Одна маленькая ложь

— Это несколько неожиданно, но… вы живы, - Ротгер честно попытался сохранить свою привычную манеру говорить, но голос отказался слушаться, и то, что должно было прозвучать громко и вальяжно, прозвучало тихо и хрипло. Фигура за столом издала короткий и невеселый смешок. - Да, это неожиданно. Садитесь, - указала она на место напротив себя. Вальдес приглашением воспользоваться не торопился. Теперь, когда его любопытство было удовлетворено хотя бы отчасти, он смог начать мыслить яснее. В том числе - в полной мере смог осознать, где он и с кем. Быстрым взглядом окинув просторную комнату, оказавшуюся спальней, он привычным, бессознательным жестом коснулся эфеса шпаги, убеждаясь, что та на месте. Скудное освещение, ограниченное стоящим на столе подсвечником с тремя свечами, щедро плодило густые тени, среди которых легко можно было укрыться не одному человеку. - Не беспокойтесь, мы здесь одни, - верно понял причину его колебаний Олаф. - И вы меня не опасаетесь? «Хвост собаке лучше рубить сразу и с одного удара». - Не больше, чем вы - наказания за то, что нарушили запрет на высадку, - пожал он плечами. – Олаф Кальдмеер, которого глава хексбергской эскадры мог бы считать своим врагом, мертв. А в убийстве женщин Ротгер Вальдес вроде бы не замечен. - Зато замечен кое в чем ином. Пусть это и известно на свете только троим. Женщина за столом вскинула голову, устремляя на него прямой и пристальный взгляд. В глубине ее зрачков отразилось пламя свечей. - Вас это тяготит? - Да, - коротко, словно камень в воду, уронил Вальдес. Это была чистая правда, но он надеялся, что больше она об этом его расспрашивать не станет. Он никогда не умел извиняться всерьез. Словно уловив эту его невысказанную мольбу, Кальдмеер также коротко произнесла, на миг отведя взгляд в сторону: - Тогда я вас прощаю. Он выдохнул так, словно тот самый камень свалился у него с души. - Только не принимайте это за слабость. Хоть я и стараюсь чтить заповеди, но оскорбления, мне нанесенные, без ответа оставляю крайне редко. Поэтому советую вам второй раз такой ошибки не совершать. «Тем более сейчас, когда вы, по своей глупости, полностью в моей власти, каким бы прекрасным фехтовальщиком не были», - прекрасно уловил Ротгер между строк. – «Один крик или просто малейший шум – и сюда сбежится охрана. Которой здесь немало». - И не думал. Вы… вы для этого меня пригласили? - И для этого тоже, - она вновь кивком указала на место за столом. Теперь Вальдес медлить не стал. Устроившись на дорогом резном стуле, он не без удовольствия откинулся на спинку и вытянул уже порядком уставшие ноги. - А для чего еще, если не секрет? - Чтобы это понять, вам опять же достаточно вспомнить, зачем вы мое приглашение приняли. Даже осознавая все риски. «Любопытство, азарт, скука… память». - Ну… - протянул Вальдес, - говорят, любопытство сгубило не одну кошку. А еще – то, что, удовлетворив его, кошки воскресают. Теперь я вижу, что воскресать могут и адмиралы. А значит, не так уж и сильно я рискую. На этот раз в смехе Олафа прозвучало куда больше искренности: - Вы правы, я несколько слукавил, сказав, что Кальдмеера здесь нет. Мне хотелось на этот вечер его если не воскресить, то хотя бы вспомнить. А в мире осталось весьма немного тех, с кем я могу позволить себе эту роскошь. Или глупость… Иронично, в прошлом я порой так сильно его ненавидел, а теперь мне его почти не хватает. В истинности этих слов Вальдес не усомнился ни единой минуты (кажется, Кальдмеер просто не умела лгать) - оказавшись с ней рядом и в кольце света, он уже успел отметить, что одета она была в свой старый мундир. Хотя теперь мужской костюм сидел на ней уже не столь хорошо, как прежде. Быть может изменилась фигура, быть может она отвыкла носить подобные вещи, а быть может просто села и испортилась от времени ткань. Мундир был изрядно потрепан и похоже долго пролежал где-то на дне сундука, хоть его и попытались привести в более-менее приемлемый вид. В частности – наложили заплаты и швы на места, где он был изорван, и пришили застежки и пуговицы (самые простые, без золота и серебра), чтобы можно было его застегнуть. Причем застегнуть по самое горло и настолько плотно, чтобы из-под темного сукна не было видно рубашки. Ни прежнего дорогого шитья, ни знаков различия, как Вальдес и предполагал, на нем не осталось. Сунув руку за пазуху, Ротгер вытащил конверт: - Думаю, должен вернуть это вам. Знакомым - мужским, лишенным всякой жеманности - жестом приняв от него конверт, Олаф – или как ее сейчас звали? – вытряхнула из него золотую пуговицу и покрутила ее в пальцах. - Благодарю. Это последнее, что осталось от моего звания. Но, оказывается, и такие мелочи могут пригодиться. Мне оставили ее в насмешку. Срезали и сунули в карман. Сказали, что, если снять ее с уже повешенного – она будет ценнее. Пока Кальдмеер в задумчивости разглядывала пуговицу, Вальдес изучал ее саму. До того – стоя в дверях – он говорил скорее с призраком из своей памяти, чем с человеком из плоти и крови, мундир тоже поначалу невольно перетянул изрядную часть его внимания, и лишь сейчас он смог рассмотреть ее по-настоящему. Удивительное дело – она почти не постарела. Наоборот, несмотря на прошедшие годы, казалась даже моложе, чем при их последней встрече. Кожа и губы, когда-то сухие от солнца и ветра, теперь были гладкими и мягкими даже на вид, шрам на щеке стал почти неразличим – то ли его удалось сравнять, то ли она научилась его хорошо маскировать. Как и седину в волосах, длинных, хоть и собранных этим вечером в хвост, чтобы сымитировать короткую прическу. Руки и пальцы тоже были ухоженными и изнеженными, на них не осталось и следа вечных мозолей и ранок от корабельных канатов и оружейных рукоятей. Эту женщину не один год холили и лелеяли, вложив в нее немало времени, сил и денег. Наверное, не меньше, чем когда-то вложили в создание Олафа Кальдмеера. Писаной красавицей она от этого не стала, но для своих лет и бурной судьбы выглядела вполне недурно. Неужели еще какой-то мужчина узнал ее секрет и сделал то, что должны были сделать они с Фельсенбургом? Спас от смерти и потребности всю жизнь притворяться другим человеком, окружил заботой и достатком? Нужно было спросить, как она спаслась, кто она сейчас и прочие околичности, но ревность спросила другое: - Чей этот дом? - Моего мужа, - последовал спокойный, без всякого лукавства, ответ. – Точнее уже почти год как мой. Я вдова. «О, так это «угощение» только ради меня! За год можно было махнуть на себя рукой», - чуть не вырвалось у Вальдеса раздраженно-злобное, но, к счастью, он вовремя прикусил язык. Ревновать – смешно, ревновать к покойнику – смешно дважды, и трижды смешно это делать, когда у тебя на ревность нет никаких прав. - И как он объяснил своей родне то, что женился на мужчине, да еще на осужденном преступнике? – нарочито весело поинтересовался Ротгер, сделав вид, что больше заинтересован поданными на стол блюдами, чем возможным ответом. Судя по тому, как дернулся в полуулыбке уголок ее рта – раздражение в голосе ему скрыть не удалось. Олаф потянулась к одной из бутылок, потом вдруг передумала и, подхватив другую, налила им обоим из нее: - У фальшивой личности множество недостатков. Но есть одно бесспорное преимущество – при желании… или необходимости… ее можно легко сбросить. И создать вместо нее любую другую. Олаф Кальдмеер лишился всего, перестал быть нужен и поэтому исчез. Мир праху его. Бокалы столкнулись с тихим звоном. - Как он погиб? «Что эти мерзавцы с вами сделали?» - Страдая, как и положено мученику, - коротко ответила женщина, намекая, что на этот раз уже она не желает обсуждать подробности. - Почему его не спасли? - Как только кесарь слег, а Кальдмеера перевели в Печальных лебедей, тайна раскрылась. Адмирал цур зее стал битой картой, чью казнь теперь даже для провоцирования бунта нельзя было бы использовать. Фридрих пригрозил объявить меня самозванкой, к тому же покусившейся на общественные приличия, и приговорить к положенному для этого наказанию. Публичная порка, клеймо, пожизненное заключение. Стандартный приговор. - Поэтому семьи пошли на мировую – Кальдмеера осудили, чтобы «отмыть» Бермессера, но с казни «выкрали» и он благополучно для всех исчез. Потому что разоблаченный он представлял скорее опасность для своих покровителей, чем для Фридриха, - закончил за нее Вальдес. – И все же, я не понимаю… где все это время был Фельсенбург? Разве это было не его задачей: задержать арест, сопровождать вас повсюду, помочь сбежать уже в тот момент, когда кесаря разбил удар? - «Убить, наконец». - Да сделать хоть что-нибудь… ведь вроде для этого его к вам и приставили? - Граф Фельсенбург оставил меня почти сразу после того, как мы пересекли границу. Чтобы встретиться со своей семьей. И, видимо, в родовом замке или еще по пути туда нашел причину задержаться. А потом торопиться уже не было смысла. - И что же это была за причина? - Завтра он на ней женится. Пожалуйста, не бейте посуду и не шумите. Смысл сказанного дошел до Ротгера не сразу. А потом все вокруг будто заволокла багровая пелена…. «Ах он.!» Но не без удивления для себя самого, ее просьбу не поднимать шума он исполнил. Скрипнул зубами, налил себе из ближайшей бутылки и опрокинул весь бокал залпом, не чувствуя вкуса. Выдохнул, прошипел: - Нашел время, щенок. - В его возрасте это случается, - пожала плечами его собеседница. - Что ж, по крайней мере, это не оказалось обычной интрижкой. В общем-то во многом ради этой женщины он стал тем, кем стал. - И вы можете об этом так легко говорить?! И даже с ним общаетесь? Раз узнали о запрете… - Я и с вами общаюсь, господин вице-адмирал, - осадила она его. Тем самым тоном, когда говорят негромко и мягко, но решиться поспорить с таким сможет не каждый. – А наш с вами взаимный счет еще менее однозначен. К тому же Руперта отчасти извиняет то, что до болезни Готфрида благоприятный для меня исход дела считался делом решенным. Имейся тогда хотя бы тень сомнений – герцогиня Штарквинд лично притащила бы его в Эйнрехт за ухо. Но… мне просто не повезло. Процедив сквозь зубы ругательство и несколько раз сжав и разжав кулаки, Вальдес не стал спорить. Не хотелось тратить на мальчишку ни единой больше минуты, ни единого слова и ни единой мысли. - Гребаная политика. Но рад, что для вас в итоге все закончилось сравнительно неплохо. Не услышав ответа, он вскинул на нее подозрительный взгляд: - Только не говорите, что баронессой или графиней, не знаю уж какой титул там носил ваш муж, вас тоже сделали против вашей воли. Спихнув какому-то старику, чтобы приглядывал за потенциально опасной фигурой. Это была бы слишком печальная история. Я таких не люблю. - У вас поразительная способность даже при минимуме фактов делать правильные выводы, - неохотно признала Олаф, вскидывая подбородок. Наверное, если бы она сейчас стояла, то выпрямилась бы и скрестила руки за спиной. Нарочито открытая уязвимая поза, за которой, однако же, тоже можно прятаться. Хотя бы от своих чувств. – Я до сих пор впечатлен тем, как вы угадали обстоятельства появления Олафа Кальдмеера. Хоть это и было крайне неприятно. Вам может показаться странным, но переживать это было легче, чем об этом слушать. Быть может, вы презираете меня за мою покорность судьбе, но в свое оправдание могу сказать, что выбирать мне в свое время пришлось между Олафом Кальдмеером и монастырем. А после «исчезновения» - между браком с почтенным во всех смыслах человеком и безымянной могилой в ближайшем овраге. Старая Элиза, конечно, меня по-своему ценила как свое произведение, но никогда не отличалась сентиментальностью. И всегда выражалась предельно ясно и без эвфемизмов. Зато после обучения у нее злые языки всех флотских бермессеров казались мне детским лепетом… - Олаф бессознательно скользнула пальцами по иссеченной розгой или линейкой ладони. – Но оглядываясь сейчас назад, не могу сказать, что так уж сильно ненавижу ее и кесаря, за то, что продавили нужный им выбор. Вальдес словно наяву увидел монастырский двор, камень, решетки, узкие кельи, однообразные до зубовного скрежета дни. Тюрьма, темница, клетка для того, кто рожден для морских просторов. А потом женщину средних лет, похожую на Фельсенбурга, властную, жесткую, желчную, вечно всем недовольную. Как та присматривается и прислушивается к стайке молоденьких послушниц, девчонок не старше ее дочери. Как сначала ведет с одной из них долгие интересные для обеих разговоры. А потом делает предложение, от которого нет никакой возможности отказаться. Ведь она уже все спланировала и обсудила со своим братом. «Интересно она сама остригла ей волосы?» - Вас все-таки заставили… - пробормотал Вальдес, совершенно не радуясь очередному комплименту в адрес его внутреннего чутья. Ведь среди его догадок имелась и такая, по которой кесарь, да и не только он, пользовались попавшим под их протекцию необычным офицером не только «по прямому назначению». Целая жизнь как путь от насилия к насилию и так невесела, а при талантах этой женщины и вовсе выглядит вселенской несправедливостью. - Увы, как вы верно тогда сказали, я способен постоять за себя только в море. И даже тут возможны варианты. «Язык бы мне вырвать за такие предсказания». - Вас… вас совсем не привлекала роль Олафа Кальдмеера? Неужели вы верите, что протянули бы долго в четырёх стенах? - Не верю. Учитывая, что я еще ребенком поняла, что море – моя судьба. Не уверена, что была бы жива сейчас, не стань столицей Ротфогель. Но вы выбрали отличное слово - роль. Жизнь в монастыре была бы не лучшей, неизвестно к чему привела, да и в конечном счете тоже была мне навязана, но там я была бы хоть кем-то. А не тряслась бы каждый день от страха разоблачения или от того, что моим хозяевам наскучит эта игра и меня просто выбросят как надоевшую или сломанную куклу. Ведь у меня не было ничего своего. Звание, ордена, земли, титул, связи были у Кальдмеера, но ведь он был фикцией. Какой бы юной я тогда не была, я очень ясно понимала какая жизнь меня ждет. И разве я ошиблась? Мужчины, которые узнавали о моей тайне, считали почти что обязанностью совершить надо мной насилие, - Вальдес задохнулся, как если бы ему с размаха дали оплеуху. – И в конечном итоге от меня избавились. Но не могу не признать – это была славная жизнь. Даже несмотря на поражение в решающей битве, на призраков, которые до сих приходят в мои сны, и на мой бесславный конец. И списали меня на берег не в нищету. Это вы можете видеть и сами. Так что у печальной истории, наверное, получился не слишком печальный конец? Вместо ответа Ротгер лишь обхватил ее руки своими и прижался к ним лицом. Извиняться он не умел, к тому же отлично понимал, что жалость была бы сейчас неуместна. А рвавшееся с губ предложение увезти ее отсюда… да хоть куда-то! - было неуместно вдвойне. И запоздало. Поэтому он мог подарить ей лишь это прикосновение. Она не отняла рук, но последующие ее слова его удивили: - Все же у вас поразительная интуиция, Вальдес. За это вас так полюбили хексбергские ведьмы? Или это их дар вам? Из всех возможных способов меня утешить вы выбрали самый верный. Эти слова разрушили пафос момента, но одновременно неуловимо сблизили их. Словно рухнула какая-то ранее непроницаемая стена. Теперь Ротгер мог смотреть на нее как как на простую, смертную женщину, а не как на возвышенную жертву и мученицу. Женщину, которая настолько одинока, что готова пригласить к себе даже врага и обидчика. Женщину, которую можно заключить в объятья, ласкать и любить. - Я не слишком понимаю…, - ответил он, прекрасно сознавая, что она имеет в виду. - Вы заставляете меня произнести это вслух, это жестоко, - она опустила взгляд, в свою очередь изображая острый интерес к накрытому столу. «Зато потом ни один из нас не назовет меня насильником». - О Создатель, только не говорите, что не знаете, зачем женщина может пригласить мужчину в свою спальню на ночь глядя! – наконец, выпалила она. На ее щеках вспыхнул румянец, словно она вновь стала той самой девушкой, только вчера взятой из монастыря, а теперь вынужденной слушать соленую матросскую ругань. Ее грудь под тканью мундира часто вздымалась, и слюна у Вальдеса во рту собралась совсем не от запаха блюд. - Например, для обсуждения политики, - с насмешкой протянул он, наслаждаясь ее капитуляцией. – Многие женщины знают, как болтливы мужчины, когда… Ладно, ладно, я шучу, - поторопился добавить он, видя, как румянец на ее лице сменяется молочной бледностью. Свирепый в бою, Ротгер редко был склонен к жестокости к уже поверженному врагу. Олаф и без его шуточек лишилась слишком многого, чтобы требовать от нее поступиться последними остатками гордости. – Честно сказать, я смущен и испуган не меньше вашего. Потому и несу всякий вздор. Простите меня за него. И затараторил в своей привычной манере: - Ну, раз у нас свидание, думаю, что разговоры о высоком стоит отложить на утро. Утро лучше подходит для головной боли. Давайте, наконец, воздадим должное этим прекрасным блюдам! И не менее прекрасному вину. Еще по одной? – Он совсем уже хозяйским жестом подхватил со стола бутыль. - За упокой бедняги Олафа мы выпили. Хочется теперь выпить за долгую жизнь его преемницы. Кстати, а как… - Одетта. «Ну, наконец-то!» - О-де-тта… - Ротгер прокатил это имя по языку, будто пробуя на вкус. - А дальше? - Вам так интересно имя моего отца или мужа? - вскинула она насмешливо бровь, и ему оставалось лишь отсалютовать в ответ бокалом, признавая здесь свое поражение. После этого они и впрямь на какое-то время уделили все свое внимание ужину, обмениваясь лишь остротами, шутками и разного рода занятными историями из флотской жизни. Словно вновь вернулись те озаренные теплым светом камина вчера в Хексберге и Старой Придде. Словно стало возможно обратить вспять все течение жизни, и между ними больше не было ни прожитых лет, ни нанесенного ей оскорбления. Вальдес смотрел на эту женщину в поношенном старом мундире и как тогда постепенно пьянел от ее ума, от ее голоса, от ее внешности, в которой причудливо переплелись мужское и женское, красивое и неприглядное. И все-таки, когда после очередной шутки он досмеялся до боли в животе, так что пришлось расстегнуть мундир, чтобы отдышаться, его неожиданно вновь ужалило сомнение: - И все же, почему из всех возможных мужчин вы пригласили меня? Вы еще очень хороши собой. У вас вполне может быть муж или постоянный любовник. - Меня более чем устраивает мое нынешнее положение. Без мужа и без любовника. Впервые в жизни, наверное, я так свободна. Почему вы? Я уже сказала - потому что перед вами не нужно притворяться. Вы знаете обо мне все. Даже то, что со мной сделали в заключении перед казнью. И вас это не отпугнуло. Вы – единственный, с кем я могу быть и Одеттой, и Олафом. А значит – до конца и полностью собой. Поэтому хоть вы и не первый мой мужчина, но вы первый мужчина, которого я выбрала себе сама. Сдерживаться после этих слов было бы сущим неуважением и глупостью, и сам не помня, как оказался по ту сторону стола, Вальдес стиснул ее в руках. «Моя. Хочу. Настоящая. Сама». Судя по смешку Одетты, кажется, что-то из этого он произнес вслух. И пусть.

***

- Может лучше в постель? – выдохнула Одетта, когда Ротгер, утолив первый порыв, смог хоть отчасти ослабить хватку. Облизнула раскрасневшиеся от поцелуев губы и, не получив ответа, уточнила. – Я всегда был крупнее и тяжелее других женщин. Боюсь, этот стул не слишком подходит для подобных… утех. И коленей у тебя тоже надолго не хватит. Голос ее для Вальдеса прозвучал глухо, будто из-под воды – настолько он был счастлив. - Как только… комната перестанет вертеться… хотя бы чуть-чуть… - сделав глубокий вдох, он уронил голову ей на грудь и замер, просто наслаждаясь ее близостью. В щеку впилось жёсткое сукно расстегнутого мундира, но Ротгеру было плевать. – Я будто пьяный… я таким не был… давно… очень. Спорить она не стала, и успокаивающе, скорее, как друга, погладила по спине. Кажется, до этого момента никто из них до конца не понимал, как сильно она для него желанна. Раз уж его настолько развезло всего лишь от поцелуев, объятий и этой неловкой возни на стуле, по итогам которой они оба еще остались одеты, только на бывшем Олафе был расстегнут мундир. Впрочем, расстегивая его Ротгер не спустил себе в штаны, как мальчишка, только чудом – под жесткой темной тканью не оказалось ни нижнего камзола, ни рубашки. Только теплая нагая плоть, с кожей столь нежной, что та покрылась красноватыми пятнами в тех местах, где ее касались швы. - Почему женщины столь соблазнительны в мужском? – вырвалось у Ротгера при виде ее кажущейся бесконечной шеи и небольшой груди со светлыми розовыми сосками, обрамленными темным сукном. Одетта рассмеялась, и описанное чудесное видение почти напротив глаз Вальдеса волнительно заколебалось. - В прошлый раз кому-то этого казалось мало. Меня грозились одеть в прозрачные одежды из газа и обвешать украшениями как изломное дерево. - Я нес такое?! – притворно удивился Вальдес. – Но ножные браслеты я обязательно пришлю. Твои ноги просто песня. Я и представить не мог таких длинных. А в ботфортах – это просто безумие. Улыбка на ее губах стала выглядеть несколько натянутой, но возражать она не стала. Почувствовав, что невольно чем-то ее зацепил, Ротгер еще сильнее притиснул ее к себе и зашептал покаянное: - Прости, прости, прости, прости… - повторял он, сам не понимая до конца, за что извиняется. - Поцелуй меня, - только и ответила Одетта. Найдя ее губы, он и провалился в сладкое марево, из которого его вывели только ее слова про постель. От теплой кожи и волос пахло духами, от мундира – старой тканью и лавандой, которой пересыпают вещи от моли. Оторваться от Одетты сейчас даже для того, чтобы устроиться с куда большим удобством казалось немыслимым, и все же Вальдес понимал, что она права. Это с кэцхен всегда было легко, их мнимые тела всегда были совершенны и никогда не причиняли неудобств. Ну, конечно, кроме безмерной усталости утром на грани риска оставить в руках призрачных прелестниц свою жизнь, и ощущения фальши, стоило хоть на миг задуматься о происходящем. Но хоть близость с реальным человеком часто полна была неловкими и откровенно смешными моментами, все же… сейчас Вальдес был готов простить за нее и большее, чем затекшие ноги и уставшую спину. Не удержавшись, он вновь запустил ладонь под сукно, чувствуя под пальцами изгиб позвоночника и тончайшие волоски на пояснице. Попытался скользнуть по этой впадинке к той, что пока еще была скрыта кюлотами, но здесь ткань не поддалась, лишь натянулась на пуговицах и врезалась в тело, заставив Одетту недовольно зашипеть. Штаны на ней он до сих пор так и не расстегнул, только снял пояс с пистолетом - заряженным, Вальдес не сомневался. И который теперь мирно лежал на столе вместе с его собственной перевязью и всем, что с ней шло. Ноги между тем все сильнее напоминали о себе, а собственные штаны врезались в куда более чувствительную часть его тела. Но это Ротгера не столько раздражало, сколько забавляло своей необычностью. Его любезные подружки могли избавиться от всей одежды одним движением. Или таким же одним движением оказаться в постели. Тут же придется потрудиться самому. Решив лишний раз поразить воображение Оды, Ротгер попытался встать вместе с ней на руках. И это у него вполне получилось, несмотря на испуганно-удивленный вздох его дамы, которая и впрямь не отличалась миниатюрным сложением. И это ее удивление, и то, как она непроизвольно вцепилась в его плечи, почему-то вызвали у него такой восторг, что Вальдес даже… испугался. Он скользнул взглядом по незнакомому, полному теней и тайн чужому дому, по столу с остатками ужина, по снятому оружию, матово мерцающему в неярком свете… И всё это вдруг показалось ему призрачным, нереальным. Фальшивым как насылаемые кэцхен виденья, но куда более враждебным и опасным. На него, отчаянного и не боявшегося ни живых, ни мертвых, накатили такие ужас и тоска, что, наверное, не держи он сейчас на своих руках Кальдмеера – сбежал бы отсюда без оглядки. - Ротгер? – не дождавшись ответа, она позвала его еще раз и попыталась вывернуться из его рук. У него хватило выдержки усадить ее на край стола, потом ноги у него подломились, и он тяжело упал обратно на стул. - Что случилось? Ротгер попытался отшутиться, но сейчас это не провело бы и ребенка. А от сжигавшего его только что желания не осталось и следа. - На тебе лица нет, - негромко произнесла Одетта. – И даже волосы на затылке встали дыбом. - Всё… это всё слишком хорошо! – вырвалось у него, наконец. – Как будто мой сбывшийся сон. Вы живы, вы простили меня, вы прекрасны и ведете себя ровно так, как мне того хотелось бы! До мелочей! На ее лице отразилось недоверие: - Баловень судьбы и любимец хексбергских ведьм, проводя ночь у немолодой вдовы, боится, что ему перепало больше, чем он сможет проглотить? - Может мне и везло несколько больше, чем многим, но правило, что у всего есть цена, мне прекрасно известно! Уходя в море или в бой, я знаю, что могу не вернуться. И это справедливо. Когда-то за ночь с вами я отдал свою честь, но эту цену я хотя бы знал заранее. Те пара часов, что я здесь провел – это уже сбывшаяся наяву мечта, а о том, что произойдёт до утра… Просто хочу знать, чего мне это будет стоить. Вальдес ожидал от нее всего – от гнева до насмешки, но выражение на лице Оды спокойное и сосредоточенное. Наверное, таким оно было у нее в те минуты, когда она обдумывала сложившуюся в бою ситуацию. - Похоже, что вас и впрямь оберегают нешуточные силы, Вальдес. Мне стоило быть с вами более откровенной, - она запахнула на себе мундир, давая понять, что разговор будет серьезным. - Например, предупредить вас, что охрана подчиняется не мне – мне она лишь готова помочь с некоторыми поручениями, а Руперту. И они всегда могут… перестараться. Поэтому я и приняла вас столь скромно и со всеми этими предосторожностями. С этим маскарадом и письмом без единой строчки. И именно сегодня, точно зная, что время у кесаря расписано по минутам. - Я думал, дело во мне, - ответил Ротгер, лихорадочно обдумывая новые сведенья, более чем объясняющие мимолетно возникавшие у него вопросы, которые было некогда или не к слову задавать. - И в вас, конечно же. И нет, не давайте волю воображению – я не пленница и меня не нужно спасать. - Тогда зачем кесарь проявляет к вам такое внимание? - По старой дружбе, - без всякой улыбки ответила Одетта. - Я один из его неофициальных советников, поэтому в этом доме хранятся некоторые интересные документы и поэтому мне известно несколько больше, чем обычной скромной вдове. И мое чрезмерно близкое общение с подданными другого государства не приведет его в восторг. «К тому же могу только вообразить его «восторг», если из всех возможных чужестранных подданых он обнаружит в твоей постели именно меня». - Наши страны заключили перемирие. - Какое уже по счету? И кому как ни вам знать, что бывших врагов не бывает. Сегодня подписан мир, завтра начнется война, и каждый из нас знает, что будет делать. Вы сами могли об этом забыть, но ваша удача, ваша интуиция или как еще назвать этот дар – об этом напомнили. А цена… Цена за любовь с врагом всегда одна – честь, свобода, жизнь. Честь друг другу мы уже отдали, остается рискнуть жизнью или свободой. Но… - она отвела взгляд в сторону, - я не уверена, что ночь со мной стоит такой цены. Поэтому я с пониманием отнесусь к тому, если вы предпочтете сейчас уйти. Будь на месте Оды другая женщина, Вальдес счел бы последние ее слова кокетством. И угрозой вечной обиды, если он вдруг решится воспользоваться этим предложением. Но, зная Кальдмеера, мог быть твёрдо уверен в том, что действительно может сейчас уйти, ничем не навредив себе в ее глазах. И, наверное, уйти стоило. Потому что кто знает – не побежал ли приведший его сюда офицер кое-куда с докладом? Уж больно малец не по летам ловок. И уже, по сути, служит двум господам. Вальдес вспомнил как крутил когда-то в руке ключ, который стянул у Джильди. Также колеблясь – стоит ли оно того? Как в голове у него тогда крутилось, наверное, всё, что было с ним… с ней связано. От первого упоминания имени Олафа Кальдмеера где-то на совещании или в трактирной байке и той пары приграничных стычек, где им довелось столкнуться лично, до боя при Хексберге, ее плена и открывшейся тайны. Он поднял голову – Одетта по-прежнему сидела на краю стола, и во всем ее облике не было ни капли игривости или напряжения. Она действительно была готова принять любое его решение. Даже если эта ночь и впрямь стоила бы им обоим жизни. И как никогда была похожа на того бледного усталого человека, которого он когда-то впервые увидел вблизи на постели своего дядюшки и так удачно «не узнал». Уйти от нее сейчас? Из страха? Да никогда. - Насчет свободы не скажу, а вот жизнью за ночь мне рисковать приходилось не раз. - Кэцхен? - Они всегда могут увлечься, и тогда… Но по крайней мере уйдешь в Закат счастливым… «Ладно, хватит уже этой болтовни». Я остаюсь, - твердо сказал он. - Хорошо, - так же спокойно и твердо ответила Ода. – А чтобы еще вернее избавить вас от ощущения чрезмерной слащавости происходящего… взгляните на мою левую голень. Ближе к лодыжке. Если увиденное вам не понравится слишком сильно, то вы по-прежнему вольны воспользоваться моим предложением уйти. Она вытянула вперед указанную ногу и Вальдес увидел над башмаком обтянутый белым шелком чулка некрасивый бугор – след от неправильно сросшейся после перелома кости. - Один из «подарков», которые у меня остались на память после Печальных лебедей. Самый заметный. Там меня лечить особо не стремились, жива и довольно, а после моего «побега» даже лучшие врачи могли только развести руками. Сказав, что перелом нанесен столь филигранно, что мне еще повезло, что я не лишилась ноги. И поэтому ни один из них не рискнет попытаться сломать ее заново, чтобы не повредить-таки сосуды. - Но ходить вы можете? - В обуви с разными каблуками или с тростью. К счастью, дамы моего возраста и положения могут никуда не спешить. А за юбками и… этого не видно. Безразличный тон Вальдеса не обманул. - Ранение неприятное, не спорю. Но вы оправились и от более опасного. Голова все-таки ценнее ног. И я видел сам, и слышал про офицеров и солдат, успешно служащих с куда более серьезными увечьями. – Он аккуратно стянул с нее башмаки, расстегнул пуговки на кюлотах под коленями. Огладил стопу искалеченной ноги и прижался щекой к лодыжке. – А браслеты для них я все равно пришлю. После чего не поцеловал, а самыми наглым образом прикусил бугор прямо через ткань чулка и дернул Одетту за колени ближе к себе, заставив ту от неожиданности коротко и смешно взвизгнуть и упасть спиной на стол, к счастью, ничего при этом не задев и не опрокинув. - Ротгер! – она возмущенно попыталась его пнуть, но он увернулся. А вскоре и вовсе навис над ней, вжимая в скатерть между блюд и пистолетов. Кажется, лицо у него было достаточно злым, чтобы она затихла, настороженно в него вглядываясь. И ожидая объяснений. И если бы они ей не понравились, то стоило ему только чуть ослабить бдительность – то она из этих бутылок или ружейная рукоять вполне могла раскроить ему череп. - Из всех возможных попыток заставить меня уйти это - самая жалкая. Если ты хочешь, чтобы я ушел – только скажи. Но без этих глупых уловок. Выдержав его взгляд, она откинулась на стол и прикрыла глаза: - У всех свои страхи… - Мне плевать как ты выглядишь. Мужчина ты или женщина. Друг или враг. Ты действительно думала, что очередной шрам меня от тебя оттолкнёт?! А-у! – вырвалось у него, когда она вдруг прихватила его зубами за кончик носа. Не до крови, конечно, ни один из них не хотел серьезно ранить другого, но все-таки чувствительно. - Это было бы слишком похоже на любовь. А любовь не для ветра. В бутылку его не поймаешь, - иронично ответила Одетта, пока Вальдес смаргивал выступившие на глазах слезы. – Ты сам твердил это бедняге Луиджи по три раза на дню. - Верно, - чуть гнусаво согласился Ротгер. – Но кое на что и я способен.

***

«Например смутить ее до полусмерти…» Вальдес догадывался, что для нее – или скрывавшую свой пол, или вынужденную удовлетворять тех, кто, скорее всего, не слишком с ней церемонился – такое было в новинку, но и близко не представлял насколько. Словно она даже не знала, что такое вообще возможно. Что женщину можно целовать везде – даже между ног. И если поцелуи в грудь или в живот она восприняла спокойно, то стоило ему спуститься ниже – он словно оказался верхом на необъезженной кобылице. Ротгер и под угрозой смертной казни не смог вспомнить бы потом, какими словами и ласками убедил ее раскрыться. Иногда она замирала и сжималась больше, чем в их первую ночь. Но плоть брала свое, он видел это по легкой дрожи ее живота и бедер, по чуть слышным стонам, которые она пыталась заглушить, прикусывая пальцы. Со стороны это может выглядело утончённым издевательством, но Ротгер понимал, что не смог бы заставить ей терпеть то, что ей действительно бы не нравилось. В прошлый раз она была в плену и боялась за неблагодарного мальчишку. Сейчас же… - Еще… - словно в подтверждение донесся тихий сдавленный голос, стоило Ротгеру ненадолго оторваться от дела. – Ну же… От этого голоса и того, как она стиснула в кулаке пряди его волос, в его голове сгорели последние внятные мысли и сомнения. В частности, в том, насколько уместно женщину, явно ожидавшую ночь скорее романтическую и нежную, среди шелковых простынёй и кружев, укладывать на стол, словно она была тут главным блюдом и пробовать это блюдо, скажем так, со всех сторон. Сам глухо застонав, он в который уже раз стиснул себя через штаны, удерживая от оргазма. Подул на гладкий, на этот раз совершенно лишенный волосков холмик, отчего-то ему и умиляясь, и мелко вздрагивая от понимания, что это было сделано для него. Она его ждала, она готовилась. За это он готов был стерпеть и горьковатый привкус морисского масла на ее складках. Оно оказалось излишним – он заставил ее истекать ее собственным соком. Мерзлая земля все-таки оттаяла. Ради этого определенно стоило рискнуть жизнью.

***

- Наверное, это не совсем то, чего бы тебе хотелось… Но… я старался, - Ротгер потёрся щекой о мягкую кожу ее бедра. И наконец, с чувством имеющего на это право расстегнул на себя штаны. Уже предвкушая как втолкнется до основания в эти раскрытые и подготовленные под него ножны. Ода подняла голову с окончательно взъерошенными и растрепавшимися волосами, и устремила на него все еще затуманенный взгляд. Но смысл его слов она поняла верно: - Ничего, - разморенно пробормотала она, - я уже давно не трепетная дева. И могу это доказать. Она прикусила краешек губы зубами и, словно в пику ее словам, ее и без того раскрасневшееся лицо залилось еще большим румянцем. Ротгер подумал - оттого что ощутила, как ее складок коснулся его давно уже изнывающий член. Резкого толчка стопами в плечи, заставившего его на шаг отступить, он не ждал. Но прежде, чем успел возмутиться такому «обману», она уже перекатилась на живот, прогнулась в пояснице и, вдохнув глубоко для храбрости, развела ладонями ягодицы. Намек был более чем ясен, но как только первый восторг от подобного предложения и любования небольшим темно-розовым входом поутих, Вальдеса охватило сомнение. Со стороны «кормы» Кальдмеера атаковали явно нечасто, и спешка тут была бы неуместна, а Ротгер был сейчас не в том состоянии, чтобы и дальше проявлять терпение и деликатность. - Если тебя смущает… нечистота, - по-своему трактовала его сдержанность Ода, - то зря. Мне как знатной даме положено чиститься. Цвет лица, все эти глупости. - Что? Нет, я… - Ротгер аккуратно надавил на колечко фалангой большого пальца, и оно неожиданно легко поддалось. – Боялся тебе навредить. А ты оказывается дрянная девчонка. - Я тебя ждала, - только и выдохнула она в скатерть. – К тому же сейчас тебя надолго не хватит. Отделаюсь дешево. Давай же. А то тебя скоро разорвет. И впрямь – заправил он ей совсем неглубоко. Но и это хватило для того, чтобы весь мир укатился к Леворукому, осталось лишь наслаждение. На этот раз – настоящее и полное. Она была его, может всего минут на пять. Но его – вся и целиком. Он тискал ее бедра и ягодицы, оставляя на них красноватые следы, обхватывал за все еще тонкую талию для лучшего упора. Смотрел как сходятся крылышки лопаток на напрягшейся спине, как покачивается окутанная светлым облаком волос голова… Потом все в его разуме померкло совсем. Открыв глаза, Ротгер увидел, как его семя брызжет ей на поясницу и ложбинку меж ягодиц, вязко стекая вниз… И пожалел лишь о том, что не может кончить еще раз. Ноги не держали. К счастью, стул оказался неподалеку и Вальдес, тяжело на него опустившись, благодарно уткнулся влажным от пота лбом ей в бедро. Кажется, он уже сегодня думал о том, что за это было бы не жаль отдать и жизнь?

***

- У нас осталось вино? – пробормотал Ротгер, покрывая ленивыми поцелуями ее ягодицу. - На столе нет, - столь же разморенным голосом отозвалась Ода, по-прежнему лежавшая на столе ничком и уткнувшаяся лицом в сложенные руки. - Есть бутылка на столике у окна. И еще графин с водой. Захвати, будь добр. - Ты вина не будешь? - Нет. Я и так позволила себе лишнего. Для того, кому завтра с утра и до самой ночи нужно быть на всех этих церемониях. Вино и впрямь нашлось, как и вода. Выбив пробку, Вальдес бесцеремонно отпил прямо из горла. Вкус показался немного странным, но он списал это на то, чем ему пришлось недавно заниматься. Налив воды в бокал, он подал его Оде: - Полежи так еще немного. Я приведу нас в порядок. Она ежилась от прикосновений смоченной в воде салфетки, но увернуться не пыталась: - Уже? Кого-то догнал возраст? - Из нас двоих не я здесь жаловался на то, что день на ногах после веселой ночки будет ему не в радость, - проворчал он, раздражённый на то, что и впрямь ощутил странную усталость и сонливость. Видимо, истерзанное всеми приключениями этого вечера тело решило ему отомстить сразу, как только для этого представилась малейшая возможность. Хоть даже мысль о сне казалась кощунством, когда перед ним лежала его воплощенная мечта. Дриксенский адмирал цур зее, Ледяной Олаф, на котором из всего обмундирования остались лишь пара чулок и то один, подвязка от которого предусмотрительно оказалась в кармане Вальдеса, сполз на щиколотку. - Ты хотя бы выспишься за нас обоих. Будет даже лучше, если мы выйдем отсюда в разное время. Подхватив Оду за талию и поставив на ноги, Ротгер прижал ее спиной к себе. Зарылся лицом в волосы, вдыхая ее запах, поцеловал в испещренное сеткой старых шрамов плечо. - Не высплюсь. Ты меня разбудишь на рассвете. Обещай. - Зачем тебе это? Вальдес мотнул головой, отгоняя все сильнее одолевавшую его дремоту: - Говорят, что в Рассвете и на рассвете теряют силы все наваждения и фантомы. Хочу, наконец, увидеть тебя настоящую. Свечи — это прекрасно… но их всегда мало. Он ожидал увидеть на ее лице обиду, но на нем была скорее легкая задумчивость и печаль. Ода кончиками пальцем пробежалась вороту его распахнутой и взмокшей рубашки и по его лицу, словно пыталась получше его запомнить. Убрала привычно упавшую ему на лоб прядь. - Отнеси меня уже, наконец, в постель. Падая рядом с ней в этот кошмар из перин и шелковых простыней, Ротгер предвкушал пробуждение и его же боялся. Сам не зная чего – того, что увидит ее утром как обычную заурядную женщину, окончательно познанную, лишившуюся в его глазах всех своих тайн, и наконец свободный от нее вольно умчится в море. Или того, что ей удалось-таки поймать ветер в бутылку.