вежливость.

      просто все хорошее однажды кончается.       мы даже не ссоримся — по крайней мере, не в тот день.       просто однажды я просыпаюсь без желания целоваться, без готовности сбить к черту свой режим сна ради наших переписок.

***

      — ты ведь скажешь, если я тебе надоем, верно?       и в тот момент я думал: «господи, Фрэнки, как ты можешь надоесть?». и «я готов провести с тобой каждую секунду». и «я готов купить тебе ту пластинку, даже если она будет стоить миллион баксов».       — я никого так не любил, как тебя.       — даже маму?       — боже, идиот, это не считается! — я кидаю в него скомканным носком, и он смеётся. сидит на стуле возле моей кровати с гитарой в руках и смеется.       и на секунду мне становится страшно, потому что он прав — сейчас я люблю его больше. больше самых старых своих друзей, больше родителей и больше пиздюка-брата, и от этого осознания я замираю, будто над пропастью. боже, Фрэнки, ты даже не представляешь, какой властью обладает твоя улыбка.       и мне хочется встать на колени и целовать его руки с обгрызанными ногтями. хочется писать ему песни, хочется решать его контрольные по французскому, чтобы заслужить благодарное «ты лучший, Джи».       а потом…       сначала я говорю себе: «сегодня дурацкий день, потому что мистер Дэвидсон — мудак и занижает мои оценки». именно поэтому я смахиваю уведомление о новом сообщении и втыкаю в уши наушники — отвечу, когда перестану злиться.       потом от Фрэнки прилетает ещё пять сообщений, и приходится отвечать; я печатаю «ахаха» без тени улыбки и напоминаю себе: «Дэвидсон — мудак. а мемы эти смешные».

***

      — обещай, что никогда не будешь мне врать, Джи.       — обещаю, — блять, да я готов был ему обещать звезду с неба. и я в это верил. а он улыбался, заправлял мне волосы за ухо и говорил:       — пф, ты слишком легко соглашаешься.       и я думал о том, что все люди, которым Фрэнки мог надоесть и которые ему лгали, просто уебки и не заслуживают его. думал, как он прекрасен — с его чистой душой, с его беззаветной влюбленностью в жизнь и в свою юность, с этими ореховыми глазами.       думал, что я, конечно, самый лучший — со своими бутербродами для бродячих собак, своими хорошими оценками и, по свидетельствам маминых подруг, «добрыми глазами». что я никогда не предам и не брошу. что мне не надоест.       а потом:       — ты отдаляешься.       все мы отдаляемся, Фрэнки — это следствие расширяющейся вселенной.       и тогда я стал думать, что я могу читать Фрэнка, как книгу (он был бы рассказами Сэлинджера); что я могу его обмануть, потому что я такой охуенный со своими навыками из театрального кружка.       ехал в автобусе, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на пыльные улицы Бельвиля и убеждал себя, что обнимать при встрече, даже если от его признаний больше не вспыхивают щеки — это не ложь. это вежливость.       дни тянулись, отговорки громоздились одна на другую — «сейчас я не мечтаю поцеловать его, потому что не выспался», «фильм, который он посоветовал, вовсе не скучный, я просто устал».       а потом и отговорки выдумывать стало как-то лень. если сам себе больше не веришь, какая разница, что говорить другим?              хотел бы я просто не думать о будущем.       а так — грызу карандаш, грифель холодит язык; французский не идёт в голову. Фрэнки бренчит на гитаре новую песню:       — у меня что-то не выходит… есть идеи по тексту?       и я думаю: «блять, задолбал».       и говорю:       — извини, что-то нет идей так сходу.       это не ложь. это вежливость.