем-то чужеродным и почти пугающим и застывает в воздухе вибрациями, отчего Ирука быстро перестает его издавать. Он невольно морщится и передёргивает плечами, но это не помогает сбросить неприятное ощущение унылого ожидания и липкой паники, пока ещё не охватившей полностью, но подступающей коварно ко всем жителям Конохи со спины, медленно и неотвратимо. Ирука проходит мимо небольших групп шиноби по три-четыре человека и здоровается с ними кивком головы: произносить слова вслух никто не решается, словно это будет самым страшным проступком, словно тишина разозлится и случится что-то нехорошее. Отчасти Ирука понимает это. Он ловит всеобщую тревогу за хвост на вытянутой руке и чувствует её каждой клеточкой тела, и, несмотря на все его попытки максимально абстрагироваться, его оборона начинает потихоньку сдавать позиции, что он ненавидит больше всего. Он хочет избавить всех от неё, но вместо этого поддаётся вместе со всеми. Ирука обхватывает коробок удобнее и заходит в небольшой деревянный домик, который с недавних пор служит ему убежищем. Назвать его домом Ирука не может, хотя бы потому что в памяти ещё жива его квартира, со всеми её трещинами в шпаклёвке, мухами за окном и воспоминаниями. Квартира, которую вместе со всей деревней разрушило настолько, что не осталось вообще ничего, кроме развалин, щебня и пыльной дроби. Ирука жалеет только о фотографии родителей, единственной, которая у него осталась, кроме маленькой пожелтевшей и полустёртой фотокарточки, что он носит в кармане жилета всю жизнь. Домик неплохой. Он светлый, потому что маленький, и солнечные лучи освещают и согревают всю комнату полностью. В нём две с половиной комнаты: спальня, переходящая в кухню, и ванная. Это почти роскошь, учитывая, что кто-то до сих пор остаётся вообще без жилья, пока идёт стройка. Ирука и не жалуется — ему ли? Он ставит коробок на небольшой столик возле стены и подходит к окну, устало прижимаясь лбом к стеклу и закрывая глаза. Тишина не отпускает из своих беспощадных лап, а только сильнее давит в объятиях. Ирука чувствует свое учащённое сердцебиение и касается ладонью груди, будто это поможет успокоиться. Он снова морщится, злясь на самого себя, усилием воли заставляет себя ни о чём не думать и делает несколько ровных глубоких вздохов. В груди немного успокаивается, и Ирука открывает глаза. Его окно выходит на стройку, и пол-обзора перекрывает груда досок, но из-за них виден лесок. Сейчас возле этих досок играют ребята, — совсем маленькие ещё, лет шести-семи. Они дерутся на палках, как на катанах, и иногда кидают друг в друга мелкие камешки и листья, бегают вокруг досок, прячутся и пугают друг друга, то и дело внезапно выскакивая. Их смех и выкрики едва слышны, хотя расстояние между ними и Ирукой меньше шести метров. Звук их голосов словно приглушён, словно раздается из-под толщи воды. Ирука слабо улыбается, и становится чуть-чуть легче. Дети — единственные, кто не поддаётся всеобщему унынию. Они не понимают и не замечают, как взрослые, все словно под контролем гендзюцу, напряжённо замирают, вздрагивают и тянутся к сюрикенам при малейшем постороннем звуке. Как подавляющей испуг гурьбой стягиваются к связному штабу и жадно впитывают любые толики информации, потому что неведение — худший их враг. Ожидание развеивания этого неведения сводит с ума — всех, но не безобиднейших, светлейших и лучистых маленьких прегенинов. Они полны веры в себя и свою деревню, наслаждаются каждой секундой, и каждую секунду в их маленьких головушках рождается что-то новое и прекрасное. Ирука может ругать и злиться на своих учеников сколько угодно, но за каждого из них он готов отдать жизнь, как и за каждого ребёнка в Конохе. Он вспоминает, как Третий впервые рассказал ему о Воле Огня, и его глаза невольно слезятся, когда он смотрит на этих детей и видит в них зарождающееся яркое пламя. Дети войны не чувствуют. Ирука отдал бы всё, что у него есть, чтобы и не почувствовали никогда, если бы это только было возможно. Ему самому повезло родиться, когда Третья Мировая война шиноби уже подошла к концу, и он плохо помнил, что тогда было. Даже первые послевоенные годы почти не отпечатались в его памяти. Но Ирука помнит разрушение Конохи Девятихвостым, и этого достаточно, чтобы его сердце замирало в страхе при мысли о том, насколько ужаснее будет новая война и сколько крови она прольёт. Его самого вряд ли отправят на передовую, если вообще возьмут в основные действия до критического момента, но не это волнует его больше всего. Три причины. Дети — пусть они останутся в безопасности деревни, защищаемые всеми силами, но они всё равно будут травмированы. Многие из них осиротеют и потеряют всё, не успев обрести, ведь кто бы что ни говорил, дети — это только дети, а не шиноби или солдаты. Наруто — даже несмотря на то что Ирука не сомневается в его способностях и силе, особенно после того, как он спас Коноху и все жители признали его героем, беспокойство за него не покидало его. И последняя причина — Какаши Хатаке. Копирующий Ниндзя, несомненно, достаточно силён и умён, чтобы поставить его в командующей роли. Ирука не сомневается, что Пятая решит сделать его капитаном подразделения, в конце концов, он как нельзя лучше подходит для этого. Но Какаши уже проходил войну, и он не Наруто, чтобы давать обещания обязательно вернуться и не умирать, пока не добьётся свой мечты. Какаши мало верит Воле Огня, но верит, что она даёт силы другим. Он всегда хочет всех защитить — всех, кроме себя, и Ирука не может не беспокоиться о том, что ему просто необходимо что-то, что будет давать силы в самые тяжёлые моменты. Какаши в талисманы не верит, но, будь воля Ируки, он бы его всего ими увешал. Война — это страх, боль, кровь, отчаяние, смерти. Война — это то, что никогда не должно происходить, но всегда происходит. Коноха полнится слухами, и все уже знают, что война будет, пусть не знают всех подробностей и деталей. Парадоксально, что никто ещё не дал им точного ответа, но все его чувствуют. Это висит в воздухе сухим вибрирующим напряжением, задевая каждого за все струны души и тела, оттого и ходят все молчаливые, погружённые в свои мрачные мысли и боятся улыбаться или делать лишний вздох. Ирука боится тоже. Он слышит чужие разговоры о том, что Какаши вернулся, и безумно рад, что вернулся живой, но боится того, что он ему скажет. Ирука Какаши не ищет, потому что не хочет мешать и потому что знает: если понадобится, он придёт сам. А он всегда приходит. Ирука просто ждёт. Он ждёт второй день, а не спит четвёртый, но в нём, как ни странно, усталость даже не откликается, по крайней мере, он её не ощущает. В ночь на третий день он тоже не спит, ожидая Какаши, но на этот раз всё по-другому: Ирука чувствует, что сегодня он придёт. Он не знает, что ему делать, поэтому начинает готовить ужин, хотя сомневается, что это хорошая идея в двенадцать ночи. Он почти заканчивает возиться с плитой, когда слышит, как отворилась и захлопнулась дверь, и его руки вздрагивают, а сердце замирает. Ирука застывает на месте, держа в руках бутылку с водой, и просто стоит, чувствуя, как его пробивает мелкая дрожь, которую он даже не пытается унять. — Какаши? — хриплым голосом зовёт он, не спрашивая: знает, что это он. Раздаются шаги, на которые Ирука всё ещё не оборачивается, и тогда его талию обвивают крепкие руки, прижимая к чужому телу, а на плечо опускается подбородок. Ирука отмирает, и сердце начинает биться быстро-быстро. Он роняет бутылку с водой на стол, разворачивается в объятиях и обвивает Какаши в ответ за шею. Это занимает несколько секунд, прежде чем горячие сухие губы вжимаются в его с жадным голодом, и Какаши вынуждает Ируку отступить к столу, прижимаясь к нему всем телом. Какаши целует долго и лихорадочно, но в этом совсем нет страсти — только нежная тоска и изголодавшееся отчаяние. Ирука запускает руку ему в волосы и легонько сжимает, а затем поглаживает осторожно, пропуская между пальцев мягкие седые пряди. Он теряется в ощущениях, и не сразу понимает, когда они перестают целоваться, и Какаши просто обнимает его, прижимаясь щекой к щеке. Рассеянно поглаживая его затылок и пытаясь перевести дыхание, Ирука сразу понимает, что что-то не так, просто потому что Какаши никогда не бывает таким в обычное время. Он, большой фанат чтения, сам походил на одну непростую, но отнюдь не закрытую книгу, и Ирука давно научился её читать. Однако Ирука, не зная точно, что им руководит, решает не спрашивать и не напрягать его вопросами ещё больше. Он обнимает Какаши за спину. — Ты будешь ужинать? — тихо спрашивает Ирука, рассеяно поглаживая его лопатки и разглядывая стену позади. Некоторое время Какаши молчит, и к Ируке закрадывается мысль, что он уже заснул, вот так, на чужом плече. Но затем Какаши шумно неохотно вздыхает, слегка трётся щекой о щёку Ируки, а потом отстраняется, по привычке заправляя выбившиеся из-под протектора пряди волос ему за ухо. — Буду, — выдыхает он устало и потягивается, хрустя косточками. — Но сначала я схожу в душ. Ирука оживает и слабо улыбается, кивая. К нему быстро возвращается хозяйский вид, и он мягко подталкивает Какаши в плечо в сторону ванной. — Разумеется. Я пока тебе накрою. Поторопись, если не хочешь, чтобы рис остыл. Какаши что-то полушутливо ворчит, устало кряхтя, но уходит, и на Ируку снова обрушается тишина, от которой начинают трястись руки. Он сжимает ладони вместе, пытаясь унять дрожь, и делает несколько глубоких вздохов, пытаясь успокоить участившийся пульс и унять тёмную пелену, застелившую мысли. Устойчивость в ногах немного слабеет, но он справляется с тем, чтобы накрыть Какаши ужин, после чего тяжело опускается на стул на противоположной стороне. Ирука цепляется за едва различимый шум воды и зависает, вслушиваясь в него так, как никогда не вслушивался ни в одну мелодию. Этот звук поглощает всё остальное, возвращая пропавшие спокойствие и комфорт, и Ирука теряется во времени. В его голове пусто так же, как и в этой комнате, только эхом разносится плеск. Он вздрагивает и несколько раз моргает, словно ото сна, когда звук внезапно прекращается. Какаши появляется на кухне спустя ещё некоторое время, всё в той же форме шиноби, только без жилета. Ирука встречается с ним взглядом, а внутри что-то сжимается от жалости, и он очень надеется, что это не отразилось на лице, потому что Какаши такого терпеть не может. Он серьёзен, но вместе с тем выглядит устало, во взгляде читается нечто тонко-тоскливое, такое, что пробивает насквозь артерии и оставляет задыхаться. Они смотрят друг на друга всего несколько секунд, но их достаточно, чтобы Ирука почувствовал себя слабым. На лице Какаши нет даже тени улыбки, хотя он, кажется, очень хотел, чтобы была. Он смотрит, и Ирука понимает, что Какаши знает, что Ирука в курсе о войне. Он хочет сказать очень многое, но не говорит ничего и просто садится за стол, опуская взгляд в тарелку. «Мой нежный», — проносится в голове, и Ируке приходится отвернуться в сторону, чтобы не разреветься позорно за столом, как пятилетка. Он сжимает руки в кулаки и прикусывает губу до боли. «Да что с тобой такое? Соберись, тряпка, распустил здесь сопли… Точно шиноби?» — Ирука злится на себя, но печаль от этого никуда не уходит, продолжая терзать и без того тревожное сердце почти насмешливо. Эту мысль он никогда не озвучит, как и тысячи других подобных мыслей, вертевшихся в голове каждый раз, когда длилось ожидание Какаши и когда это ожидание заканчивалось долгожданной встречей. Какаши об этом никогда не узнает, просто потому что у них так не принято, и Ирука не хочет выделяться и давать ему лишний повод для неловких подколов. Какаши задаёт череду каких-то рядовых вопросов, суть которых до Ируки не доходит, даже несмотря на то, что он даёт ему такие же рядовые ответы. Слова — сухие и ломкие, почти не сотрясают грубую, плотную тишину, в которой Ирука тонет. Фальшивые — они оба это понимают, — заданные лишь для того, чтобы отвлечься. Какаши задаёт их для Ируки, чтобы он немного подумал о чём-то ином, и немного для себя самого — потому что видеть, как Ирука пытается взять себя в руки, невыносимо. Когда Какаши заканчивает со своим ужином, Ирука снова стоит у окна. Скрестив руки на груди, он вглядывается в ночную тьму и смотрит, как слабый ветер играет в траве с рыжими отблесками света от ламп, заставляя тени плясать. Какаши приближается со спины — Ирука это чувствует — и застывает в нескольких шагах, тоже глядя в окно. Ирука пытается уловить его отражение, но даётся это довольно плохо, так как свет, исходящий от небольшой свечи на столе, слаб и всё время колеблется. — Я буду командиром Третьей Дивизии, — произносит Какаши негромко, всё ещё не двигаясь и не глядя на Ируку. Смысл слов не сразу доходит до него, но когда это происходит, он невольно сжимает свои предплечья так, что ногти впиваются в кожу. Это вовсе не потрясение — Ирука к подобному готов. И всё же подтверждение собственной правоты сейчас вовсе не радует. Он отдал бы всё, лишь бы слова Какаши оказались глупой, жестокой, несмешной шуткой, но Какаши абсолютно серьёзен и, кажется, даже сам этим немного разочарован. Ирука закусывает дрожащую губу и тянет улыбку. — Поздравляю. Они знали, кого выбрать. Эти люди в хороших руках. Голос, словно чужой, дрожит и слабеет к концу предложения, но Ирука этого как будто и не замечает. Зато замечает Какаши: морщится и довольно грубо разворачивает Ируку к себе за плечо. Что-то плескается в единственном видимом глазу, что-то темнее чёрной бездны радужки, но Ируку это не пугает, а только больше печалит. Какаши, видимо, тоже, потому что он снова становится мягким и уставшим, и его хватка на плече слабеет, когда он легонько поглаживает тёплую смуглую кожу большим пальцем. — Ирука, — тихо зовёт он, но больше ничего не говорит, оставляя Ируку гадать, хотел ли он вообще что-то сказать, или это была секундная необходимость произнести его имя. Ирука опускает голову вниз, не чувствуя больше сил глядеть ему в лицо. Мозолистая ладонь исчезает с его плеча, и Какаши тяжело вздыхает. — Пойдём спать. Поздно. Он разворачивается и бросает негромко уже через плечо: — Утром я снова уйду. Затем он уходит в часть спальни, скрываясь за поворотом. Несколько секунд Ирука стоит на месте, глядя ему вслед. Пытается собраться с мыслями, но грудь болезненно сдавливает, когда он пробует мысль о том, что утром проснётся один. «Какаши, ты пришёл ко мне, даже несмотря на то, что у нас есть всего несколько часов?» Когда он заходит в спальню, Какаши уже лежит в кровати. На нём нет верхней одежды, а сам он скрестил руки под головой, разглядывая потолок. Едва заметив Ируку, он подманивает его рукой, и Ирука послушно идёт. Ложится рядом и тут же оказывается в плотном теплом кольце крепких рук. Ирука прижимается к широкой груди и утыкается лицом в шею, закрывая глаза, жадно втягивая знакомый запах, по которому успел соскучиться. Замок из рук сцепляется за спиной, а в макушку упирается острый подбородок, но Ирука блаженно улыбается, чувствуя, как Какаши расслабляется, а дыхание его становится глубоким и ровным. Ирука коротко касается губами его ключицы — это даже нельзя назвать поцелуем, только лёгкое, почти невесомое касание. Веки дрожат, но он не раскрывает их, боясь, что так будет сложнее сдерживаться. Какаши еле ощутимо поглаживает его пальцами по спине, монотонно, завораживающе, но, скорее, чтобы успокоить самого себя, а не Ируку, почувствовать, что он рядом. Ирука это понимает и прижимается ещё крепче. Как же хочется его спрятать где-нибудь внутри сердца, под защитой костей и чакры, скрыть от всего мира и защищать до последней капли крови, поддаться эгоистичному желанию оставить его только себе одному и драться со всеми, кто посмеет это решение оспорить. Ируке стыдно от таких мыслей, и вовсе не оттого, что он такой эгоист — с этим он готов смириться, — а потому что Какаши — сам защитник этого мира, и последнее, в чём он нуждается — это в защите такого, как Ирука. Ему стыдно, потому что он не может быть с Какаши плечом к плечу, на равных, потому что знает, что слабее намного. Но Какаши в защите всё равно нуждается — как самый обычный человек в самой обычной заботе. Ирука себя рвать на куски готов, лишь бы быть для него поддержкой и надёжной опорой. Какаши — это тот случай, когда тьма не пугает, хотя очень старается. Ирука её всегда чувствует, но вместе с тем понимает, что её можно приручить. Но самое главное, он понимает, что хочет её приручить. И Какаши, вроде как, даже позволяет ему. Пусть немного. Пусть не всю. Ирука будет ждать столько, сколько потребуется. Он только боится, что Какаши этого недостаточно. Что Какаши ждать не будет. Ирука никогда не боялся того, что Какаши выставлял напоказ, как цепных собак выставляют охранять дом. Ирука боялся того, что Какаши прятал. Того, что скрывалось за долгими нечитаемыми взглядами, за минутами тишины между ними, за ночными кошмарами и часами, проведенными у раковины с включённым краном, за нескончаемыми опасными миссиями, избеганием друзей, посещением кладбища и одиночными прогулками невесть куда, когда никто не может его найти. За слабыми улыбками, в те редкие моменты, когда Какаши снимает маску, за клятвами умереть, защищая друзей, за колкими, быстрыми, будто отчаянными поцелуями и ночами — такими же колкими, будто прощальными. За тщательно скрываемыми страхами. За всем, что так надёжно охраняется колючей проволокой под напряжением, что разделяет Копирующего Шиноби от Какаши Хатаке. Ирука просто надеется когда-нибудь занять достаточно значимое место в его жизни, чтобы быть убедительной причиной всегда возвращаться домой. Ирука хочет, чтобы Какаши знал об этом. Он думает о войне и, к своему ужасу, может представить тысячи вариантов, как их история может закончиться, не успев начаться. Это пугает, потому что действительно может произойти, и сейчас Ирука осознаёт это в полной мере, почти осязает. Потому что знает, что Какаши видел достаточно дерьма, чтобы просто не хотеть возвращаться, в том плане, чтобы не пытаться вывернуться из любой задницы, лишь бы выжить. Какаши — не Наруто. Ирука не уверен, есть ли у него цель, которой он хочет добиться, и боится, что эта цель может оказаться именно в том, чтобы не вернуться. На самом деле, Наруто может быть одной из причин. Просто потому что он — как клеймо, как вечное напоминание о том, что Какаши однажды — даже не так, не однажды — не справился. Какаши к нему привязан по-особенному, болезненно, но целительно вместе с тем, и Ирука не уверен, не станет ли он причиной, которая заставит Какаши думать, что лучше оставить будущее на молодых. Он может говорить всё, что хочет, но будет оставаться чувствительным и ранимым в определённых темах. Ируке очень хочется твердить ему о своей любви — хотя слово «любовь» по определению слишком маленькое, чтобы описать все его чувства — и обо всём на свете, что так для него важно, но на это требуется так много времени, сколько у них попросту нет. В конце концов, попросту глупо, потому что для шиноби любовь — вообще-то что-то из разряда сказок, но Ирука чувствует себя переполненным ею, и он безумно хочет поделиться хотя бы частью с Какаши. Потому что это действительно важно — для него самого. Ирука думает о том, что утром проснётся один в своей холодной и слишком пустой постели, потому что Какаши, чёрт их дери, назначили командиром Третьей Дивизии. Думает и понимает, что не может просто вот так отпустить его. Просто заснуть вместе, а проснуться одному. Когда Какаши расцепляет кольцо из рук и переворачивается на спину, Ирука ложится ему на плечо, а ладонь кладёт Какаши на грудь. Он чувствует ровное биение его сердца, и на некоторое время становится загипнотизирован этим. Но мысль о том, чтобы провести их, может быть, последнюю ночь вместе, просто заснув, не даёт ему покоя. Ирука ведёт ладонью к его животу, а затем приподнимается и ловит губы Какаши своими. Он отвечает сразу же, будто готовый к такому повороту событий — должно быть, думал о том же самом, — и ласкает рот Ируки языком, слегка посасывая губы. Получается вязко и мокро, но они не отстраняются даже когда Ирука садится сверху него. Руки Какаши ложатся Ируке на поясницу, поднимаясь то выше, к лопаткам, то снова опускаясь ниже, но затем перемещаются ему на бедра и сжимают, будто удерживая на месте. Ирука сбивается с ритма и случайно прикусывает Какаши губу, резко выдыхая. Одним взглядом он извиняется и целует коротко, слегка касаясь кончиком языка пораненного места, но Какаши и внимания не обращает, только тянется возобновить поцелуи. Ирука упирается ладонью в подушку возле его головы и слегка ёрзает, сидя на Какаши, слегка, будто пробуя, а как оно. Ткань форменных штанов мягкая и послушная, не доставляет никакого дискомфорта, поэтому Ирука продолжает двигаться, на этот раз немного медленнее, чувственно, с нажимом. Какаши охает в поцелуй, а его руки сильнее цепляют штаны Ируки. Ему требуется несколько минут, чтобы нормализовать, насколько возможно, своё дыхание, и Ирука, балдея, ловит его тихие сбитые вздохи губами. Его сердце бьётся быстрее от радости и наступающего удовольствия — тишина, впервые за несколько дней, наконец отступает полностью и заполняется только Какаши. Его член немного напрягается и теперь упирается Ируке в задницу, отчего он мычит и утыкается Какаши в шею, лихорадочно касаясь тонкой бледной кожи губами. Поцелуями Ирука спускается вниз, к груди, оставляет парочку на сосках, после чего выпрямляется, упираясь ладонями уже ему в грудь. Какаши ловит его запястья, а затем пытается стянуть с него кофту, но Ирука снимает её сам, отбрасывая в сторону. Тогда тёплые мозолистые ладони принимаются изучать его тело, пока Ирука продолжает двигаться взад-вперед сверху. Внизу — горячо до дрожи и слабеющих в коленях ногах, благо Ирука сидит. Он закусывает губу, но это не помогает дышать ровнее. Они никогда не разговаривают во время секса, будто любое слово может разрушить их уединение и разбить выстроенную связь вдребезги, что глупо, но всё равно вертится в голове. Когда они занимаются любовью, Ирука в полной мере чувствует Какаши на всех планах — ментально, физически, каждое его движение, каждый вздох, каждое сокращение сердца, мысль, каплю пота, стекающего по плечу, — везде и всюду, и полностью с ним. Это ощущение окрыляет и задевает каждую струнку души, и Ирука знает, что Какаши тоже чувствует его в такие моменты, и от этого знания чувство полного объединения усиливается в несколько раз. Они не разговаривают, но всё равно понимают друг друга, даже когда их соитие не нежное и чувственное, как сейчас, а грубое и быстрое, когда они трахаются, как принято у шиноби — грязно и пошло, — и, несомненно, есть большая разница между тем, чтобы заниматься любовью и трахаться, но Ируку устраивают оба варианта, потому что это Какаши. Завтра Ирука проснётся один, поэтому сейчас он приподнимается на коленях и одним движением спускает Какаши штаны, беря в руку его затвердевший член. Горячая плоть соблазнительна и по-своему красива. Ирука облизывает губы и ненадолго отстраняется: ему требуется несколько минут, чтобы снять собственные штаны. Он наклоняется к лицу Какаши и снова целует его, предъявляя право на обладание, жадно покусывает губы и облизывает их, взъерошивая седые волосы, по которым так тащится. Пальцы путаются в хитай-ате, и Ирука сдергивает его, отбрасывая на тумбу, обнимает лицо Какаши ладонями. Сильные руки, сейчас почти нестерпимо обжигающие, гладят спину, и под этими прикосновениями Ирука млеет. Какаши близкий и доступный, взволнованный и возбуждённый, с раскрасневшимися щеками. Ирука чувствует, что ему хочется здесь и сейчас, но они оба прекрасно знают — это будет иначе, чем просто быстрый секс. Какаши стягивает с волос Ируки резинку, и тёмные пряди разлетаются у него по лицу и плечам, вынуждая его отстраниться, чтобы поправить их. Какаши больше Шаринган не прячет — Ирука ловит красный зрачок, обычно немного пугающий, но не сейчас, и легко улыбается, ведя кончиком языка по своим губам. Какаши глубоко вздыхает, на секунду закрывая глаза, но решает поддаться. Перегнувшись через него, Ирука шарит в тумбе и достает флакон со смазкой, пока Какаши сжимает его бедра до белых следов и дразнит пальцами, обводя самые интересные места. Ирука возвращается на место и, слегка краснея, вкладывает флакон в его руку, после чего снова наклоняется, утыкаясь лицом ему в плечо. Какаши шумно выдыхает, и его свободная ладонь импульсивно сжимается на бедре, но Ирука знает, что он понял, о чём его просят. Рука Какаши проползает между их животами, слегка касаясь и щекоча, и дотрагивается до внутренней части бедра. Пальцы осторожно касаются тонкой кожи и поднимаются выше, отчего Ирука вздрагивает и резко выдыхает. Смазка слегка прохладная по сравнению с их разгорячёнными телами, но быстро согревается, когда Какаши начинает нежно обводить подушечками пальцев анус. Ирука вскидывает голову, судорожно вздыхает, вцепляясь ногтями ему в плечи, пока Какаши поглаживает интимное место, что-то шепча себе под нос и, кажется, совершенно не видя ничего перед собой. Его горячие влажные губы оставляют на плече у Ируки поцелуй. Пальцы проникают в тёплое узкое нутро, неспешно и чувственно двигаясь внутри. Ирука закрывает глаза, и из груди у него вырывается стон. Он вжимается в тело Какаши, одной рукой хватаясь за волосы на затылке, сейчас как никогда ощущая, как близко Какаши. Его растягивают долго и до мурашек чувствительно. Время теряет всякий смысл, и сил остаётся только на то, чтобы лежать, подрагивая, на Какаши, подставляясь его умелым ловким пальцам и постанывая куда-то в плечо. Член напряжён почти до боли, и Ирука думает, что ему хватит и этого, чтобы кончить. Месяцы — вот сколько они с Какаши не могли остаться наедине дольше нескольких жалких минут, и за эти месяцы Ирука занимался только работой. Его тело млело и таяло, как мороженое под солнцем, от ощущения сильных рук, горячих губ и внимательно-нежного взгляда. Какаши любит оставлять Ируку безоружным перед собой. Когда внутри становится пусто и холодно, Ирука закусывает губу до звёзд в глазах и мычит, чувствуя, как Какаши поглаживает его спину. Но через несколько секунд Ирука отстраняется, ощущая, как лицо заливает жар. Он держит с Какаши взгляд, не отрываясь, а сам снова берёт в руку его член. Какаши тоже весь красный, его глаза темнее обычного, и он крупно вздрагивает всем телом, когда Ирука садится, закрывая глаза и часто дыша, направляя член в себя. Он делает несколько неловких движений, но это неудобно — Какаши прекрасно это видит, потому, силясь остановить полное отключение разума, он мягко останавливает его. Прижимая к себе Ируку за пояс, Какаши разворачивает их обоих, подкладывает подушку ему под поясницу и нависает сверху. Ирука закрывает рот рукой, а его колени вздрагивают, будто он подавляет желание сдвинуть их, но продолжает лежать. Какаши выдыхает, всё ещё предпринимая тщетные попытки остаться при трезвом рассудке, и медленно входит. С его губ срывается гортанный стон, а Ирука выгибается, судорожно вздыхая, и насаживается сильнее. Какаши делает паузу, в порыве страсти сжимая его бёдра и поглаживая всё тело, затем почти ложится на него сверху, выцеловывая шею, убирает растрепавшиеся длинные тёмные волосы у Ируки с лица и, слегка придерживая их, начинает двигаться. Ирука дрожит, лихорадочно цепляясь за спину Какаши, часто-часто дышит и, кажется, готов сойти с ума от близости и окутывающего тепла. Подушка под поясницей помогает занять и держать наиболее удобное положение без дискомфорта для спины и одновременно облегчает задачу Какаши. Ирука чувствует его внутри, заливаясь краской, потом вспоминает свою позу и краснеет ещё гуще. Это всё слишком близко, горячо и влажно. Когда они приближаются к пику, у Ируки в голове совсем не остаётся каких-то логичных мыслей. Ему хочется что-нибудь сказать, чтобы Какаши понял, как ему хорошо с ним — сейчас и вообще — и что Ирука ради него сделает всё, что угодно, но вместо слов изо рта вылетают только сбивчивые стоны и горячие вздохи. Остаются только чувства: обжигающие губы, изучающие шею и лицо и оставляющие на них кроткие влажные поцелуи, тепло и трение тела сверху, мягкие поглаживания на макушке и просто умопомрачительный жар внизу. Ещё несколько прекрасных долгих минут остаются лишь чувства, а перед глазами всё мешается и темнеет. Волна оргазма прошибает внезапно, будто удар электричеством, и какое-то время ощущается только наполненное удовольствием ничто. Когда Ирука переводит дыхание, первое, что он чувствует, — это тяжесть тела Какаши, навалившегося на него. Это отнюдь не доставляет дискомфорта, скорее наоборот. Ирука рассеянно перебирает его седые мягкие волосы пальцами и слегка улыбается чему-то особому, засевшему в груди. Он чувствует на плече опаляющее дыхание и биение его сердца грудной клеткой. Весьма некстати прошибает тоской воспоминание о проклятом завтра — завтра без Какаши. Ирука стискивает его в объятиях, утыкаясь в плечо. — Какаши… Какаши что-то нечленораздельно мычит и слегка шевелится, потираясь щекой о щёку Ируки. Он задерживает дыхание на несколько секунд, раздумывая, стоит ли говорить то, что хочет, и пытаясь угомонить пульс. — Я тебя буду ждать. Так что… Возвращайся. Какаши замирает, и Ирука замирает тоже. Он слегка приподнимается, опираясь на локти, и Ирука успевает заметить, как удивление на его лице сменяется почти пугающей серьёзностью. Он ничего не говорит, только смотрит, словно пытаясь разглядеть в Ируке ответ на какой-то свой незаданный вопрос, а Ирука только мелко моргает, внезапно испугавшись собственной смелости, и нервно пытается улыбнуться, аккуратно касаясь его щеки кончиками пальцев. С губ Какаши срывается вздох, он вдруг поднимается, отползает в сторону и садится на край кровати, спуская ноги на пол. У Ируки сердце готово остановиться. По жилам растекается леденящий страх, что он только что всё испортил, и он просто застывает с поднятой рукой, подобно каменному изваянию. — Я… Я не должен был этого говорить?.. Какаши вздрагивает и оборачивается, перехватывая его кисть. — Ирука! Ты… — Хватка на запястье становится сильнее, но больше Какаши ничего не произносит. Ирука приподнимается тоже и только после того, как слегка приближается, замечает, что его пробивает мелкая дрожь. В тёмных глазах что-то большое, отчаянное и нежное, и Ирука охает, касаясь его плеча, пытаясь осознать, стоит ли соблюдать границы, но Какаши отвечает вполне очевидно, резко притягивая его в свои медвежьи объятия. Ирука в них утопает, со всей силы обнимая в ответ, зная, что Какаши сейчас это нужно. Значит, всё-таки ему важно. Важно, что Ирука будет его ждать. — Будешь? — тихо бормочет Какаши, будто бы сам себе, словно прикидывая эту мысль на веру. Ирука жмётся к его груди, пытаясь заразить свой уверенностью и поддержкой — тем, что может ему дать. — Буду, — так же тихо отвечает он, а затем отпускает его из объятий и обхватывает лицо ладонями, вынуждая смотреть на себя. Поправляет седые пряди, изучает сначала глаза, затем губы и шепчет снова уже в них: — Буду. Они не целуются. Просто замирают в переплетении тел, в миллиметре от лиц друг друга и только держатся друг за друга. — Делать тебе нечего, — говорит Какаши, играясь с его волосами и накручивая их на пальцы, как ленты. — Придумал тоже. — Нечего, — соглашается Ирука, мягко поглаживая большими пальцами его лицо. И напоминает, коротко поцеловав в нос: — Тебе завтра рано вставать. Какаши рассеянно кивает. И утягивает их обоих обратно на кровать, не разжимая объятий. Одной рукой накидывает сверху одеяло и кутается в нём, чтобы и Ируке было удобнее. Тепло и уютность быстро привлекают сонливость, и Ирука чувствует себя совсем разморённым, а усталость внезапно накрывает с головой. От того, как хочется спать, сил открыть глаза уже нет, и он сдаётся, постепенно погружаясь в пучину необъятной, но притягательной бездны, окутанной мягкостью одеяла и горячего биения сердца под ухом. — Когда я вернусь, у нас всё станет по-другому, Ирука. Ирука не отвечает, только ёрзает на месте, устраиваясь в руках Какаши удобнее. Завтра утром, не успеет даже солнце коснуться горизонта, кровать опустеет и станет нестерпимо холодно. До рассвета остаётся времени совсем немного — быть может, пару-тройку часов? Завтра начнётся война, во главе которой пойдёт Какаши. Завтра, но пока что ещё сегодня, и пока что Какаши рядом, и этого достаточно, чтобы заснуть спокойно.