Колдун

Худощавые пальцы в жидкой сурьме чутко выводят каждую линию. Указательный гладит по позвонкам, выпирающим сквозь тонкую кожу, нежностью по нервным окончаниям обжигает внутренности. И Дазай улыбается, прикрывая дрожащий взгляд. На его спине — витиеватый узор отдалённо знакомых символов — и шаг в неизвестность. На его спине дьявол рисует судьбу, переплетает между пальцами время и путает переменные. Нити прожитых лет сплетаются в узел, формируя тугой клубок — что не разобрать и не размотать обратно. Латынь из уст колдуна звучит мягко, льется, словно горячий мед, — и Дазай может поклясться, что чувствует на языке вязкую сладость. Мнимый огонь лижет по рёбрам тревогой, пульс по венам разгоняет горячую кровь, та алеет на тонкой коже лица, и Дазай слышит над ухом мягкий смех колдуна: — Боишься? — голос Фёдора нежен, и чересчур притворен. — Не знаю. Я пока не решил, чего именно стоит бояться. Осаму тянет губы в улыбке и, повернув голову, мажет по Фёдору лукавым взглядом. — А ты, Достоевский, еще не забыл, каково это — когда страшно?.. Какого это, когда смертно? Фёдор не отвечает, лишь смотрит так пристально, словно он, Дазай, безнадёжный глупец. Его худощавая рука в чёрной сурьме оставляет след на пунцовой щеке. — Не вертись. Испортишь обряд — и твою душу ни один дьявол в аду не отыщет, не то что какой-то старый колдун. Дазай ухмыляется и ведёт плечом, отворачивая голову. Колкость щекочет язык. Готовая сорваться, она застревает на полувздохе, когда Дазай ощущает внезапную тошноту и подступающее к груди смятение. Сладковатый дым благовоний тяжело оседает в лёгких, и не известно — от чего его мутит больше, от жженых трав или от холодного лезвия, прижимающегося к его сонной артерии. — Потерпи, будет весьма неприятно. И Дазай терпит. Сжимает до скрипа зубы и смотрит перед собой расфокусированным взглядом. Пол усыпан тенями, в дрожащем свете свечей они сливаются в причудливые фигуры, где-то в дальнем углу, видит он, тень уплотняется, собирается и формируется во что-то зловещее. Зверь из темноты смотрит на него жёлтыми глазами и скалит зубы. Дазай кривит губы в ответ. Это ненадолго отвлекает его от жгучей боли. Порез аккуратный и тонкий, хирургически точный — Фёдор не задевает мышц, лишь мягкие ткани и пульсирующую жизнью артерию. Кровь моментально пропитывает хлопок рубашки, та горячо липнет к телу, и в воздухе тяжелеет приторный запах. Глаза зверя из темноты наливаются алым. Тело слабеет, и нестерпимая боль постепенно отступает. Дазай что-то шепчет онемевшими губами и пытается то ли зацепиться за Фёдора, то ли оттолкнуть из последних сил. Но и тех — хотя бы последних — не осталось вовсе, и он чувствует, что сейчас рухнет как безвольная кукла на холодный дощатый пол. На периферии сознания, готовый к падению, он ощущает, как его аккуратно ловят худощавые руки, и еще — тонкий аромат ладана от длинных волос колдуна.

***

Себя Дазай осознает не сразу. Не сразу понимает, кто он такой. С приходом каждой весны его всё сильнее тянет к реке, сначала — любопытство и интерес, а позже — смутное предчувствие чего-то. Ещё не осознание — лишь укол мрачной догадки. Иногда его беспокоят странные сны. Ему снится, как пенистые воды реки мягко укрывают его под толщей воды там, куда не проникают лучи солнечного света. Там, где илистое дно безмолвно хранит вековые секреты. Днем ночные видения наполняют сердце неясной тревогой, но стоит закрыть глаза в вечерних сумерках — и Дазай чувствует, как прохлада воды мягко ластится к его коже, даруя неожиданное ощущение спокойствия. В такие моменты он необычайно ясно осознает — ему совсем не хочется просыпаться. А потом появляется он. Дазай не знает кто он, и не уверен даже, что он существует. Впервые он встречает его во одном из похожих друг на друга снов. Знакомые темные воды внезапно наполняются светом, Дазай морщится и вертит головой в попытке убрать этот навязчивый зуд. Внезапно что-то теплое касается его руки, и он открывает глаза. Выбеленное небо слепит, привыкшие к темноте глаза пронзает острым уколом боли, и горячие слезы скатываются по мертвенно бледным щекам. Он не видит его, но чувствует, как тёплая ладонь тянет его за собой. Он подчиняется ей и делает шаг. Сон обрывается криком деревенского петуха. Дазай резко открывает глаза, сердце стучит в висках, а в ногах, он чувствует ясно, до сих пор сохранилось мягкое ощущение прохлады речного прибрежного песка. С тех пор Дазай кожей ощущает его присутствие. Сотканный из теней в глубокой ночи, безмолвный наблюдатель остаётся безликим. Он — беспокойный шёпот из чужих уст, сырой сквозняк в жаркое лето. Дазай говорит себе, что его не существует, что он — просто плод его болезненной фантазии, но взор его всё чаще устремлен в лес. Говорят, там поселился колдун. Говорят, что у него нет души.

***

Когда Дазай открывает глаза, полуденное солнце замирает в зените. Сквозь кроны густых деревьев упорно пробивается свет, смягчая резкость теней в маленькой спальне. Полутона несут ощущения спокойствия и сонливости, а от тёплой подушки приятно пахнет сладковатым благовонием ладана. Постель колдуна очень мягкая, и Дазай поворачивает голову, приятно щурясь. Воспоминания растекаются где-то на задворках сознания, вязкие мысли слипаются между собой, тянутся, словно мягкий воск, и в голове остаётся лишь мешанина из неясных образов и обрывки бессвязных мыслей. Фёдор приходит, когда солнце уже близится к закату, а в маленькой спальне понемногу начинают собираться тени. Его длинные одеяния шуршат по полу, а с собой он приносит ощущение уличной прохлады и едва уловимый еловый запах. — Как себя чувствуешь, Дазай? Последний тихо вздыхает, разлепляя тяжёлые веки, и слабая улыбка трогает его бледные губы. — Хорошо. Очень хорошо. Что это? Ты дал мне какой-то наркотик? Рука колдуна шелковистой прохладой касается лба, пальцы поправляют непослушные пряди, а Дазай тянется ближе, внезапно ощущая жар от собственного тела. — Я добавил в воду немного сока голубого лотоса, чтобы облегчить твою боль. Не волнуйся, скоро эффект пройдёт. Не успел Фёдор убрать руки́, как её настойчиво потянули обратно к горящей коже. Дазай дышал мерно, и колдун, недоумевая, склонился ближе, пальцами пытаясь нащупать пульс на чужом запястье. — Мне так жарко, так невыносимо жарко. Захныкал Дазай, мучительно растягивая гласные. Его цепкие пальцы крепко сжимали чужую ладонь, притягивая ближе к себе. А жалобные интонации заставили Фёдора слегка нахмуриться. — Что с тобой? Глаза Дазая — холодный карий — сейчас приобрели приятный медовый оттенок. Зрачок растворяется в цвете, и Достоевский, склонившийся так близко, что мог бы рассмотреть узор чужой радужки, внезапно почувствовал, как что-то сдавило по середине груди, а после — как мягкая ладонь притянула его к себе. И как Дазай аккуратно поцеловал его. Фёдор нерешительно замер. Чужие губы, мокрые и горячие, настойчиво терзали его собственные. Руки Дазая запутались в его распущенных волосах, а ладонь крепко обхватила затылок, не позволяя отстраниться. Дрожь от чужих пальцев сливалась с его собственной. Достоевский безуспешно старался сохранить хоть каплю дистанции между их телами, но крепкая хватка Дазая стала испытанием для его слабых мышц. Грудью Фёдор чувствовал, как у человека напротив бьётся живое сердце. Каждый удар его заставлял что-то внутри него самого жалко сжиматься, и это странное чувство, казалось, он ощущает впервые за сотню зим. А если закрыть глаза, легко представить, что в унисон вместе с чужим его собственное сердце бьётся так же сильно и быстро. — Мне кажется, я знал тебя задолго до нашего знакомства, — прошептал Дазай, слегка отстраняясь. На его лице мягко расцветало тепло, а ласковая улыбка украсила припухшие губы. — Что за глупости? — Кто знает, — Дазай уклончиво улыбнулся. Волосы Фёдора — прохлада шёлка под пальцами, каждый их сантиметр отмеряет столетие украденных лет. Законсервированная жизнь теплится, разливается по кончикам прядей, и руки слегка покалывает. Дазай льнёт ближе, но колдун проворен и выскальзывает из объятий, как только хватка слегка ослабевает. — Тебе нужен отдых, — и отдаляющийся шорох одежд колдуна послышался где-то в глубине дома.

***

Запах жженых трав горько оседает на языке. — Mors in manibus meis subito fiat aether vitalis, — голос колдуна — мягкий бархат. Дазай прикрывает глаза, вслушиваясь в незнакомые слова. Ветхий пергамент в его руках покрыт пылью и копотью, воском от церковных свечей, и пахнет он как-то пряно, ладаном и полынью. Солнце тает за горизонтом, желтизной въедается в кроны густых деревьев, и тени алеют, окропляя траву. — Ты должен запомнить одно, проливая жертвенную кровь ты молишь, проливая свою — молишься. Дазай повернул голову в сторону колдуна. Они сидели на крыльце дома по меньшей мере несколько часов, и бесконечная латынь никак не укладывалась в мысли. — Можно ли совсем обойтись без жертв? Стать, скажем так, «светлым» колдуном. Фёдор фыркнул, его профиль подсвечивали последние лучи солнца, скрадывая бледность кожи и смягчая лиловый взгляд. — Это требует огромных внутренних ресурсов, и к сожалению, цена за «свет» может быть слишком высока. — И какова же цена за «тьму»? — нахмурился Дазай. — Не проводи сложных ритуалов и не приноси в жертву людей, тогда и расплачиваться не придётся. У Фёдора под глазами едва видная паутина морщинок на тонкой коже, образует мягкую складку, когда он прикрывает глаза. Нестареющее лицо, словно вырезанное из благородного мрамора, не меняется с течением многих веков. Помнит ли Достоевский свой настоящий возраст? Свою настоящую жизнь? Осаму отводит взгляд вдаль, рассматривая багровые блики. — А что насчет тебя? — Мм? — Цена которую заплатил ты, Фёдор. Последний мотнул головой, поднимая глаза к небу, на котором только начали поступать бледные звезды. Он улыбнулся как-то по-особенному раздражающе, что внутри всё обожгло огнём. А потом его губы зашевелились: — Если что-то берёшь — должен что-то вернуть взамен — это закон равновесия. Невозможно воскресить стотысячную армию, не положив на алтарь жизни ста тысяч людей. В обмен на душу я получил бессмертное тело и разум. В обмен на знания я положил годы жизни… Считаешь, это того не стоило? — Не проживи ты несколько лишних веков, мы бы не встретились, и мне было бы жуть как скучно. Так что плюсы в этом точно есть, однако твои методы меня ужасают. Ты точно безумец. — Не безумнее тебя, раз уж ты решил составить мне компанию. Дазай лишь слегка усмехнулся и, лениво потянувшись, поднялся на ноги. Забинтованная шея ныла от каждого движения, и он невольно нахмурился. Достоевский поднялся следом. — Рана скоро затянется, пошли, уже как раз пора наносить заживляющую мазь.

***

В доме стоял полумрак. Мягко дрожали тени от света заженных свечей. Колдун звенел склянками с пахучими травами и настойками, перебирая одну за другой худощавыми пальцами. Вокруг него с тонким писком кружили несколько черных крыс, забирались по тёмному одеянию и путались под ногами. Фёдор периодически слабо шикал на них, вызывая у Дазая проблеск улыбки. Одна из крыс, услышав его шаги, юркнула к нему и в пару прыжков забралась на плечо по одежде, щекотно обнюхивая бинт на стройной шее. — Пойдём в спальню, не думаю, что эта свора проказников даст нам здесь хоть каплю покоя, — Фёдор собрал пару пузырьков, достал чистую марлю и скрылся за дверью. — Слышал? — Дазай повернул голову к крысе. — Тебя, дружок, это тоже касается, — и мягко согнал её с облюбованного плеча. Комната колдуна постепенно наполнялась терпким запахом заспиртованных трав. Дазай сел на постель. Прохлада рук коснулась его шеи, тонкие пальцы аккуратно потянули за ткань, слой за слоем избавляясь от ненужной марли. Под ней — тонкий припухший порез, неприятно саднящий от каждого малейшего движения. Дазай прикрыл глаза. Где-то внутри за грудной клеткой он чувствовал неясное копошение, оно усиливалось с каждым касанием колдуна и это было по-странному приятно. Его ресницы коротко вздрогнули, стоило его шеи полностью обнажиться. Запахло спиртом. Колдун тихо усмехнулся. — Я нанесу обезболивающее, больно будет всего пару минут. — Ненавижу боль, — брови Дазая нахмурились, и между ними пролегла слабая тень, — если бы я знал, что придётся так страдать, ни за что не согласился бы на твой ритуал, — нарочито обвиняющим тоном пожаловался он. — Потерпи, — прошептал Фёдор. Прохладная мазь коснулась раны, и шею обдало огненной болью. Он прикусил губу и тихо зашипел, хватая колдуна за руку. — Тебе больше не страшны ни старость, ни болезни, однако ты живой, и твоё сердце по-прежнему бьётся. Пройдёт много веков, прежде чем время для этого тела вновь пойдёт своим чередом. От боли слегка кружилась голова, Дазай невнятно просипел: — Когда-то… Почему ты когда-то выбрал пожертвовать душу? — Потому что другого пути, чтобы обрести бессмертие, не существует… Этот ритуал перепутал время и нити судьбы, теперь ты связан со мной, с этой жизнью за сантиметром стекла, — колдун подцепил чёрную нить на шее Дазая. Кулон, который он ему когда-то отдал, был всё таким же горячим, и густая кровь внутри переливалась багряным светом, — если когда-то меня не станет, то связь оборвется, а ты начнёшь вновь стареть. Боль постепенно угасала, часть кожи на шее потеряла чувствительность, и теперь прикосновения колдуна ощущались как-то совсем отдалённо. Дазай из-под ресниц наблюдал, как тот набирает на пальцы тёмно-зелёную, горько пахнущую мазь, растирает по его шее и плотно перевязывает новым лоскутом ткани. — Готово, к утру рана должна затянуться, — Достоевский вытер руки о смоченное в воде полотенце и прибрал всё на деревянную тумбочку, стоящую возле кровати. — Спасибо, — Осаму осторожно провел пальцами по шее. Кровать рядом с ним прогнулась, и его нога коснулась бедра колдуна. Он повернул к нему голову. Фёдор смотрел с какой-то несвойственной ему осторожностью, лиловый взгляд плавно перетек на шею и спустился ниже, отчего Дазаю в одно мгновение стало нечем дышать. — Позволишь? — прошептал колдун, дотрагиваясь до воротника его рубашки. Маленькие пуговицы в проворных пальцах расстёгивались одна за другой, открывая вид на обнажённую кожу. Достоевский выглядел уж слишком сосредоточенно, стягивая с чужих плеч хлопковую ткань. Вся спина Дазая была исписана латынью и неизвестными символами, а чернила глубоко въелись в кожу. Колдун провел пальцами по острым лопаткам, очерчивая мягкий свод букв и тут же неловко отдернул руку, отводя взгляд. — Со временем надписи померкнут, но полностью не исчезнут, пока действует наша связь. Дазай помотал головой. Что-то внутри него беспокойно билось, какая-то томительная слабость прошлась по его рукам и он почувствовал, словно бы в комнате стало немного жарче. Достоевский потянулся, чтобы накинуть рубашку обратно на его обнажённые плечи, но был остановлен слабым движением руки. Дазай повернул к нему голову, в его карих глазах не было ни капли намёка на недовольство. — Неужели ты думал, что мне будет не все равно? — он медленно провел рукой по плечу, спустился пальцами ниже и небрежно очертил грудную клетку. Белоснежные, слегка выпуклые линии шрамов он обвел с особенным вниманием и улыбнулся, когда случайно встретился с цепким лиловым взглядом. — Вряд ли пара росчерков на латыни сможет сравниться с тем, что я нанёс себе сам. Рубашка так и осталась лежать на кровати. Дазай не собирался прикрываться — не тогда, когда внимание лиловых глаз оказалось полностью приковано к его телу. Фёдор рассматривал каждый его шрам с таким интересом, что физически это могло бы ощущаться как полноценное прикосновение. Не успел он подумать об этом, как прохладная рука невесомо коснулась его талии, обводя контур длинного рваного шрама, уходящего вниз до середины живота. Дыхание внезапно сбилось, и Дазай едва успел подавить мелкую дрожь. — Это была попытка самоубийства? — шёпот колдуна прозвучал несколько тише и глубже. — Я пытался утопиться в колодце, но край острой стенки чуть не вспорол мне полживота. К слову, в самом колодце на дне было чуть больше метра воды, утонуть не получилось, зато больно было жуть как, — Дазай слегка раздвинул ноги и провел рукой по легкой ткани хлопковых штанов на внутренней стороне бедра. — В тот день я получил два больших шрама и провалялся все лето, прикованный лихорадкой к кровати. Достоевский на мгновение прикрыл глаза и тяжело вздохнул, отказываясь произносить слова вслух. Его изучающий взгляд переместился выше, многочисленные шрамы покрывали бо́льшую часть стройного тела, большие рваные раны чередовались с тонкими белесыми линиями. Были и совсем свежие отметины. Достоевский хмурил глаза и невесомо касался каждого росчерка чужой пережитой боли. Сам Дазай испытывал двойственные ощущения, легкие касания колдуна были приятны, однако жар, который одолевал его с каждой минутой, приносил мучительно непонятные чувства. Неприятно не было, скорее — было уж слишком приятно. Солнце уже совсем скрылось за горизонтом, и сейчас их освещали только пара свечей и керосиновая железная лампа. Золотистый свет дрожал на лице колдуна, и Дазай всматривался в его выражение, пытаясь найти хоть каплю отвращения, но видел лишь мягкий блеск красивых глаз. И чувствовал, как аккуратно дышит Достоевский, словно бы стараясь скрыть немного сбившееся дыхание. Холодная рука вскользь провела по груди, ногтем слегка задевая твёрдый от прохладного воздуха сосок. Дазай не сдержал вздоха, слегка запрокинув голову, он стиснул зубы, мысленно страдая от этой сладкой пытки. Однако прикосновения прекратились, и он непонимающе открыл глаза, из-под ресниц наблюдая за чужим смятением. — Ты можешь продолжить, — он мягко поймал чужую руку, притягивая Достоевского ближе к себе, так, что их лица оказались на расстоянии не более десяти сантиметров. — Дазай, — прошептал Фёдор, но, не успев продолжить, он почувствовал, как рука Осаму легла на его бедро, и как мягко чужие губы коснулись его собственных. Поцелуй получился мокрым и смазанным. Осаму напористо скользит языком глубже в приоткрытые губы, и у Достоевского в легких заканчивается весь воздух. Он надавливает ему на грудь, мягко роняет на кровать, и сам падает вместе с ним. Руки Дазая скользят по чужой спине, зарываются в мягкий шёлк волос на затылке и не дают отстраниться. Губы у Достоевского мягкие, с каким-то едва ощутимым травяным привкусом, и отвечает на поцелуй он так бережно, что у Дазая голова идёт кругом. Руки сами находят мелкие пуговицы на чужом одеянии, Фёдор что-то мычит в поцелуй и, слегка прикусывая верткий язык, отстраняется, давая время, чтобы отдышаться. Дазай, сгибая ноги в коленях, слегка раздвигает их, позволяя Фёдору устроиться между ними. Он чувствует жадный взгляд, которым тот рассматривает его полуобнаженное тело, с лёгкой улыбкой он прикусывает фалангу большого пальца и тут же дразнящим движением проводит по нему языком. Достоевский на это фыркает, его потемневшие глаза неотрывно следят за Дазаем, а худощавые пальцы, что расстёгивают пуговицы одну за другой, приносят очередное ощущение жара. Тяжёлая ткань медленно оседает на пол, соскальзывая с острых плеч. Тело у колдуна бледное, с тонкой молочной кожей, и кажется, без единого изъяна. Дазай касается пальцами его живота и чувствует, как Фёдор вздрагивает под ними и тихо вздыхает. Он тянется к лицу, и колдун понимает его молчаливую просьбу, одаривая губы влажным поцелуем. Дазай невольно дергается и нежно вздыхает, когда длинный ноготь колдуна касается его соска. По телу проходится мелкая дрожь. Достоевский мягко покрывает поцелуями его шею, спускается ниже к груди, выуживая собственным языком первый несдержанный стон. Дазай запрокидывает голову, дыхание совершенно не слушается, как и тело, которое плавится под каждым движением бледных рук. — Позволишь, — жарко шепчет колдун, проникая фалангами пальцев под пояс штанов и массируя нежную кожу. Дазай, распалённый, сейчас может только кивнуть, чувствуя, как его избавляют от последней части одежды. Прохлада касается ног. Фёдор дразнится, невесомо проводит по изнывающему без внимания члену, большим пальцем собирая каплю липкой смазки. И улыбается, слушая тихие вздохи. Внезапно вес с кровати пропадает, Фёдор отходит куда-то к шкафу, а после так же быстро возвращается, держа в руках флакон с какой-то мутной и вязкой жидкостью. Она липко блестит на пальцах, а после Дазай чувствует прохладу прикосновения между ног, и как острый ноготь слегка царапает внутреннюю часть бедра. — Постой, — хрипло шепчет он и заводит руку под спину, — позволь сделать это мне. Фёдор кивает, выливает на его пальцы добрую часть флакона, а остатки размазывает в руке и прикасается к члену. Дазая прошибает заметной дрожью, скользящие движения приносят невероятно приятные ощущения, и он не сдерживает глубокого стона. Тёмным взглядом колдун наблюдает, как Дазай, тихо скуля, вводит в себя один палец, от этого вида он чувствует, как болезненно его собственный член упирается в ткань плотных штанов, а по телу разливается томительный жар. Он несдержанно пододвигается ближе, оставляя поцелуи на острой коленке, и постепенно спускается ниже к длинному шраму на внутренней стороне бедра. Его пальцы медленно ласкают чужой член, отвлекая от неприятных ощущений. Постепенно Дазай привыкает, добавляя второй, а затем третий палец. Растяжка занимает мучительно долгое время, и когда раскрасневшийся, мокрый от пота и жара Дазай наконец вытаскивает пальцы и слабо кивает, Достоевский чудом сдерживается, чтобы не войти в него одним резким движением. Член проникает туго, Осаму слабо шипит и сжимает чужие острые плечи, оставляя пунцовые следы на белоснежной коже. Колдун сцеловывает лёгкую боль с чужих губ и проникает на всю длину, заставляя Дазая несдержанно простонать. Тело постепенно привыкает, и Фёдор на пробу делает пару толчков. Дазай охотно отзывается, судорожно вздыхает на каждом движении и тихо скулит от новизны ощущений. Он чувствует, как член Фёдора проникает в него с каждым толчком и как нестерпимый жар закручивается внутри живота. И, он может поклясться, он почти готов кончить, когда поднимает взгляд на чёрные, словно бездна, глаза колдуна. Толчки, то нежные и плавные, то несдержанно резкие, заставляют тело плавиться, а мысли полностью раствориться. Едва осознавая себя, он крепче цепляется в мокрые от пота плечи, скользит ногтями по коже, оставляя яркие царапины, и шепчет на ухо колдуна что-то совершенно пошлое и несдержанное. Фёдор от этого шипит на него в ответ и толкается глубже, сильнее, так, что громкие стоны наполняют все пространство маленькой комнаты. Осаму позволяет ему брать себя грубо, позволяет худощавым пальцам до боли сжиматься на бедрах, оставляя мелкую россыпь из синяков. В этот момент ему кажется, что он мог бы позволить ему что угодно, но Фёдор не переходит границ, оставляя Дазая метаться на грани реальности от интенсивности ощущений. Он тихо скулит в поцелуй, когда чувствует, как напрягается Фёдор всем телом, готовый кончить. Его ноги обхватывают тонкую талию, не позволяя отстраниться, и колдун мягко кусает губы, заглушая собственный рык. А после изливается внутрь. Дазай чувствует, как его наполняет вязкая горячая сперма, и ему хватает пары движений, чтобы излиться следом.

***

Длинные пальцы перебирают непослушные пряди, ногти слегка царапают нежную кожу шеи и поддевают бинты. Под ними — ни следа былого пореза. Дазай мягко щурится и приоткрывает глаза, встречаясь с лиловым взглядом. В полусне он не сразу понимает, где он находится. Человек из его сна что-то тихо шепчет ему на ухо, и знакомая теплая ладонь крепко удерживает его за руку. Тяжелые воды реки не дают рассмотреть лица, но сейчас Дазай может отчетливо видеть его глаза — до боли знакомые глаза колдуна. Он резко вздрагивает, и сон отпускает. Говорят, колдун любит уединение. Говорят, у него мертвое тело и проклятая душа. И еще — что не обрести ему вовеки покоя. Дазай улыбается слабо, перебирает сквозь пальцы длинные пряди и думает, что проклятие, разделенное на двоих, — участь не такая и страшная.