Водка, хлеб и "сто одно".

День был тяжëлым, грубым во всех смыслах, а ещë ужасно жарким. Будто находящийся под землëй штаб нарочно обогревали всем, чем только возможно. Оставшиеся здесь сотрудники и работники уже в который раз жаловались, что нет холодной воды, а пить горячую, или тëплую, просто невозможно. Местные инженеры лишь плечами пожимали, мол, не по их части... Хотя сами-то выглядели измученными, могли бы постараться! Израненные солдаты, уставшие после очередной миссии, что в этот раз пошла не по плану, высадились на выделенной площадке. Кто-то кого-то тащил, кому-то помогали идти. А последними показались командир и самый близкий к нему (и ему) человек: Владимир, чëртова гроза всей Европы, Макаров и его верный помощник Юрий. Юра, кстати, очень помотан: весь чумазый, ноги трясутся от перенапряжения, а в плечах красуются несколько пулевых; помимо этого же и синяки будут по всему телу, в особенности на рëбрах, спине и коленях. Двигаться будет неудобно, ужасно неудобно. Жить, в принципе, тоже. А Владимир выглядит, ну... Обычно. Можно подумать, что даже не вспотел. Его команда обучена, что их глава всегда в тылу, а перед противником появляется лишь в самых-самых жгучих и экстренных ситуациях. Сегодня что-то такое и было. Кажется, из рук Волкова выбили оружие и грубо - а кто же будет церемониться с русским воякой? - уложили лицом на пышущий жаром асфальт. Это должен был быть конец, ведь военный безоружен, уже смиренно лежит и ждëт, когда стремительная горячая пуля рассечëт выбритую голову, оставляя на земле неприятную для лицезрения картину. Сопротивляться было бесполезно, Юрий и так был сильно ранен. Но слышится отборный, их, русский, мат, с шумным ударом прикладом. Рядом валится вражеский солдат. С его лицо спадают очки, показывая затуманенный взгляд: кажется, прилетело ему хорошо, аж сознание потерял. Или умер; тонкая струйка тянущейся красной жидкости медленно вытекает из-под чëрных растрëпанных волос. А потом Волков как в тумане. Его встряхнули, приводя в чувство, и помогли встать... Владимир помог. — Тряпка, — сквозь сжатые зубы цедит Макаров, держа товарища под плечи, близко, чтобы не дать упасть, пока они идут к приземлившемуся вертолёту. Он и впрямь выглядит недовольно, но, скорее всего, это не из-за раненного Юрия, а из-за провалившегося задания. А друг просто под горячую руку попал. Не в первый раз. — Почему ты перестал бороться? На чужие речи Волков никогда не отвечал. Незачем было: в итоге у них начиналась перепалка, что правда, а что нет. И каждый раз всë заканчивалось идентично, будто всë происходящее - константа: они расходились, а потом, при первом же взгляде друг на друга, выходили курить. Извиниться, конечно же, никто ни перед кем не собирался. Обменяться сладкой сигареткой хватало, чтобы оба снова, как ни в чëм не бывало, продолжили рассуждать и болтать. И так по бесконечному кругу. А ведь их отношения действительно это что-то необъяснимое. Они ходят вокруг да около, не приходя к каким-то выводам, но им это и не надоедает, эта хаотичность: сегодня они горячо ненавидят друг друга, в очередной раз ругаясь и ссорясь, а уже через несколько дней снова пьют вместе, вспоминая молодость, их службу на первом году. И всë плохое улетучивается. Замкнутый бесконечный круг. Юрию понадобилось десять дней, чтобы прийти в себя. Уж в очень неудобных местах были пулевые ранения: и ни зашьëшь, ни само не заживëт, - но медики справились на ура, поэтому по истечении недели и ещë парочки дней Волков вернулся в казарму, к ежедневным тренировкам, разборам заданий и, конечно же, к Макарову. Мужчина по-прежнему негодовал исходам прошлой недели. И как они могли проиграть, да ещë и с таким отрывом? Владимир не умел оставаться позади, ему нужно было всё и сразу, чтобы всё прошло блестяще, чтобы оставить всех с открытыми ртами. Но вот он уже какой день озлобленно выпивает, озлобленно слоняется по базе и ещё более озлобленно отчитывает своих солдат за малейшие промахи. И лишь когда сзади, на обеде, появляется Волков, морщинка меж густыми, чёрными бровями разглаживается. — Я себе все органы отлежал в лазарете. Спина ноет, — здороваться им тоже чуждо, поэтому военный просто, ни с того ни с сего, говорит об ощущениях, не поднимая взгляда на командира. Второй тоже от холодного супа не отрывается, даже не реагирует на слова собеседника. Им и так хорошо: между ними давно какая-то связь, которая позволяет разговаривать и сообщать о чём-то молча. Даже прикосновения не всегда передают те чувства, что показывало их многозначительно молчание. — Приходи ко мне сегодня. В карты поиграем. И они не видятся до самого вечера. Ни одного лишнего взгляда и пророненного слова, будто они и не боевые товарищи вовсе, будто чужие друг другу. Юрий весь день провёл в зале и на стрельбище, вновь набивая себе руки - те всё ещё болели после ранений, а уже были необходимы как воздух. Где был командир никто не знал. Наверное, никто. Но вот уже в ночи, когда рядовым отдали приказ об отбое - где-то раздался третий скрип, и партия солдат снова шумно поднимается с кроватей и одевается, - Макаров, как привидение, идёт по узким коридорам штаба. Он всё ещё одет в свой чёрный, выглаженный костюм, только работать закончил. Но ещё тогда, находясь в душном офисе, заполненного шелестом бумаг и противным трещанием стационарного телефона, его мысли мысли были заполненным одним единственным: времяпровождением со старым другом в компании алкоголя и карт. Владимир не признается даже под дулом пистолета, а тем более Юрию, что ему нравятся их редкие встречи тет-а-тет. Ему нравится внимание своего друга-подчинённого, ему нравится, как беспрекословно Волков выполнял всё порученное ему. И всё-таки отношение к нему было совсем другое, не такое, каким Макаров кормил своих остальных вояк. Перед Юрой он становился более открытым. — Как пёс ждёшь, — саркастичное, грубое приветствие, всё в стиле главнокомандующего. Спокойным и весëлым взглядом его одаривает сидящий на койке Юрий, что держит в руках колоду из тридцати шести потрëпанных карт. На низком стуле, рядом с кроватью, стоит открытая, но полная бутылка водки и два гранëнных стакана. Откуда-то из-за спины, кажется, со стола, Волков стягивает ещë и полбуханки чëрного бородинского хлеба. Он кивает на кровать, приглашая гостя, а после снова утыкается в карты, тасуя их. — А ты прибежал ко мне. Кто тут ещë пëс? — отвечает вояка. На лице появляется слабая усталая улыбка. Сегодня ссоры у них не будет, но сарказм и колючие словечки никто не отменял. — Видишь, даже голос подавать умеешь, — по-барски Владимир рассаживается на кровати, тут же забирая со стула стеклянную прозрачную тару с алкоголем. Его любимым. Сколько бы в мире отличной выпивки не было, сколько бы лет еë не выдерживали, а лучше русской, столичной водки всë равно ничего нет. Мужчина разливает напиток по сосудам. Совсем понемногу, ведь напиваться никто не планировал. — В сто одно? — Юрий вытягивает из перетасованной колоды две карты, которые собирался раздать. Лёгкий жест выставленной перед лицом руки его останавливает. — В очко, — рука перед лицом Волкова исчезает, теперь выбирая из буханки самый мягкий и ароматный кусочек. Макаров делит его на два, накрывая им наполненные стаканы. Соли да чеснока не хватает. — Да ну, очко это... Банкира нет. И ставок у нас, кроме хлеба, никаких, — вертит головой мужчина. — Без ставок везде неинтересно. Ладно, раздавай, — пока Волков шелестел картами, Владимир поднял оба стакана со стула. Как только оставшаяся колода осталась между ними, он всучил товарищу алкоголь. — За... За нас. — За нас, — вторит Юрий, снимая половинку хлеба с края. Глухой звон после ударов стаканов, а после их опустошения протяжное Владимирское "а-а-а". Действительно водку обожает. После первой, к слову, никто закусывать не стал; делённый поровну хлеб снова оказался поверх пустых гранёнок. Начинается игра. Четыре карты у Макарова, три у Юрия, а ещё одна его карта между ними. Шестёрка пик. Владимир недовольно цыкает, вынимая из колоды карту. Кажется, ему это было не на руку: брови свелись к переносице. Волков, не переставая улыбаться, накрывает свою шестёрку семёркой бубен. Ещё две карты в "веере" оппонента. — Ну, ты можешь уже считать, сколько у тебя очков вышло, Володя, — усмехается Волков, накрывая две прошлые карты восьмёркой бубен и девяткой такой же масти. Так просто вышел из первого раунда, даже не дав мужчине напротив и шанса! — Опять мухлюешь, — шипит Макаров, вскрывая свои карты. Два туза, пиковый король, две дамы и две девятки. — А мы не обговаривали, что можно, а что нет... — хитро щурится Юрий, поднимая глаза на лицо товарища. Уже тридцать два. Начало положено. А Владимир уже хмурится. — Да ладно, шучу я. Повезло просто. Мужчина складывает карты вместе, тщательно тасуя их. Понаблюдав за этим, Макаров снова тянется за водкой. В этот раз он наливает побольше жидкости, видимо, настрой на игру ищет. Он всегда плохо играл в сто одно, поэтому превосходство здесь набирал только Волков. Они снова выпивают перед новым раундом, но без тоста - на ум ничего так и не пришло, поэтому, плюнув на традиции, мужчины опрокидывают напиток.

***

И так игра за игрой, очки за очками. После третьего стакана и наконец съеденного хлеба Юрий пить перестал. Игра ему давалась легко, как что-то важное он это не определял. Но Владимир, что проигрывать не любил, то и дело огрызался и недовольно фыркал. Волков смеялся и нарочно подначивал товарища. Но какая-то определённая дружеская атмосфера, их идиллия, не нарушалась даже негодованием Макарова. Игра заканчивается с умопомрачительным итогом: двадцать три очка у Юры и сто пятнадцать у Володи. — Если бы я в конце тебе не подкинул две семёрки, то ты, может быть, и отыграться мог... — И без тебя знаю. Умею считать, — ворчит Макаров, резко бросая карты на мягкое покрывало. Он заканчивает ещë один стакан с водкой и откидывается на изголовье, закрывая глаза. В слепую он расслабляет галстук и растëгивает две верхние пуговицы на рубашке. Расслабился наконец. На выброс главного Волков снова молчит и лишь слабо улыбается. Он собирает карты обратно в потëртую, как и они сами, коробочку, а после придвигается ближе к Владимиру. Второй, что в одного опустошил стеклянную тару почти полностью, даже не шевельнулся, прикрыв глаза, а он редко позволяет себе терять бдительность. Но это же Юра. Юра, который ничего своему товарищу не сделает, какой бы гнидой этот товарищ не был. Какой бы гнидой и убийцей, как Макаров. — Засыпаешь уже? Если носом клюëшь, то иди лучше, — кровать односпальная, а Волков уж очень хочет адекватно выспаться после десяти дней в лазарете, где он спал словно на пружинах, покрытых простынëй. Но Владимир сидит неподвижно с закрытыми глазами. Всë будет в точности да наоборот. — Юрочка... — на вздохе и чересчур нежно произносит для своей обычной манеры речи Макаров. Подчинëнного это не на шутку заставило встрепенуться: брови выгнулась, а губы искривились; лицо выражало полное непонимание. — Юра, мы так давно вместе не оставались. — Работа, Володя, ты же сам знаешь... Но вот сейчас у нас есть время, — он расценил это, как простую, человеческую тоску. Даже этот военный криминал может скучать и желать тепла чужого тела. Но дело, кажется, в другом. — Да нет, дурак. Я о другом, — о, да, точно, фамилия Владимира и слово "романтика" или "нежность" не могут стоять рядом, эти слова - антонимы. Волков вздрагивает, чувствуя на своëм бедре широкую ладонь, что сейчас по-хозяйски оттягивает податливую резинку нижнего белья. — Ты пьян. Прекрати, — голос Юрия звучит холоднее и строже обычного - с трезвым Макаровым он так разговаривать не смеет. Но вот то, что сейчас лежит рядом и норовится забраться под одежду, совсем не похоже на их расчëтливого и безжалостного главнокомандующего. Волков такому исходу и не очень пытается противиться: давно он не наблюдал своего товарища таким. Наверное, в последний раз такую авантюру они провернули, когда возвращались в штаб из самого сердца Европы, два месяца назад. Им пришлось переждать пару дней в отеле после очередных переговоров. А отель - пятизвёздочный. Другого от Владимира ожидать было глупо. Но вот совместного времяпровождения там Юра точно не ждал: тогда ночь действительно была горячей. Разморëнный дорогим алкоголем Макаров - нет, тогда это был его Володенька, - был чем-то до ужаса сладким и жгучим. В ту ночь одним разом ничего не завершилось. На утро главнокомандующий жаловался не на головную боль, а на зудящие от укусов и засосов плечи. Грубая руки резко хватается на расслабленный член. Волков рефлекторно тянется, чтобы убрать чужие пальцы, но Владимир лишь сильнее сжимает нежную плоть. И он, снова позволяя себе всë, начинает водить рукой по коже. Ударивший в голову алкоголь не позволил Юрию принять правильное решение: мозг настолько не работал, что позволил крови прилить к члену. Волков вымученно стонет. — Признайся: тебе нравится, — горячо шепчет на ухо Макаров. Он издевается, снова издевается, как это всегда и делал: выдавалась им свободная минута наедине, а Владимир тут же выдавал что-то такое, что заставляло смутиться, заалеть. В окружении других людей они и не посмотрят друг на друга, но наедине, ох! — Ты наглый, — дыхание сбилось лишь от одной мысли, от первого прикосновения. Владимир тоже дышать стал чаще, его глаза горели игривостью. Тело уже тоже, наверняка, пылало жаждой разрядки, которую солдаты так давно не получали. Волков, не переставая чувствовать стимуляций, решил не лежать бревном - Макарову это никогда не нравилось, ему нужно было действо. И Юрий раскрепощается: он стягивает со своего товарища пиджак, - пришлось отстраниться друг от друга, на что Володя что-то непонятно прошипел, - льнëт к телу рядом, притирается. Он свободно позволяет себе зацепиться за худое бедро Макарова и совсем немного спустить брюки. Теперь их положение казалось неудобным, и вояка снова ëрзает. Вернее, ëрзал, чтобы найти опору, а потом нависнуть над раскрасневшимся Владимиром. Радужки его глаз затуманены и так манят... Ему определëнно идëт гетерохромия. — Перевернись, — шепчет Волков и жадно, вожделенно целует Макарова в губы перед тем, как тот безоговорочно улëгся на живот под своим солдатом. Поцелуй вышел смазанным и торопливым, но они оба явно были довольны этим. Либо Владимир был слишком возбуждён, что пытался скорее открыть свою спину. Это была любимая часть Юрия: ему нравился этот нетерпеливый мужчина под ним, что ёрзал и извивался, желая получить побольше внимания. А ещё это было единственное время, когда Волков мог задать такой темп, который хотел он; он мог очень долго мучать разгорячëнного Володю, целовать, кусать, но основного - разрядки - не давать. А мог и грубо войти в первые же минуты их близости, но таким он пользовался крайне редко. Нравится ему, падле, смотреть на заалевшего главнокомандующего, что стонет под ним. Мужчина размещается меж чужих ног. Грубые ладони тут же находят себе место на бëдрах и спине, нарочно щекоча и сжимая тëплую кожу, сминая рубашку. Макаров завëл руки под подушку, устроил еë под головой и внимательно наблюдал, как его касаются - достаточно ли аккуратры прикосновения к нему. Ловя на себе взгляд, Юра просто слабо кивает и улыбается в ответ, снова возвращаясь к открывшейся спине и ягодицам. — Душ хоть принял? — негромко спрашивает Волков, меняя позу: теперь он сидит между острых коленей, которые больше не прикрыты чëрной ненужной тканью - брюки ещë минуту назад оказались на полу. Он нарочито медленно склоняется к горячей спине и касается губами, да так мягко и аккуратно, словно перед ним и не военный вовсе. Фарфор. — Да... Ты же чистюля у нас, — Макаров говорит приглушëнно, куда-то в подушку, но в тишине комнаты даже такое кажется громким. Юрий не сдерживается. Он резко впивается зубами в оголëнную из под нижнего белья ягодицу, мнëт, тянет... Спина Владимира заметно выгнулась, но звука тот не издал. Это было отличное показание, что продолжать можно - Макарову этого мало, нужно больше и жëстче. — Будь ты грязным, я бы... Исправил это, — говорить "вылизал" показалось мужчине слишком неприлично - и что, что прямо сейчас он целует спину своего командующего и держит его пятую точку в своих руках? — Хватит уже. Давай... — Володя дëргает тазом. Эта немая просьба просто крышу срывает: Юрий мигом стягивает с себя мешающуюся майку и давящее на пах бельë. Небольшое облегчение наступает, когда Волков снова касается красной головки, растирая выступившую смазку. — На сухую? Я не хочу, чтобы ты утром страдал, — он заботливо укладывает руку на талию Макарова, заставляя поднять бëдра ещë повыше. — А у нас ещë варианты есть... Юра! — мышцы сжимаются рефлекторно, Владимир вздрагивает и кидает сердитый - хотя, какую злость он из себя сейчас выдавить может? В глазах другого вояки он выглядит просто очаровательно! - взгляд, когда между ягодиц чувствуется трение. Тяжëлый вздох Макарова. Растягивает его Юрий медленно, любые лубриканты и средства контрацепции отсутствуют. Чтобы хоть как-то расслабить напрягшегося военного, Волков снова начинает его гладить и целовать, ловить на себе взгляды и что-то тихонько шептать. Может, сбивчивое "всë хорошо" это не самый лучший метод успокоить, но на Володе всегда работало. Собственный член ныл, но Волков настойчиво это игнорировал, продолжая вводить пальцы, касаясь нежной кожи в таком интимном месте, - куда важнее было не ранить Владимира. Им ведь нужно удовольствие, а не недовольный Макаров по окончании процессса. — Я готов, Юра... Юра, — повторяет мужчина, жмурясь. Его член то и дело прокатывался по шершавой простыни, добавляя смешанные странные чувства. Рукой, наверняка, приятнее. Всë ещë узко, но прошло и так достаточно времени, держаться было тяжело. Юрий наваливается сзади, упираясь подтянутой грудью в ровную спину. Он обхватывает талию товарища, снова гладя выпирающие косточки; целует напряжëнные плечи и кусает. Остаются видимые отметиты, которые тут же начинают краснеть. Волков любуется, как пропадает белый след его укуса, а после получает неописуемое удовольствие, когда слышит рваный вздох. — Я могу?.. Могу? — Юра ведëт языком по уху Владимира. В ответ он получает слабый кивок и очередной вздох. Отчего-то подступает волнение, но мужчина тут же расслабятся, когда тело под ним движется, хочет и хочет... В очередной раз шепча что-то на ухо Макарова, Волков пристраивается сзади. Горячий член касается растянутой плоти, тут же срывая шумный вдох с уст обоих. Предвкушение. Юрий медленно толкается бëдрами вперëд, чувствуя вокруг себя Владимира. Одна рука оказывается у шеи второго мужчины, а другая - резко пробирается подмышкой Макарова и хватает его за плечо, заставляя дëрнуться назад, насаживаясь на затвердевший член. Володя стонет, пряча голову в подушке. И без того растрëпанные волосы ещë сильнее сбиваются. И это опять выглядит очаровательно. — Привыкай... Я на грани, — ещë один толчок, что вгоняет член внутрь полностью. Макаров сжимается, его руки медленно подрагивают. Юрий льнëт к его шее, мягко целуя. Тут кусать нельзя - никакой рубашкой засосы не скроешь. — Устал сдерживаться? — на Волкова снова смотрят тем сводящим с ума, затуманенным взглядом. — Устал... — один, совсем мелкий толчок бëдрами вперëд. Приятное ощущение бьëт точно молнией. — Не сдерживайся. И Юра не может устоять. Снова обхватив сильной рукой плечо, он начинает подаваться вперëд. Сначала медленно, чувствуя, как мышцы внутри растягиваются для него и только него, а после резко упирается до самого конца, выбивая из Макарова громкий стон. Он утыкается лбом в лопатку и оставляет длинный рядочек влажных поцелуев на коже, опаляет еë своим жарким дыханием. Волков заставляет Володю сильнее выгнуться, снова глубоко входит. Он принимается оставлять "себя" на теле мужчины: нарочно сильно кусает плечи, оставляет яркие засосы вдоль позвоночника, а главное - крепко-крепко держит и сжимает светлую кожу. Не своейственен ему, Юре, грубый секс - с женщинами он нежен и аккуратен, внимателен. Но здесь, рядом с этим сексуальным и горячим Макаровым, он сходит с ума, позволяя себе вбиваться жëстко и глубоко. И от этого он испытывает явно больше удовольствия. Владимир рычит и протяжно стонет в подушку, чувствуя, как внизу тянет. Из-за мужской туши на себе он ещë теснее прижимается к матрасу, его член трëтся о мягкую поверхность. Наверное, им понадобится поменять постельное бельë... А Макарову не свойственна мягкость и податливость. Но он лежит под своим солдатом и стонет, скулит, рычит от удовольствия. Чувствуя затягивающийся внутри узел, Владимир просовывает руку под собой, хватаясь за возбуждëнную плоть. Он крепко сжимает свой член, от чего из груди вырывается очередной громкий вздох. Он близок. Юрий это понимает и в очередной раз увеличивает темп. В тишине их соитие звучит слишком громко: шлепки кожи о кожу, стоны, хлюпанье... Но какую же невероятную атмосферу это задаëт! — Юр... Юра... — негромко зовëт Владимир, снова пьяно глядя на Волкова. Второй был вынужден прекратить своë дело - украшать плечи Макарова безобразными, раскиданными и яркими засосами да укусами - и немного замедлиться, чтобы услышать, что ему говорят. — Не останавливайся только. — И не собирался, — отрезает Юрий, вновь набирая скорости. Кровать несколько раз жалобно скрипнула. Из-за тяжëлого дыхания и других звуков "любви" постороннего мира слышно не было. Владимир цепляется за руку Волков, впивается короткими, стриженными ногтями в кожу. Юрий снова стонет, чувствуя, что его царапают. На руке точно останется несколько длинных опухших красных линий. Хватает ещë минуты, что почувствовать (и услышать), как заканчивает Макаров. Его голова падает на подушку, а глаза блаженно закрываются. Собственная рука перепачкана в бледно-белом семени, несколько капель всë же оказалось на светлых простынях. Юрию тоже много времени не требуется: как только товарищ под ним обмякает, он плавно выскальзывает и ублажает себя, глядя на Володю. Эту картину словами не передать, а запечатлеть можно только в сознании. Этим, собственно, Волков и наслаждается, наконец заканчивая на спину главнокомандующего. Белëсая жидкость стекает по красным ягодицам, обжигая. Юра ложится рядом, под боком. Макаров всë ещë не шевелиться, но понятно, что он пытается перевести дыхание. — Ты мне рубашку замарал, — шепчет мужчина, стягивая с себя не снятый ранее элемент одежды. И, видимо, раз уж "грязный", то Владимир принимается стирать со своих рук сперму. — Ага... Дай я тебе спину вытру, — в руках оказывается та же рубашка. Волков аккуратно проводит тканью по бëдрам Макарова. Теперь уж точно испачканная ими рубашка летит на пол.