Вселенные

Их объятия были похожи на сладкую вату. На теплый летний дождь, на долгожданные выходные, на ленивые утра и надежных близких, крепкие и родные. Они - безумно влюбленные - напоминающие далекие холодные звезды, все-таки тянулись друг к другу и грели так сильно, что сами порой боялись расплавиться. Они оба не верили, что смогут найти свою опору, надежду и поддержку друг в друге, не верили, что смогут быть так близки, однако судьба все решила за них. В день, когда Чан собрал пятерых человек, среди них уже был он. Отстраненный, стеснительный, но такой забавный и восхитительный. Джисон, не стесняясь, залип на него. Его глаза, напоминающие две маленькие пуговки, крепко приковались к парню напротив, пока на фоне раздавались забытые самим богом переговоры детей. Чан, признаться, не замечал ранее за своим первым подопечным подобных взглядов. Хан, бывало, ругался, бывало кричал, пару раз дело доходило до драки, и тогда Хван Хëнджин и Хан Джисон расходились по разным углам здания компании и молча плакали от обиды. Джисон - из-за собственного самобичевания и глубокой печали, засевшей в сердце противной иглой под ноготь, Хëнджин - от обиды и не понимания, что же он, новичок в компании, пришедший по словам других трейни “Из-за красивого личика“, мог сделать не так. Обоим было не дозволено понять чувства друг друга, но старший брат и надежный друг утверждал, будто бы они помириться, будто все само собой забудеться и будет вспоминаться лишь за чашкой чая поздней ночью в общежитии и за невинным смехом и улыбкой. С радостью. С счастьем о прожитом времени и забытом кошмаре времён трейни. Бывало, Джисон отказывался от еды. Чан пытался уговорить его, но парень, наслышанный слушками от других трейни о своем собственном теле, отказывался принципиально, не для Чана, для себя самого. Кристофер, хоть и любил своих младших и старших, лично нашел каждого, кто пустил слухи стажерам и добился их отчисления из трейни. Бан, безумно ценивший каждую минуту проведенную в окружении родных - Чанбина и Хана - старался создать для парней высший уровень комфорта, однако, студия, в которой ребята писали музыку, в которой сводили и публиковали треки от лица 3Racha с трудом можно было назвать комфортной. Еще Джисон безумно уважал старших, Чан и Чанбин искренне старались помочь младшему справиться с трудным временем, были осведомлены об условии, которое Хану поставил его отец. Парни старались сделать все возможное, чтобы дебютировать. Джисон, так же как и Чан, глядя вокруг, осознавал, что все люди, когда-то грубо выражавшиеся, не видевшие в нем ребенка с подростковым максимализмом и пускавшие отвратные слухи, дебютируют один за другим, мысленно лишь надеялся, что его хотя бы не выгонят из компании. Джисон, по правде говоря, очень любил уют, любил создавать его и дарить близким. Он часто таскал в студию лампочки, гирлянды, подсвечники и картины, которые в тайне от всех подворовывал из забытых Хëнджином скетчбуков. Аккуратно укладывал в рамку, клеил веревочку и постепенно собирал собственную коллекцию на стене, среди ранее принесенных постеров и наклеек от жвачек с машинками и бабочками. Бабочек Хан тоже очень любил. Еще Джисон до безумия был влюблен. Эстетично, красиво и нежно, в образ конкретного человека, от движения рук и ног которого сносило крышу. Хан уже успел забыть, сколько раз он упрашивал Чана дать ему отгул от репетиций, просто чтобы полюбоваться образом Минхо в движении. Танцы были его жизнью. Он - пластичный, нежный и уверенный - выучил ровно сорок две хореографии полностью и три денц-брейка в течение пятнадцати дней. Джисон считал каждый день и каждую новую хореографию. Его глазки-пуговки каждый раз так блестели, стоило только бросить взгляд на мальчика из танцевальной студии» и по-беличьи пухлые щечки каждый раз надувались, будто бы в испуге, стоило старшему из их компании Ли ошибиться или сделать неожиданно резкое движение. Джисон по истине влюбился в этот образ закрытого и стеснительного парня, не подозревая, что сам Минхо давно заметил за ним будоражащие кровь чувства и теплый взгляд маленьких черных бусинок. Джисон чувствовал за собой маленькую победу, когда старший брат Чан все же разрешил показать их маленькую студию "мальчику из танцевальной студии". Глаза Минхо разбегались от обилия цветочков и кактусов в горшках, гирлянд и лампочек, аппаратуры, пусть и самой дешевой, разноцветных стен, обклеенных всем, что попадалось неугомонному бельчонку под руку. Его так и прозвали между собой будущая группа. Бельчонок. Ругательства на Хëнджина давно отошли на второй план, теперь в сердце мальчика трепетали только бабочки с наклеек, бились своими нежными крыльями о стенки живота, боясь и одновременно стремясь вырваться на свободу. Глядя на то, как пара вселенных в глазах Минхо взрывается, бельчонок тоже почувствовал взрыв вселенной где-то под сердцем. Какими яркими были глаза Минхо в свете желтых гирлянд и ночника, проигрывающего любую записанную на него музыку. В этих взорвавшихся в чужих безднах вселенных хотелось развеяться прахом, утонуть и не всплывать вовсе. Минхо вообще во всем был идеален. В день, когда детям предстояло состязаться с девочками-трейни за возможность дебютировать, Минхо ни на минуту не покинул танцевальную студию. Стоит ли говорить, что именно Джисон уговорил Чана рассмотреть кандидатуру "мальчика танцора" для участника группы. Хан не прогадал. Старший Ли оказался ответственным, заботливым и умиротворенно милым человеком, легким на подъем, но все таким же стеснительным. Хан любил Минхо, Минхо любил танцы и выражать благодарность. Он - парень, прошедший огонь, воду и медные трубы, мог вовсе не дебютировать, так и стоять за спинами старших хёнов из bts, не видя свет камер, прожекторов и зрительских глаз, направленных только на него. Благодарность бельчонку он выражал по-своему, так, как умеет только Ли Минхо. Он звал младшего в танцевальный зал, увлечённо и смущенно рассказывал о новой хореографии, о том, как его, собственной персоной, попросили вместе с хореографами рассмотреть стажеров. А Хан слушал, раскидывая по студии своими бусинками, нескрываемо восхищаясь манерой речи Минхо. Только Ли вызывал в затрепетавшем сердце мальчика такие чувства. Старший хен, должно быть, обо всем догадался. Поглядки в сторону красивой, нежной и кошачей походки, неловкие касания и теплые объятия, когда у обоих выдался легкий день. По-настоящему сердце Джисона взорвалось вместе с вселенными в глазах Минхо в момент, когда пд-нним бесчувственно и совершенно бессовестно объявил, что Ли покидает группу. Минхо молча стоял на автобусной остановке, в надежде добраться домой. Над Сеулом сгущались тучи, норовил начаться ливень. Чувства были смешанные, с одной стороны, он был только огорчен и расстроен, ведь упустил шанс показать себя миру. С другой - закопался глубоко внутрь своей души, бесконечной и чистой, с ненавистью думая о том, как он мог так сильно подвести.. не группу, нет. Джисона. Именно бельчонок потратил столько сил на помощь ему, столько своего драгоценного времени отдал и вложил в душу Хо. Сколько еще он бы мог вложить в старшего хёна, не будь судьба так неблагосклонна. Больше всего он разочаровался не в своем умении показываться людям, а в самом себе. Он был зол, огорчен и расстроен, вселенные, расходящиеся и горящие в его глазах, потухли, как умершая звезда. В тот день Минхо шел домой пешком. Но срок, отведенной каждой звезде, неизвестен доподле никому. Потому свет от погасших звезд доходит до землян через несколько лет, веков, тысячелетий. В момент, когда директор объявил о дебюте в полном составе, свет от погасших звезд во вселенных глаз Минхо дошёл до детей. Словно заново зародившиеся звезды, горячие и трепещущие, они разростались и вбирали в себя больше и больше света окружающих, маленьких звезд и планет, вырывались за пределы своих орбит, взрывались яркими фейерверками. Малыш Ëнбок, которого Минхо так старательно учил корейскому, очень долго пытался усвоить услышанное, не верил звездам в безднах напротив, плакал и смеялся одновременно. И именно в тот день солнце светило ярче. За закатом пришел рассвет, за дождем появилась радуга и тогда дети осознали, что все самое долгожданное, самое теплое и новое - всë впереди. Самые теплые объятия, схожие с цветением самых долгожданных весенних цветов были у них двоих и только для них двоих.