Курдский вопрос

Утро. Несмотря на наступившую осень, над горизонтом поднималось яркое, обжигающее солнце. Небо было чистым, без единого облачка. Мужчины выходили из домов, выгоняя скот на живописные пастбища в горах Тавра. Жёны готовили еду в дорогу, а помогали им дочери и сыновья. Старики уже собрались вместе, делясь воспоминаниями о своей молодости. В этой небольшой курдской общине царили мир и покой. Ничто не предвещало беды. Ближе к полудню, когда почти все мужчины с мальчишками ушли в горы, с дороги на Газиантеп послышался гул. Люди, выйдя на улицы, заметили несколько грузовиков, медленно поднимающихся по склону в сторону деревни. Как по невидимому сигналу, улицы мгновенно опустели — все поспешно заперлись в домах. Такое уже случалось: раз в месяц сюда приезжал грузовик для сбора налогов: шерстью, мясом. Но он был здесь совсем недавно. Неужели опять? И почему их несколько? Напряжение росло. Глава общины — старейшина по имени Рунак, решительно вышел навстречу. Машины остановились в нескольких десятках метров от деревни. Из кузовов начали выбираться солдаты с винтовками наперевес. Они выстроились в шеренгу. За ними из кабины первой машины вышел офицер — Рунак таких видел лишь в Газиантепе. Офицер что-то крикнул, и солдаты рассыпались, охватывая деревню с трёх сторон. Старик замер. По его спине пробежал холод. Инстинкт, едва не спасший ему жизнь в юности при встрече с разъярённым каракалом, снова подал тревожный сигнал: опасность. Медленно, не отрывая глаз от солдат, Рунак начал пятиться. Между ним и турками оставалось всего несколько метров, когда офицер повернулся к своим и коротко бросил: — Начинаем зачистку. В этот момент сердце старика сжалось. Всё стало ясно. Он рванулся прочь — первый шаг, второй, третий... и выстрел. Воздух прорезал резкий хлопок, горло обожгло нестерпимой болью. Рунак схватился за шею, упал на колени, закашлялся кровью и затих. За первым выстрелом последовали другие. Община замерла в ужасе. Паника охватила дома. Люди выпрыгивали из окон, пытались бежать, но солдаты уже плотно блокировали все выходы. Один из стариков, ветеран Русско-турецкой войны 1877 года достал древнюю винтовку и открыл огонь. Он успел убить одного и ранить двоих, прежде чем вражеская пуля пробила ему лоб. Его смерть положила конец последнему сопротивлению. Началась резня. Солдаты не щадили никого — ни женщин, ни стариков, ни младенцев. Они вламывались в дома, насиловали, убивали. Это был не армейский отряд, а сборище насильников, убийц и психопатов, собранных для выполнения самой грязной работы. В Турции таких формирований было немного, но их использовали, когда обычные солдаты отказывались. К вечеру от общины осталась лишь пара живых женщин — их продолжали насиловать. Офицер стоял в стороне, молча наблюдая. Он ненавидел то, чем занимался. В памяти всплыл день, когда его назначили командиром этого отряда. Но приказы не обсуждаются. Выживших быть не должно. — Заканчиваем. Загружайтесь, — бросил он солдатам. Оставшихся женщин убили. Дома подожгли. Грузовики развернулись и уехали, оставив за собой лишь пепелище, заваленное телами. Ночью в деревню вернулись мужчины и мальчики. Увиденное лишило их речи. Огонь внутри домов давно погас, но в их душах разгоралось пламя, куда более страшное. Над единственным уцелевшим домом, жилищем Рунака, развевался турецкий флаг. Пощёчина. Издевательство. Но и знак. Горе сменилось яростью. Они знали, кто это сделал. Знали, где найти отряды сопротивления. И теперь не было ни страха, ни сомнений. Вчера они были пастухами. Сегодня — воинами. Сражаться за свободу. За мёртвых. За правду. Сражаться насмерть. Ведь им больше нечего терять.