искренность

ночь лунная, пьяная, ласковая. в тёмном небе растворяется диск луны, такой же разнеженной и уставшей, мрачно сияющей на почти чёрном полотне. звёзд много, они составляют целые мириады, будто один несмышленный звездочëт нёс банку, споткнулся и случайно рассыпал их по небу, попросту растерял. ночь тёмная. ночь приятно сладкая, тёплая, дурманящая голову, мешающая мысли. ночь особенная. так кажется, когда наблюдаешь за ней, отвлекаясь от шума, исходящего из квартиры на окраине свердловска. так кажется славе бутусову, пока он стоит на открытом балкончике, пока смотрит в разверзнутую пасть тьмы, на её зубы в виде звёзд и ярко жёлтый глаз луны. это очень красиво. так, что почему-то совсем не романтичная натура славки очень хочет спуститься в самые нежные мечты и мысли. ему хочется думать о том, какие метафоры можно подобрать к такой красивой ночи, но он прекрасно знает, что не умеет о таком писать. он не умеет писать о романтичном, не привык видеть красоту в таких мелочах. вот илья умеет. он пишет о подобном так хорошо, что иногда слава даже немного завидует. кормильцев — самый настоящий поэт, талант с большой буквы, а что же слава? славины текста никогда не сравнятся с текстами ильи, никогда не будут иметь такой глубокий смысл, скрывающийся в красиво сложенных образах и метафорах. но славе почему-то именно сейчас жутко хочется набросать пару строк, хотя бы парочку, совсем немного! вдохновение настолько сильное, что бутусов на мгновение совсем забывает о своём неумении. он находит в кармане рубашки записную книжку с ручкой. слава часто таскал их с собой на всякий случай, он имел такую привычку — постоянно что-то записывать. сейчас эта привычка послужила ему самым настоящим товарищем. слава прислоняется спиной к стене и начинает писать о том, что первым идёт в голову. о красоте неба он выражается как о «чёрном вулканическом камне», а о звёздах — «зародыши извержения». ерунда полная, казалось бы, но славе хочется, и он пишет дальше. мысли бегут подобно скоростным электричкам или лентам кассет. они беспорядочно прыгают, не давая славе передышки, и он старательно, покорно своим властителям, записывает каллиграфическим почерком о бегущих молочных реках, каким-то образом ссылается на «чёрного человека» есенина, а заканчивает песней... агаты кристи. оно приходит как-то само, и слава элементарно пишет про «мрачную агату», делая своеобразную отсылку. она настолько странная, но славе она кажется настоящим прорывом. нужно будет потом обязательно показать остальным, а в первую очередь — показать илье, чтобы он увидел, что слава бутусов тоже что-то умеет и тоже хорошо пишет. очень по-своему, но тоже хорошо. находка продолжает крутиться в голове, и слава мыслями медленно обтекает агату. он вспоминает про братьев самойловых, сашу козлова. вадим талантливый, решительный и уверенный в себе. славе такие нравятся, но с вадимом ему доводилось только работать. он был достаточно строг в таком плане и дружить не стремился. сашу слава сразу отставляет в сторону и принимается облизывать глеба. глеб, глебка, глесенька. его имя хорошо звучит на все лады, а пьяный разум почему-то сильно затачивает такой приятный юношеский образ. у славы перед глазами картинка, где глеб смеётся, а голубые глаза искрят теплом, ласковой нежностью. у младшего самойлова приятная улыбка, в ней спрятаны солнечные зайчики и особая мягкость. а кудри... славе лучше про них не думать. он слабеет каждый раз, когда вспоминает про кудри глеба, которые на вид лучше всех самых мягких вещей в мире. бутусов о них думает больше, чем стоило бы, мысленно зарывается в них пальцами и откровенно наслаждается. он представляет, как глеб ластится под его ладонь, как тихо и скромно просит ещё, лишь бы слава не останавливался, лишь бы не отпускал, не убирал руку. а слава бы и не убрал, он бы только аккуратнее стал их перебирать, представляя, что это самая огромная драгоценность или настоящее седьмое чудо света. бутусов влюблён. он этого не показывает, ни в коем случае не позволяет себе перейти черту. да, он не романтик, но так слаб, когда дело касается глеба. стоит только вспомнить, как вадим ведёт его за собой на студию, потому что «глеб хочет посмотреть, как ты работаешь, слав». слава в таких моментах начинает лихорадочно думать, как бы не ляпнуть чего-то лишнего, не отпугнуть, внешне оставаясь таким же серьёзным и собранным, как и всегда, когда работает. вот только глеб восхищенно слушает даже самые странные высказывания славы, его специфичную конструкцию предложений и речевую модель. слава любит размышлять о музыке, он обговаривает моменты с каждым, включая вадима, и замечает, как меняется выражение лица глеба, когда он говорит с его старшим братом. слава не слепой, он всё прекрасно понимает, но всё также держится на расстоянии. ему элементарно страшно — достаточно большая разница в возрасте, общественное мнение, медийность... но сердце болит, оно болит по глебу, скулит израненным зверем и умоляет. слава старается его игнорировать и тем самым делает только хуже, потому что теперь его глаза горят ещё ярче при одном взгляде на младшего самойлова, вот прямо как сегодняшние звёзды. хлипкая, старенькая и повидавшая виды дверь балкона скрипит, впускает в себя нового гостя, хоть и незваного, но приносящего с собой запах мандаринов и той атмосферы, царящей в квартире. на момент слышится шум голосов и звуки гитары, но совсем скоро они вновь остаются лишь фоновыми, потому что дверь закрывается, вновь отделяя холодное ночное пространство от квартиры. — простите... — юный голос, который славе снится по ночам, сейчас обращается прямо к нему, и он тут же поворачивается, а глаза оживляются. — я не помешаю? глеб в лунном свете особенно очарователен. молоком этот свет разливается по кудрявым волосам, попадает на щёку, из-за чего у славы сразу же появляется желание туда поцеловать и больше ни о чём не думать, но он сдерживается, лишь наблюдает за тем, как младший самойлов преображается. белая рубашка сидит на нём так хорошо, а симпатичные брючки определенно дополняют образ. глеб весь такой крохотный, совсем маленький, его хочется сгрести в объятия и не отпускать. мир для него слишком жесток, так кажется бутусову, когда он смотрит в эти небесные глаза под навесом густых ресниц, когда видит мягкие, пухлые и искусанные в кровь губы и знает, что не сможет их поцеловать. славу ломает, его косит, но он всё также держит дежурную улыбку. иначе не умеет. как бы быстро не билось сердце из-за одного присутствия глеба рядом, как бы не спирало дыхание, слава не потеряет лица. это же сам вячеслав геннадьевич бутусов, фронтмен наутилуса помпилиуса! он не может расклеиться перед юным глебом, перед его невинностью и ласковыми глазами. не может же, да? — нет, конечно, вставай рядом, — говорит слава хрипло, больше от нервов, чем из-за прокуренного голоса. он прячет записную книжку с ручкой в карман рубашки и наблюдает за тем, как глеб встаёт рядом. — я же просил обращаться ко мне на «ты». опять забыл? кажется, глеба его слова очень пугают. он весь сжимается, подобно ëжику выпускает иголки и чуть пристыженно опускает голову. слава не может перестать им любоваться. это невозможно и незаконно, нельзя быть таким хорошим. всё же бутусов решается немного его успокоить, укладывает свою ладонь на аккуратное плечо и проводит чуть пониже. глеб от прикосновения дёргается, напрягается ещё сильнее, но после чуть расслабляется, доверительно встаёт даже совсем рядом. — да, простите... то есть, прости, слава, — глеб смущëн, но он точно также хочет быть поближе, — я вышел покурить, а потом вспомнил, что оставил все сигареты вадику. думал, что просто подышу. слава тут же тянется за своими, тащит из кармана брюк пачку кента восьмёрки. последняя осталась, а последнюю по уральскому негласному закону отдавать нельзя. слава думает недолго, подцепляет сигарету губами и подпаливает фильтр. он даже не тянет никотин, сразу передаёт сигарету глебу. тот смотрит на него глазами щеночка, которого только подобрали с улицы, который из-за этого готов лица облизывать своим хозяевам всю жизнь. слава же совсем немного теряется, заметив такую реакцию. он бы глеба к себе прижал крепко и не отпускал бы, слишком уж младший самойлов очаровательный, ласковый, нежный. глеба пока ещё не задела вся грязь рок-индустрии, он ещё не прочувствовал горький вкус разочарования, когда что-то не выходит. этот маленький ангелочек с огромными голубыми глазами, растрепанный, жадно поглядывающий на славу и тянущий сигарету пока ещё совсем чист. слава выдыхает, явно не решаясь ни на что и одновременно, видимо, на всё сразу. он смотрит на глеба тёмными глазами, живо блестящими от какого-то своего огонька. — могу ли я... — глеб понимает всё без слов, и славе кажется остальной мир каким-то нереальным. он перехватывает сигарету с чужих пальцев и делает крупную затяжку. это не помогает привести мысли в порядок, и бутусов выпускает сигарету изо рта. внутри у него щёлкает, ему кажется, что нужно действовать сейчас, пока такой красивый момент, пока они одни на балконе, пока... мыслей много, они все мельтешат чуть ли не перед глазами. глеб замечает некую взволнованность славы и вопросительно поднимает бровь. неужели что-то случилось? он уже думает спросить причину чужого беспокойства, но не успевает. слава оставляет аккуратный поцелуй на его губах и тут же отстраняется. кажется, ему стыдно, и он весь горит. развратил, развратил этого ангелочка, это невинное создание. а глеб стоит, глазами хлопает непонимающе и густо краснеет после пары мгновений. — прости, я не должен был. я... — оправдания застревают в горле. поздно, уже всё сделано. слава нервно выдыхает, не находя каких-то ещё слов, и глеб успокаивающе кладёт руку на его плечо, аккуратно поглаживая. — это... было приятно. не извиняйся, слав, пожалуйста, не нужно, — а бутусов млеет, он тает, хоть и внешне остаётся таким же чуть серьёзным, нахмурившим густые брови. глеб не оттолкнул, он наоборот прижался, и от этого осознания славу прошибает. он обнимает глеба, чуть стискивает его рубашку в пальцах и становится тепло. глеб вкусный, сладкий, мëд размазывает по славиному сердцу, а он чувствует себя очень неловко. впервые он перед кем-то расклеился настолько сильно. но, может, оно и к лучшему? искренность всегда лучше. слава утыкается носом в чужую шею, чувствует, как глеб на это реагирует, как мурашки бегут по его коже. и слава улыбается, когда глеб начинает методично перебирать его волосы со свойственной ему аккуратностью. близилась полночь.