Ангел

Закатное солнце скоро перестанет слепить глаза и скроется за крышами многоэтажек. Пора бы достать модные очки, ведь весна давно разгуливает по улицам города и яркими лучами проникает под кожу, растапливая последние кучки снега и маленькие сосульки в душе. Будущие выходные, хорошая погода, красивая одежда и приятный осадок после общения с одногруппниками в кофейне — всë наваливается на Хëнджина и его без того забитую галерею в телефоне разом. Умиротворение, спокойствие и тягучая радость тихо плескаются внутри и обволакивают теплотой целиком. Домашние задания, курсовые работы, отчëты и мелкие бытовые заботы, крутящиеся в голове ответственных людей на протяжении всей их жизни, не стоят ни единого гроша по сравнению со всем тем, что предлагает нам жизнь. Сколько всего вокруг происходит без человека, который просиживает дни за бесполезными эссе и сочинениями и света белого не видит, это же просто кошмар! Знания, конечно, нужны и важны, но всë обхватить двумя короткими руками не получится: время безвозвратно уходит, а воспоминания остаются. Разве хочется кому-то в старости листать альбом с фотографиями математических формул, кодексов, словарей, графиков и таблиц? Не лучше ли оставить место для снимков с прогулок, вечеринок, пикников, концертов, ленивых посиделок перед телевизором, совместной готовки и встречи рассвета? Не так уж и плоха жизнь рядом с правильными людьми. Неправильные тоже попадаются на этом тернистом пути, а они прибавляют полезного опыта и болючих шишек на лбу, но что поделать? Чисто белой полосы никогда не будет. Хëнджин, который выбирается из дома не очень часто, думает примерно в таком ключе после каждой гулянки, а потом снова закупоривается в комнате, как в жестяной банке, и восстанавливает энергию до следующего раза. Спит, играет, читает и слушает подкасты, запасаясь необходимыми силами и заправляя бак для слов самым лучшим топливом. Не всем же экстравертами быть, в конце концов, тишина по расписанию обязательна. Просматривая фотографии в галерее, Хëнджин по наитию идёт к остановке и думает, что нужно отобрать самые лучшие и обязательно распечатать их, потому что цифровой вариант — пыль, которую можно стереть в любую секунду. Когда-нибудь надо заняться составлением биографического фотоальбома с самой красивой обложкой в мире. Хëнджин наслаждается звуком новых наушников, щурит глаза от последней попытки солнца остаться на небе и опускает голову, считая шаги до точки назначения и никого не замечая. Его внутренний перфекционист ликует, потому что новая песня начинается тогда, когда он только ступает на остановку. Мелодия, заслушанная до посинения с самыми разными людьми и в самые разные времена, с первой секунды невольно заставляет прокрутить все плохие и хорошие картинки. Какие-то всплывают быстро, потому что ещё совсем свежие и цветные, а какие-то атакуют медленно и основательно, хлестая по шрамам пожелтевшими краями. Колесо воображаемой компьютерной мышки работает на всю, и Хëнджин взор от земли отрывает только тогда, когда рядом с его белыми кроссовками устраиваются чëрные и грубые. Уж больно знакомые, потому что он сам их выбирал. В подарок. Хëнджин сбрасывает наушники на шею и моргает часто-часто. Чтобы развидеть, сдержать солëную воду или всё вместе — непонятно. Кажется, что город, освободившийся от час-пика, сейчас настигнет ураган, который снесëт все заборы, столбы и деревья с корнем. Уже видны набегающие тучи, поднимающийся ветер забирается под одежду, а каменный град бьёт по лицу. — Привет. Заживляющий пластырь, наклеенный на еле бьющееся сердце, намокает от слëз, не выпущенных стекать по щекам, и начинает отходить. В груди что-то бешено мечется, трещины тянутся лианами по всему исцарапанному органу, обрамляя зелёной аркой проход, из глубины которого слышатся сиплые хрипы затоптанного и прокрученного через мясорубку зверька с таким же пустым взглядом, как у Хëнджина. Минхо не испаряется, не исчезает, как мираж, а продолжает стоять рядом. Кажется, временная петля развязалась, ведь не может же этого быть именно сейчас, будто и не прошло столько времени! Все замки, казавшиеся стальными и вечными, рушатся с отвратительным воплем единственного принца, в мгновение придавленного камнями и изуродованного осколками стекла от окон в пол. — Привет, — после затянувшегося молчания отвечает Хëнджин, пытаясь натянуть улыбку. Наверное, получается плохо, потому что уголки губ Минхо опускаются, а сам он колеблется. Окончательно понимает, что Хёнджин не от счастья неестественно пальцы заламывает, что не радость от встречи внутри у него клокочет. У Минхо на душе паршиво, потому что именно он поднял со дна весь ил и песок и сделал воду мутной. Но он бы себе не простил, если бы не подошёл и не услышал родной голос снова. Эгоист? Возможно. А кто в нашем мире идеален? — Извини, — он делает небольшой шаг назад, чтобы увеличить расстояние и забрать с собой хотя бы немного чужой боли, разрезающей воздух на ровные кубики, — думаю, мне не стоило подходить. — Не знаю, — Хëнджин складывает руки на груди и понятия не имеет, куда себя деть. Оглядывается по сторонам: небо всё такое же ясное, деревья не сдвинулись ни на сантиметр, на дорогах не валяются сорванные крыши. Он видит на лавочке в паре метров от себя двух парней, приветственно машущих ему руками. Или не ему? — Это мои друзья, — голос Минхо глубоко режет по кровоточащему сердцу. — У нас настоящая мини-банда. Хëнджин им кивает. Детально разглядеть не пытается, потому что всё равно не запомнит. Он сконцентрирован на том, чтобы не ляпнуть какую-то чушь и не рухнуть на колени от внезапного недомогания. Минхо смотрит пронзительно, ловя каждую чужую эмоцию. Беспокойного Хëнджина хочется ласково погладить по голове и утешить самыми добрыми словами, как ребëнка. — Я рад за тебя, — сделать бы ещё один шаг назад. От запаха парфюма, который не поменялся за год, хочется зажать нос пальцами, выплюнуть лëгкие и откашляться кофейными зëрнами. — Очень нежно выглядишь, — Минхо, слабо улыбаясь, разбирает завалы, откидывает стекло голыми руками и делает пересадку своих лëгких. — И новый цвет волос тебе идëт. — Спасибо, ты тоже только хорошеешь, — Хëнджин замок расцепляет, суëт руки в карманы и опять смотрит на чëрные кроссовки. Комплименты, как инъекция, вводятся в вены. Шприцы никто не вынимает, и они остаются болтаться на руках, болезненно разрывая кожу. — Какой автобус ждëшь? — Минхо поправляет ремень на джинсах с шестью карманами (столько насчитал Хëнджин) и красуется пирсингом на ушном хряще, когда склоняет голову вбок. — Сорок пятый, — Хëнджин одëргивает себя каждую секунду, чтобы не засмотреться на серебряные цепочки, украшающие уже чужую шею. Когда-то он утыкался в неё носом. — Мы тоже, но ты езжай первым тогда, — Минхо, встречаясь с непониманием в глазах напротив, вздыхает и трëт переносицу, прерывая зрительный контакт. — Тебе не будет комфортно в одном автобусе с нами. Со мной. Почти умерший принц из последних сил зовëт на помощь, цепляясь за тонкую ниточку жизни. Дикий зверёк аккуратно приближается к арке, вдыхая кофейный аромат, который успокаивает и насыщает его блестящие от слëз глаза карим цветом. Они расстались больше года назад, так почему Минхо всё ещё проявляет заботу? Зачем улыбается искренне и говорит такие вещи? Для чего устраивает спектакль? — Ты... — Хëнджин тоже хочет сказать что-то в противовес, но понимает, что не выдержит совместной поездки, даже если они займут самые дальние друг от друга места. — Ладно, спасибо. Он, совсем измотанный от переизбытка чувств, в упор не видит подъезжающий автобус и дрожит, чувствуя ком в горле. Подступающие всхлипы пока никто сдержать не может: зверëк слишком маленький, чтобы помочь дышащему через раз принцу. — Ангел, пожалуйста, — Минхо хватает его за плечи и подталкивает к открывающимся дверям, не чувствуя собственных ног. Огромная каменная плита вдруг начинает сдвигаться: зверёк, наделëнный невиданной силой, кряхтит и не боится надорвать живот. Принц медленно выкатывается из-под поднятой глыбы и закрывает глаза. Хëнджин в расфокусе садится туда, куда почти падает в обморок. Каким ангелом может быть человек, бросивший любимого подыхать в одиночестве?

***

— Ангел, какой фильм хочешь посмотреть? — Ангел мой, я приготовил вафли, придёшь на чай? — Спасибо за такой прекрасный подарок, ангел.

Минхо был опорой, которую нельзя было сдуть ураганным ветром, расшатать сильными метелями и выкопать лопатой. Ему доставало единственного взгляда, чтобы понять, что нужно Хёнджину, и это, наверное, сила, которой не обладал ни один супергерой из известных фильмов. Казалось, что человек, подсознательно требующий поддержки, в тот же миг оказывался у Минхо на ладони. Крути, переворачивай с одного бока на другой, гладь и находи болевые точки – одним словом, прощупывай почву до самого ядра Земли. Хёнджин даже не успевал попросить обнять, дать совет или поговорить. Минхо, встречающий его в кофейне, парке или своём доме, по щелчку пальца выстраивал дальнейший план действий: чай или вино, два мягких стула на балконе или диван с большой плазмой, тишина или расслабляющая фоновая музыка, молчание или диалог, объятия или простое переплетение мизинцев. Если бы доброта была человеком, то Хёнджин, не раздумывая, представил бы перед собой Минхо. Такой разносторонний, грамотный, спокойный и комфортный, он мог подолгу молчать, продумывая свой ответ и укладывая тяжёлую от мыслей голову на плечо Хёнджина. Минхо просто обволакивал своим запахом, мирным дыханием, блестящими глазами и самой красивой улыбкой, уже помогая освободиться от тягот. Лежишь на его коленях после трудного дня, прикрыв глаза, и слушаешь, что за видео он включает: актуальные модели обуви и сумок в этом сезоне, смешные кувыркающиеся ёжики, лучшие компьютерные игры года, разбор психоанализа Зигмунда Фрейда. Потом помогаешь сделать имбирное печенье по новому рецепту, забивая раковиной посуду, и мешаешь убираться, выпрашивая поцелуи в уголок губ и налетая с щекоткой. Бежишь за сахарной пудрой в ближайший магазин и подворачиваешь ногу, перелетая через две ступеньки на лестнице в надежде ускориться, а потом шипишь и морщишься, когда горячие ладони втирают в кожу на лодыжке холодный крем от ушибов. Остаёшься на ночь, чтобы не усугубить положение, и смущаешься очень, когда он цепкой хваткой придвигает к себе и обвивает талию, обжигая линию челюсти горячим дыханием. Только у Минхо никогда не было проблем, и это всегда очень настораживало. Если Хёнджин спрашивал напрямую о его состоянии и просил поделиться всем, что тревожит, Минхо лишь пожимал плечами и приклеивал отколовшиеся части на свою вечно улыбающуюся маску самостоятельно. Говорил, что сам может проработать маленькие неурядицы в жизни, успокаивая Хёнджина поглаживаниями по мягким волосам и убирая выпавшие прядки обратно за уши. — Уверен, что не хочешь выговориться? — Я обязательно поделюсь с тобой, если не смогу справиться в одиночку. Минхо научился не выпускать наружу лишнего. Он видел в детстве, как родители пинали кошку ногами за то, что она хотела есть. Он видел, как мать девочки, расплакавшейся из-за сломанной лопаточки, дёрнула её за капюшон бордовой кофточки и почти закопала от злости возле песочницы, в которой Минхо тоже строил замок. Друг из параллели рассказывал, как учитель в него кинул кусок мела, когда он попросил писать покрупнее. Минхо в выпускном классе, вырываясь из захвата чужих рук, видел, как его телефон спускают в унитаз. Какие-то борцы за социальное равенство решили, что нечего забывать свою зарядку и канючить её у других, отчаиваясь из-за неподходящего разъёма и выставляя напоказ дорогую и новую модель смартфона. Никто из ублюдков не удосужился узнать, что Минхо на него, вообще-то, сам накопил, пропуская обеды, ходя в школу пешком и откладывая подаренные на праздники деньги. Одно накладывалось на другое, и Минхо, ощутив на собственной шкуре последствия просьб, выработал логичную мантру: попросишь или заявишь о чём-то — влипнешь в неприятности. Он залез в скорлупу, заколотил досками все двери и окна изнутри и принялся за рефлексию и самопознание. Вот только он не учёл того, что парочке людей открыть свою душу, заросшую в грязи без ухода, всё же стоит. Минхо опасался, что даже близкие в определённый момент могут отдалиться и превратить любую информацию о нём в средство травли. Он очень жалел себя, следил за словами и не хотел становиться той самой кошкой, которая, к сожалению, оказалась не в том месте и не с теми хозяевами. И когда он встретил искреннего и простого Хëнджина, который мог растрезвонить самые неловкие ситуации о себе всему миру, то подумал, что они ни в одной из жизней не сойдутся. Но в один из дней Минхо согласился посидеть с ним в кафе, чтобы узнать друг друга получше, и не смог не удивиться тому, что Хëнджин умеет без всякой паранойи лить слёзы в тарелку с салатом и просить подправить лёгкий макияж, наклоняясь близко-близко и не страшась пощёчины, ругательств и ступора. Пришлось поправить, конечно, и заодно приобнять, чтобы разделить на двоих боль от затронутой темы смерти отца Хёнджина. С тех самых пор они и начали общаться больше, чаще и качественнее. И Хёнджин за всё время, проведённое рядом, абсолютно не знал, что под одной крышей с Минхо жили люди, которые не давали ему спокойно спать и проводить время в тишине. Дядя с его возлюбленной и её детьми переехал к ним, чтобы строить новый дом совсем рядом и не тратить время и деньги на дорогу в другой конец города. Хорошо, что у Минхо была своя комната, но это не спасало от вечного шума и повышенного раздражения. Двое маленьких детей, автоматически оккупировавшие весь дом, заставляли задерживаться в библиотеке, чтобы сделать необходимые дела и не тратить последние нервы. Бывало даже, что он ночевал у друзей и выключал телефон, стараясь выспаться на неделю вперёд. Как только он переступал порог дома, на него обрушивались крики детей, их родителей и его матери, которая не могла понять, почему её сын не хочет возвращаться домой. Минхо недоумевал: почему она не высказывала им своё недовольство по поводу ведения быта, не давала это сделать ему, но позволяла им доводить себя до слёз? Она оплачивала все коммунальные услуги, кормила детей, когда родители спали до обеда, и молча проглатывала все упрёки. Истеричка, с которой дядя даже не был расписан, била детей, вопила днями напролёт и психовала, хлопая дверьми и кухонными шкафчиками. Мебель в доме стремительно портилась: стены покрывались каракулями, обивка кресел доживала лучшую жизнь, стулья принимали удары чего-то тяжёлого на себя, а обои покорно сдирались. Минхо жил в кошмаре. Ночью мог не спать, потому что маленький ребёнок будил весь дом, в очередной раз жалуясь на что-то, и с этим криком подрывались его родители, затыкая ему рот бранными словами. В выходное утро просыпался рано, потому что в соседней комнате храпели так, что громкий будильник не выключал никто. Уходя по делам, он иногда возвращался в перевёрнутую вверх дном комнату. Дети наводили в ней беспорядок, а родители их, видимо, были слепыми, раз не утруждали себя даже извиниться. Минхо, закрывая выдвинутые ящики, выкидывая игрушки за территорию своего убежища, поднимая подушки и поправляя постельное бельё, проклинал всех направо и налево. Ближе к полуночи родители догадывались уложить детей в кровати, разговаривая во весь голос, смеясь и абсолютно наплевав на то, что он уже мог спать. Они не выключали свет, когда уходили, и забывали мыть посуду за спиногрызами. Чистоплотный Минхо начал убираться вдвое чаще, потому что дети, с которыми не занимались чем-то полезным, носились по дому, как слоны. Они могли замолчать только тогда, когда им вручали в руки телефон, и это убивало окончательно. Летом Минхо часто зависал на стройке, помогая колоть кирпичи под щебень, перетаскивать доски и ставить забор, и не забывал об их с мамой огороде. Осенью просиживал несколько дней над картошкой, которую привозили из деревни. Нелюбимые сожители её выкапывали, а он с мамой перебирал пару десятков мешков. Иногда он сидел с детьми, считая, сколько раз был готов их скормить пираньям. Ему никогда не было комфортно находиться с ними всеми в одном помещении. Он не мог готовить, если кто-то ошивался рядом. Он запирался в своей комнате, когда они приходили домой с прогулки. Он не мог нормально помыться, потому что дверь в ванную комнату была зеркальной, не закрывалась на щеколду, и маленький ребёнок от непонимания её раскрывал, а взрослые не стучались и сразу врывались в неё. Он перестал приглашать приятелей поиграть в приставку и попить чаю, потому что стало стыдно за вечный беспорядок в доме. Он не снимал наушники, чтобы хоть как-то заглушить основной шум. Он отказывался от голосовых чатов в «Дискорде», если время было поздним. Минхо от природы был отшельником, который не особо-то и нуждался в социуме. Он не мог смириться, не мог абстрагироваться и посмотреть на ситуацию по-другому, потому что со всех сторон она была отвратительна. Против дяди он ничего не имел, потому что помнил много хороших моментов, которые тот создал для него. В его детстве они ездили на охоту, чтобы опробовать новое ружьё, и дядя ему тогда сказал: «Ты мне как сын». Они играли вместе в компьютерные игры с танками, предварительно закупаясь газировкой и чипсами со вкусом краба. Минхо боялся подвести всю команду, когда дядя уходил курить и просил подменить его в бою, но ему всё равно приходилось перебарывать страх и садиться в компьютерное кресло. Они вместе досматривали фильмы уже поздним вечером, и дядя защищал племянника от сестры, которая гнала их обоих спать и одаривала укорительным взглядом. Минхо помогал ему готовить рыбацкую яичницу, катался у него на шее, играл с ним в мяч и ездил на переднем сидении его машины. Один раз дядя посадил его к себе на колени и, придерживая маленькие руки своими для подстраховки, доверил управление машиной сосредоточившемуся Минхо. Когда начинало теплеть, маленький водитель уже разгонял мотоцикл по прямой под восторженные возгласы дяди на пассажирском. Минхо не должен осуждать выбор других людей. Минхо не должен говорить то, что ему не нравится терпеть в собственном доме. Минхо не должен психовать, дуться и закрываться в своей комнате. Минхо не должен шуметь, пока дети спят, но эти самые дети в бодрствующем состоянии не понимают, что другим тоже нужен здоровый сон, только это им не донесли родители. Минхо должен приходить из социума, в котором он подстраивается под статусных людей, и прогибаться под тех, кто громит его дом днями напролёт. Минхо должен помогать на стройке, потому что живёт в семье, а в такой ячейке общества все друг другу чем-то обязаны. Минхо должен перетерпеть, ведь всё наладится, когда они съедут. Так говорила мама. Он не был уверен, что вообще доживёт до того дня, когда они переберутся на свою жилую площадь, потому что работа шла катастрофически медленно. Вместо того, чтобы делать дела, кто-то предпочитал спать до обеда. Он был уверен только в том, что по приходе домой будет материться под нос и желать этим людям всего, до чего додумается. В первые полгода он выл от безысходности в подушку, постепенно понимая, что ничего не поменяется. Синяки под глазами? Просто не выспался, бывает. Никто не знал, что всю ночь детские крики оглушали дом. Пересолил выпечку? В рецепте посмотрел не туда, ничего страшного. Никто и не догадывался, что дети решили побаловаться и опрокинули солонку с солью прямо в тесто и перемешали его, когда миска осталась без присмотра на пару секунд. Минхо понял, что нужно бежать. Разве дом — это территория, какое-то определённое место? Дом — это состояние спокойствия и умиротворения, в которое хочется окунуться после наполненного трудностями дня. Мать его поняла и отпустила, и этого удалось добиться только истерикой, которая случилась из-за нескончаемых безысходности и отчаяния. Зачем такие травмированные люди продолжают свой род? Для чего обществу лишний биомусор? Эти и целый рой других вопросов окутывали его голову постоянно. Он забрал всё самое необходимое для побега: ноутбук, нижнее бельё и макароны. С рюкзаком и красными глазами, Минхо добрался до дома Хёнджина. Он ничего не взвесил, не рассчитал и не придумал плана лучше, чем рухнуть от усталости на мокрое крыльцо, не успевающее высыхать в перерывах между слабым дождём, и начать скрести входную дверь ногтями. Что может выдавить из себя человек, когда боязно выглядывает на улицу и видит на пороге дома любимого, похожего на забитую камнями собаку, которая сквозь смертельные муки цепляется за жизнь из последних сил? Хёнджин взял ослабшего Минхо за грудки и втащил в тепло. Сильный. Он стянул с него мокрую одежду, повесил на батарею рядом и укутал в плед, боясь отойти от беззвучно плачущего тела. Заботливый. В мгновение метнулся за стаканом воды и запнулся о ковёр, когда увидел, как Минхо тянет к нему свои дрожащие руки, чтобы обнять. Испуганный. Взял на себя обязанность молча гладить его, захлёбывающегося в новом потоке слёз, по спине и волосам. Ответственный. Еле различил слова между всхлипами, с трудом составил цельный рассказ у себя в голове, придя в ужас, и запретил себе расплакаться от боли, сковавшей сердце стальными цепями, ведь Минхо и так в шаге того, чтобы не свихнуться. Любящий. Вывалив всё то, что корёжило и разум, и сердце, Минхо отключился у Хёнджина на руках, как ребёнок, который, почувствовав себя взрослым и захотев досмотреть фильм с родителями до конца поздним вечером, всё равно не смог побороть сон и сладко засопел где-то через полчаса. Все эмоции, мысли и чувства вырвались наружу, как заключённые из тюрем без охранников, как овцы из загона без пастуха, как жертва из хватки насильника, потерявшего контроль на секунду. Никто никого догонять не собирался. Всё возымело агрессию, истерический пыл и непомерную злость на окружающий мир из-за долгого терпения и бессмысленной веры в счастливый финал. Хёнджин не смел тревожить обмякшего и уязвимого Минхо, который находился в его объятиях. Он всю ночь прокручивал информацию, которую ему швырнули прямо в лицо, как помидоры в неугодного на сцене, и даже не задремал. До самого рассвета он терпел ломоту в костях из-за неудобного положения, но не смел двинуться или переменить позу. Не сможет одну ночь перетерпеть, что ли? Минхо терпел намного дольше, и сейчас приоритетом является только его спокойный сон. Как же так получилось, что светлый и надёжный человек, гревший своим дыханием его яремную впадину, не нашёл никого, кому можно выговориться, чтобы потом не тонуть в грязной луже из слёз и кровяных плевочков прямиком из сердца? Минхо внизу шевельнулся, шмыгнул носом. Он вскинул голову, слабо ударяясь о подбородок Хёнджина, и тихо заскулил. И даже с опухшими глазами, слипшимися ресницами, пересохшими губами и замученным взглядом он не развеял запах любви, который въелся в мебель и кожу, высох на полу пятном в виде кривого сердца и не убрал за собой мерцающие стёклышки разбившегося флакона. — Ты спал? — хрипнул и закашлялся. Хёнджин аккуратно поправил его волосы после приступа и дал отдышаться. — Нет, я охранял твой сон с зажжённым факелом в руке, чтобы никакой монстр не подкрался к моей любви ни на сантиметр, — он постарался улыбнуться и положил руки на плечи Минхо. Плечи, которые взвалили на себя в одиночку слишком много. — Ты должен хорошо спать, я же мешал, — стыдливо опустил глаза и начал выпутываться из объятий. — Что ты такое говоришь? — Хёнджин сморгнул подступившие слёзы и аккуратно остановил его, слабо дёргая за тёплую руку и боясь причинить боль. — Мой сон — это последнее, о чём нужно думать. Пожалуйста, позволь хотя бы сейчас именно мне позаботиться о тебе. Минхо лишь заторможенно кивнул, не найдя сил на слова. Он пустыми глазами смотрел, как Хёнджин тянулся за наполовину пустым стаканом воды, чтобы помочь смочить губы. Чувствовал, как на него не давят, не бьют и не кричат. Не может быть. Он показал свою слабость, провинился и доставил неудобства. Почему никто на него не срывается? Где резкие и грубые слова, похожие на выстрелы пушек? Почему не видно синяков на теле и кровоточащих ран? Палки не свистят, разрезая воздух, а звук ломающихся костей не доносится до барабанных перепонок. Хёнджин не корит его, не проклинает и не сыпет оскорбления на его голову, как сахарную пудру на пирог. Разве это не отклонение от нормы? В воде точно нет яда? Может, это всё затишье перед бурей? Куда бежать, если опасность придвинется вплотную? Получится ли сбежать вообще, не заперта ли входная дверь? Что находится в других комнатах? Что, если в одной из них точно стоит сундук с орудиями для пыток, электрический стул и подготовленная виселица? Надо бежать. — Минхо, посмотри на меня! — Хёнджин тормошил его, в родных глазах ужас вперемешку с отчаянием усиливался с каждой секундой. — Любовь моя, что же ты со мной делаешь? Небо за окном не окрашивалось в красный, солнце не корчило дьявольскую улыбку, на лбу Хёнджина не вырастали рога. — Ангел... — Минхо затуманенным взглядом спутал белую одежду с крыльями, а рассветные лучи, ласкающие шевелюру Хёнджина — с нимбом. — Ты в безопасности, — проговорил Хёнджин по слогам и сам чуть отодвинулся, чтобы дать Минхо полную свободу действий и возможность отбросить параноидные мысли. Устоявшийся барьер, заросший плесенью и зловонно пахший, начал трескаться, поражённый лаской и непритворной тревогой в омутах напротив. К стене, выкрашенной цветом недоверия, осторожности и самобичевания, подошёл Хёнджин с кувалдой в руках. Получается, что не все люди ждут, когда Минхо осечётся или поделится переживаниями, чтобы наброситься на него голодными гиенами? Попадаются и хорошие? Те, что разделят и горе, и радость, а не плюнут шелухой от семечек в лицо из-за собственной обиды на жизнь? Да Минхо же сам видел, как могут поступать подростки и взрослые! После всех травмирующих событий он не мог поверить, что такие, как Хёнджин, существуют на самом деле, и это надо было осмыслить до конца. Не сон ли это? Вдруг он уже в коме, а подсознательное просто вышвыривало за порог желаемую модель поведения от окружающих? Мысли опять смывались по ржавым трубам в канализацию мощным потоком. — Давай закажем твою любимую пиццу, если ты проголодался, — Хёнджин помнил: человек может есть только там, где чувствует себя защищённым. Минхо лишь головой мотнул, не выпуская из головы чернеющий клубок мыслей и направляя все силы на то, чтобы мокрый от слёз моток из навязчивых и прогнивших ниток не убежал из корзины для вязания и не прыгнул прямо в нагрудный карман шёлковой рубашки Хёнджина, впиваясь крошками стекла в нежную кожу и заставляя согнуться пополам от нестерпимой боли. — Нет, — он поёжился и свесил ноги с большого дивана. — Мне надо осмыслить, я так слаб перед тобой сейчас, надо подумать, мне надо... — Каждый имеет право дать слабину, поплакать, поделиться с близкими переживаниями и найти опору в них, — серьёзно сказал Хёнджин абсолютную истину, которая показалась Минхо слишком резкой и неожиданной. Как это — довериться близким? Он никогда не болтал ни с кем о том, что его беспокоит. Зачем же людей нагружать своими мелочными проблемами? — Позволь мне уйти, я должен сам... — бледный и слабый, он старался пригладить волосы и порывался встать. — Я не уверен, что ты сможешь пройти хотя бы два метра, — Хёнджин попробовал осадить его, но высохшие вещи уже были в руках Минхо, сумевшего дотянуться до батареи. — Побудь хотя бы до вечера, тебе нужно окрепнуть, поесть и... — Отпусти меня! — плечи крупно задрожали, голос сорвался на тихий крик, к глазам снова подступили слёзы. Сколько же внутри запасов солёной воды? Он вложил почти все накопленные силы в попытку встать с кровати, но неуклюже подался вперёд, задев ногой кофейный столик. Высокий стакан упал на белоснежный пушистый ковёр, затопив его остатками воды. Минхо с животным страхом посмотрел на Хёнджина, который глядел в ответ, не отрываясь. Он инстинктивно закрыл себя руками и зажмурил глаза, приготовившись терпеть побои. Один, два, три, четыре... Почему ничего не произошло? Минхо выглянул из укрытия и заметил, что у Хёнджина тоже влага под веками застыла. Разве вода попала и на него, совсем обездвижив? Почему он не стиснул зубы от злобы, не подорвался и не начал отчитывать его за то, что Минхо всё испортил? — Это всего лишь вода, — утешительно проговорил Хёнджин, вытерев слёзы тыльной стороной ладони и тоже встав, но не приблизившись. — Всё хорошо. Сознание разорвалось пополам, и единственный изношенный канат, на котором старался балансировать Хёнджин, не давал рассудку окончательно лечь в могилу. — Одеться, — спустя долгую минуту молчания тихо произнёс Минхо и показал на себя, — я хочу одеться. — Тебе точно станет лучше, если ты уйдёшь? — Хёнджин уловил завуалированное «помоги» и сделал шаг вперёд. Минхо почти незаметно кивнул. — Ладно. — Спасибо. — Пошли, — Хёнджин подцепил его за локоть и, видимо, хотел проводить хотя бы до калитки без травм, но Минхо с задержкой отстранился. — Не надо, — он опустил голову и напряжённые плечи. — Я и так тебя обременил. Минхо поковылял к выходу, шатаясь и держась за всё, что попадётся под руку. Он свалил торшер и еле нашёл ручку двери, а Хёнджин почувствовал, что упускает из-под носа что-то, из-за чего невозможно будет дышать потом. В глазницы кто-то будто насильно влил жидкое мыло, злорадно смеясь и получая удовольствие от наблюдения за чужой болью и соплями на завтрак. Они не попрощались никак, и от этого на душе ещё больше поганок выросло. Вместе с щелчком входной двери на Хёнджина упало что-то титаническое. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, разбить всю посуду в доме и проломить кувалдой свой череп. Он не смог помочь Минхо и, наверное, сделал даже хуже, но старался просто дать ему какое-то время, чтобы очухаться. Спустя пару дней односложных сообщений ему позвонили и попросили встретиться уставшим голосом в их любимой кофейне. В груди начало неприятно клокотать, а живот сжимался от необъяснимой тревоги. Хёнджин чувствовал нутром что-то странное и неуютное, засевшее в голове после долгих скитаний по обочинам и тротуарам в поисках жертвы. — Извини меня, — Минхо, переставший смотреть в окно, подвинул чашку немного остывшего капучино ближе к запыхавшемуся Хёнджину. Тогда почти все столики пустовали, лишь за одним сидела незаметная бабуля. Тишину разбавляли только неторопливые песни из колонок. — Он всё ещё очень вкусный, пусть и не такой горячий, — сказал Хёнджин после одного поспешного глотка. Разве нужно извиняться за то, что в чём ты не виноват? Это же Хёнджин немного припозднился. — Я не про это, — Минхо глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Прости за то, что случилось у тебя дома. Засохший бетон так просто не раскрошишь. Человека с устоявшимися взглядами по щелчку пальца не переубедишь. — Мы справимся, — Хёнджин старался разглядеть на лице Минхо не только упадок сил и синяки под глазами. Не получалось. — Нет, — он наладил зрительный контакт и решительно продолжил: — Я справлюсь. Один. Ком в горле встал намертво, слюна не хотела глотаться, а пальцы рук внезапно атрофировались. — Ты хочешь сделать перерыв на время, пока разбираешься в себе? — надежда выплёскивалась за бортики бассейна, выходила из берегов, переполняла края бокалов. Минхо должен был покончить с демоном внутри, чтобы Хёнджин не разбился об землю, не поломал крылья, не провалился в трещину литосферных плит и не сгорел в адском котле с ним на пару. — Перерыва навсегда не бывает, ангел, — задерживаться и видеть ставшее родным лицо, которое готово было сказать что-то в противовес, не хотелось. — Я могу попытаться сказать причину. Хёнджин перестал раздирать кожу на ладонях ногтями, сжав руки в замок и кивнув. — Мне стыдно перед тобой за свои эмоции, и ты — первый и единственный человек, которому я показался таким жалким за долгие годы. Я думал, что ты разукрасишь мне лицо после всего того, что случилось, и сейчас тоже боюсь. Я понимаю, что эту гигантскую проблему надо решать, но не хочу тащить тебя за собой. Это слишком глубокое болото, а ты мне очень дорог, — Минхо формулировал мысли долго, замолкая на целые минуты и опасаясь, что Хёнджин возьмёт и уйдёт из-за больших пауз. — Почему ты не даёшь мне самому решить? Я хочу быть рядом, — он настойчиво гнул свою линию. — Ты... Тебе не страшно увязнуть вместе со мной? — Минхо же хотел отгородить Хёнджина от всего этого, желал сделать всё как можно лучше для него! Почему он встретил сопротивление? — Мы не потонем, — Хёнджин продолжал наступать и надеялся, что из кофейни они уйдут вместе. — Нет, я не могу так, — Минхо закрыл руками лицо и судорожно затараторил: — Мне страшно, я не хочу подвергать тебя лишним беспокойствам, я решил, я сам смогу... — Я люблю тебя в любом состоянии, — Хёнджин распознал нарастающую панику и до конца не понял, в какую сторону подействуют его слова, — и хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. — Да, да... — кажется, медведь, пробудившийся от спячки и недовольно рычащий, снова взял лапу в рот и задремал под действием нежного голоса совсем близко. — Ты думаешь, что мне будет легче без тебя? — голос начинал предательски ломаться. — Уверен, что от этого нам обоим хуже не станет? — Мне жаль, но сейчас я чувствую, что это наилучший вариант, — Минхо нервно повёл плечами и облизнул пересохшие губы. — Я пойду, твой кофе уже оплачен. Как только место напротив опустело, Хёнджина разорвало на лоскуты, как слишком большую тряпку для уборки, а его собственная крепость разлетелась в щепки. Выбравшись из завалов и оставив под ними своё раздавленное сердце, пучки волос и грязные ногти, он, покалеченный и вывернутый наизнанку, начал выстраивать новую. Подальше, повыше, среди облаков, где дышится тяжело и спится плохо, зато тишину разрезают только крики птиц и рёв двигателей редких самолётов. Все острые и режущие инструменты он оставил внизу, чтобы случайно не пораниться. Возносясь во снах над землёй каждую ночь, он не заметил, как крепость разрослась до целого замка: белого, как пух, и красивого, как глаза Минхо. Он размазывал горечь от разлуки с ним по листам и ватманам, сплетал из неё красивые стихи, добавлял в кашу вместо соли и в чай вместо сахара, позволил ей проникнуть между рёбер. Хёнджин набивал подушку слезами, будто перьями, и не мог отделаться от тошнотворного ощущения, засевшего где-то внутри. Разбив любимую чашку из-за сильной дрожи в руках, он попытался склеить из осколков что-то, похожее на новое сердце. Получилось криво, всё держалось на просроченном клее и угасающей вере в чудо. Он постоянно спотыкался о воспоминания и перелистывание переписок, пока ноги окончательно не заплелись, отказавшись слушаться. Живот пронзило что-то острое, по рукам побежала кровь: хрупкий орган снова не выдержал, сорвавшись вниз с тонких шнурков, спасающих от прыжка без парашюта. Хёнджин больше не пытался смастерить из опилок цельное дерево. Выдавливать из себя улыбку можно и с дыркой в груди, ведь так? Он собрал все кусочки и закупорил их в копилке, поставив на полку с книгами до лучших времён. Если взять и потрусить, то можно подумать, что внутри настоящие монетки. Никто и не догадается, что там твёрдые кристаллики слезинок, а не медные кругляшки. Тяжело было не писать, не звонить и не думать. Хёнджин продолжал вариться в этом кошмаре, был красным, как рак. Но когда-то же вода должна была выкипеть? Кто-то бы сумел выключить газ, достать готовых раков из кастрюли, выложить их на красивое блюдо и подать к столу? Друзья, всеми силами старавшиеся его подлатать, достали из-за пазухи поварёшку в нужный момент. Каждый оторвал от себя немного ваты и помог набить ею глубокую расщелину под ключицами и протереть кровь от порезов на теле так, чтобы осунувшийся Хёнджин не был похож на порванную игрушку на дне мусорного бака. Всем очень хотелось видеть на самой почётной полке красивого плюшевого ангела, возвышающегося над машинками, пазлами и конструктором. И живой человек сначала правда стал походить на куклу. Куда позовёшь, туда и пойдёт. Что прикажешь, то и сделает. Оказалось, что одного косметического ремонта недостаточно. Нужно было браться за дело капитально: подрывать обветшалые стены, увеличивать пространство в голове, вытаскивать чистые холсты из прогнивших рамок и очищать мысли от сорняков. Вооружённые дрелями, молотками, шпателями и разноцветной краской, друзья Хёнджина сформировали целую внештатную строительную бригаду и работали сверхурочно целыми сутками. Деля на всех банку молока и свежий батон в обеденные перерывы, они осматривали проделанную работу и гордились собой, потому что постепенно Хёнджин начинал приходить в себя. А когда к нему в раскрытую ладонь прилетели ключи с новым брелоком, все облегчённо выдохнули: тяжёлая пора миновала. Обновлённая дверь с более прочными замками клялась больше не устраивать проходной двор. Хёнджин снова стал человеком, а не безвольной ватой в тряпичной оболочке. Он размышлял и строил доводы, оценивал и осуждал, заботился и поддерживал. И всё, вроде бы, заняло свои первоначальные места. Ничего, казалось бы, не было упущено. Минхо оставил после себя большую взрывную воронку, но её быстро засыпали щебнем вперемешку с песком и глиной. Тот, кто не был знаком с Хёнджином до коллапса, ни о чём не подозревал даже летом. Как только оно настало, последствия урагана совсем чуть-чуть дали о себе знать: из утрамбованной земли вырвались первые травинки. Вокруг благоухали многолетние розы, георгины и маки, их запах смешивался с другими цветами, а на пустыре только-только зарождалась жизнь. Шрам остался, но и он постепенно выцветал, желая слиться с кожей. Но разве может всё угаснуть насовсем? Особенно, если громких ссор, криков и скандалов не было? Никто никого не ловил за изменой, не бил, не запрещал видеться с приятелями и не старался вызвать ревность, так почему нужно всё забывать, если в этом всём ничего плохого и не было? Зачем целенаправленно задувать свечу, если пламя воспоминаний греет душу? Разве люди стараются выкинуть из головы все счастливые моменты с человеком, которого забрала костлявая с косой? Они оправляются от горя, проходят все стадии его принятия и хранят снимки с пожелтевшими улыбками в старых фотоальбомах. Не по-зверски ли будет взять и оторвать кусочек от нас? Вопрос риторический. Нельзя перестать любить человека за то, что он умер. Особенно нельзя, если он был лучше всех живых. Что-то подобное было сказано в какой-то умной книжке, которую Хёнджин читал с карандашом в руках. Партнёр также мог уйти, потому что стал более зрелым, обогнал в психологическом развитии и просто изменился, всё объяснив и не перестав быть от этого хорошим. Кто ж в таком случае полезет сжигать совместные фотографии и выбрасывать подарки? Опыт Хёнджина был немного другим, но он всё равно продолжал любить Минхо всеми стекляшками своего разбившегося вдребезги сердца, когда-то похожего на калейдоскоп. И в особо холодные ночи в своём замке он пододвигал маленькую свечку ближе к кровати, чтобы чуть-чуть согреться и перестать дрожать под ворохом одеял. Не секрет, что памятные отрывки, иногда всплывающие на подкорке сознания, могут разогнать тучи на небе и заставить солнце светиться даже в лунное затмение.

***

— Мы справимся, — Минхо шепчет себе под нос фразу, сказанную когда-то Хёнджином, смотрит на уезжающий автобус и боковым зрением ловит на себе недоумевающие взгляды застывших друзей. — Крис, ты тоже слышал, как он его ангелом назвал? Тем самым, получается? — тот, что пониже, стоит с открытым от удивления ртом. — Теперь их поведение весьма объяснимо, — парень повыше аккуратно помогает подобрать другу челюсть. — Я будто эпизод фильма посмотрел. — Не хватает пива и чипсов, да? — Минхо со слабой улыбкой и грустью в глазах подходит ближе, чуть шатаясь, и садится на лавочку. Противное чувство дежавю накрывает по полной программе. — Ага, — невесело бухтит крепыш, и через пару секунд Минхо уже греется между двух товарищей. Мини-банда включает коллективные раздумья, опуская головы и буравя взглядом плитку. — Что чувствуешь? — Слишком много мыслей, Бин, не смогу всё сходу выдать, — отвечает, ломая пальцы. Сердце колотится, как сумасшедшее. — У тебя впереди весь вечер, если хочешь, — прозрачно намекает Крис и старается уменьшить возможное давление: — И оставшаяся жизнь, раз уж на то пошло. — Наверное, сегодня можно начать, — несмело предлагает Минхо, почёсывая подбородок и ожидая ответа. — Отлично, разгоним тему до перегрева двигателя, — Бин понимает, что ночёвка у него обеспечена. — Только я без чипсов не заведусь. — Я сбегаю, до автобуса успею же? — Крис кивает на магазинчик неподалёку и подрывается с места. — Не спеши, я всё равно такси буду вызывать, — Минхо достаёт телефон и сразу отвлекается, потому что не слышит звук удаляющихся шагов. — Что? — Это был последний автобус? — Крис поднимает бровь и лукаво улыбается. — Да, по пятницам расписание сдвигается, — говорит Минхо будничным тоном. — И, зная это, наш джентльмен поступил в ущерб себе, — подхватывает Бин, снова раскрывая рот. — Это точно не фильм? Почему я не в главной роли? — Потому что крутых второстепенных героев любят не меньше, — заключает Крис и по-доброму похлопывает насупившегося друга по плечу, покидая обоих ненадолго. Бин начинается светиться изнутри, вспоминая популярные сериалы, где персонажи второго плана двигают сюжет и часто разворачивают его на сто восемьдесят градусов. Получается, он весь такой значимый, нужный, осознанный и харизматичный красавчик? — Как же тяжело быть таким клёвым, — польщённый, он слишком громко вздыхает, поправляя волосы и мечтательно глядя в небо. — Ты ужасный себялюб, — посмеивается Минхо, наблюдая за театральной сценкой. — Пускаешь слюни на мой свэг? — не унимается, цокая с наигранным отвращением и не выходя из образа. Никто не знает, откуда он выуживает подобные фразочки. Крис думает, что Бин записывает их в своём тайном блокноте и читает перед сном, как молитву, чтобы каждый раз выдавать что-то новое. Так сказать, собирает своеобразный фольклор со всего света для таких же самовлюблённых потомков. Но он, вообще-то, бездомных котят иногда подкармливает, коллекционирует милую бижутерию и обожает заплетать косички младшей сестре. Минхо очень рад, что дружит с ним и Крисом, который быстро возвращается с ворохом разноцветных шелестящих пачек и мягкой улыбкой на губах. Ночь будет очень долгой. Кто возведёт кирпичные стены в третий раз? В одиночку ли? Где зальётся фундамент: в космосе, лесной глуши, на вершине горы, морском дне или том самом пустыре? И ждёт ли новый дом другая судьба?