Парижский паноптикум для любопытных девиц

Лизетта была наслышана о вольных парижских нравах теперешней прекрасной эпохи. На закате XIX века публика по привычке осуждала разврат, но уже не пыталась его скрывать. Так что даже сейчас девушка до конца не верила, что родители действительно определили её в старинный пансионат, названный в честь Марии Египетской. Пансионат располагался на южной окраине Парижа, а был основан ещё во времена Короля-солнца. Здание, если посмотреть на него сверху, полукруглое, в форме подковы, обступало небольшой симпатичный садик. Двухэтажное, из отшлифованного серого камня, c узкими, скруглёнными наверху окнами, здание пансионата невольно порождало воспоминания о галантных развратниках той поры — а также отчего-то об эпохе гугенотских войн. Лизетта никак не могла привыкнуть к высоким каменным коридорам, шахматным плиткам на полу и пресной еде. Белокурая, с ангельским личиком и выразительными голубыми глазами, и при этом низенькая и хрупкая, с совсем небольшой грудью — по-своему милая, но совсем не того типажа, как знаменитые парижские красавицы нашего времени. Этому нежному, но полному жизни бутончику ещё только предстояло раскрыться. Софи де Мезан была одного с ней возраста — но в этой бретонке с невероятно выразительными почти чёрными глазами и змееподобными прядями каштановых волос уже проступила будущая женщина, которая погубит немало мужчин. Было только неясно, сделает она это как содержанка или как королева. Даже сквозь чуть мешковатую школьная форму можно было заметно, что её фигура уже оформилась — с округлыми бёдрами, крепкой грудью, плоским животом и тонкими, но сильными ляжками, словно вырезанными из слоновой кости. Это был тот самый идеал женской фигуры, что навечно замер в обнажённом мраморе древнегреческих статуй — а всем прочим обитательницам пансиона оставалось ей только завидовать. Революция освободила пансион от опеки сестёр кармелиток, но девочек продолжали одевать в какие-то диковинные полумонашеские платья. Хотя достаточно было взглянуть на то, как жарко дышат их груди, и как вспыхивают адским пламенем их юные глаза, чтобы понять: под грубой материей блуждают самые изысканные страсти. Ну всё же почему эта бретонка Софи сказала Лизетте, что хочет видеть её после обеда? Что это за тайна, которую ей собирается поведать одна из самых прекрасных обитательниц пансиона. У Лизетты не получалось даже додумать эту мысль до конца. Стоило ей хотя бы задуматься об этом, как сладкое предвкушение тайны перехватывало дыхание и мысль уже просто не могла двигаться дальше. Но вот наступил день посещений. К ней сегодня никто не приехал, но оно и к лучшему. Как раз будет время узнать, что хочет от неё Софи? Пол в коридоре выложен квадратами чёрного и белого мрамора. Он стал ей почти знакомым. И даже прохлада, которая от него веет, приятно ласкает лодыжки. Лизетта старалась шагать как можно бесшумней. Не то чтобы это имело какое-то значение. Ей просто нравилась сама игра. А вот и Софи. Бретонка дожидалась Лизетту возле одной из тех небольших дверей непонятного предназначения, которые всё ещё попадались ей в коридорах пансиона. В тёплом полуденном свете, что падал из высокого окна, она казалась, особенно созревшей и прекрасной. Лизетте даже не верилось, что они ровесницы. — Я вся в нетерпении,- произнесла Лизетта,— Так что же ты хотела мне показать. Софи вместо ответа загадочно улыбнулась, достала небольшой серебряный ключик и открыла ту самую дверь. — А всё-таки, что там?— спросила Лизетта, не двигаясь с места. — Скажи, милая,— заговорила Софи, как бы невзначай проталкивая подружку в комнату,— А ты бывала в паноптикуме? — Да, несколько раз. Но это было в родном городе. Про парижские я не знаю ничего. Они, наверное, намного лучше. — Ну вот, сейчас и посмотришь. Здесь у нас что-то вроде паноптикума. Комната была тесной, как шкаф. Из обстановки в ней были два кресла и странное зеркало перед ними, чья серебристая стальная поверхность практически ничего не отражала. Софи опустилось в правое кресло. Лизетта решила последовать её примеру и заняла левое. — А что показывают в этом паноптикуме?— робка спросила она. — Этот паноптикум обустраивал тот же мастер, что делал похожую штуку в оранжерее у моего дядюшки,— загадочным тоном произнесла Софи и в её глазах заплясали коварные искорки,— От него же я и узнала про эту комнату. За небольшую услугу разумеется. А потом он просто поговорил с господином директором и попросил выдать мне запасной ключик. Потому что господин директор очень не хотел бы, чтобы про эту комнатку узнал кто попало. — На что ты намекаешь? — Ты всё равно сама увидишь примерно через пару минут. К тому же, я обещала господину директору никому не рассказывать про эту маленькую тайну нашего пансиона. Скажу лишь, что таких комнат у нас две. — Тогда, может быть, ты расскажешь про то зеркало, что было устроено в оранжерее твоего дедушки? — Дядюшка был большим почитателем мсье Руссо и сторонником естественного воспитания. Поэтому он разрешал мне и другим девицам из семейств его круга веселиться и играть в его прекрасной тропическая оранжерея, причём резвились мы как настоящие дикарки — совершенно голыми. И знаешь, это было просто незабываемо. Мало кому в Париже известное-это удовольствие. Скакать абсолютно голой, под нежными струями воздуха. Ну и возможность просто присесть под кустик, чтобы орошить землю тоже много что значит. На этом месте Лизетта ощутила, как её уши вспыхнули, словно два факела. Рассказ Софии был невероятно непристоен, и уже этим приковал её внимание намертво. — Что же касается паноптикума, похожее зеркало, только намного больше, было установлено на противоположной от входа в дядюшкину оранжерею. Так что дядюшка и его гости могли наслаждаться зрелищем наших игрищ, оставаясь совершенно незамеченными. — Ты хочешь сказать, что твой дядюшка… любил разглядывать тебя голой? — Не только он. И не только меня. Тут Лизетта ощутила тёплый зуд и жжение уже между ног. Она физически ощущала, как спускается всё ниже и ниже по этой лестнице соблазна. — А дядюшка пытался когда-нибудь с тобой… Ну, ты понимаешь — не только разглядывать в оранжерее. — Тихо, тихо,— зашептала Софи. Представление начинается. Щёлкнул невидимый рычажок и зеркало посветлело. Теперь там можно было увидеть комнату для свиданий с родственниками, что располагалась за стенкой. Лизетта разглядела высокое окно с рамой в форме восьмиконечного креста, круглый столик и потёртую софу из красного дерева. На какое-то мгновение эта комната оставалась пустой и без движения, так что Лизетте даже подумалось, что они сейчас зачем-то смотрят на искусно исполненную картину — а потом дверь открылась и в комнатку шагнула её настырная рыжая одноклассница Эмилия, колючая на язык, но все равно по-своему славная девушка. А за ней вошёл какой-то незнакомый господин лет на пять её старше, гладко выбритый, в одном пальто и модной фетровой шляпе. Оказавшись наедине с девушкой, он тут же отбросил шляпу и пальто — а в следующее мгновение Эмилия уже была в его объятиях. Со стороны было прекрасно видно, как тяжело дышит её грудь, как страстно сверкают глаза и так рвётся из-под одежды её гибкое, словно сработанное из меди тело. — Кем ты назвался, чтобы пробраться в эту пародию на монастырь?— наконец, выдохнула она. — Твоим двоюродным братом. — И легко было их убедить? — Хватило сотни франков. — Я всегда подозревала, что в этом монастыре много от борделя. — Я полагаю, они решили, что раз я заплатил столько — значит, мне по-настоящему необходимо тебя видеть. Как ты проводишь тут время? — Благопристойно и скучно. Как это здесь и принято. Это терпимо, но мне кое-чего не хватает. — Чего же может не хватать в Париже? — Того, что ты мне дал в тот вечер, когда меня развратил. — Что за выражение… разве так разговаривают воспитанницы парижских пансионов? — Это было не просто соблазнение. О нет! Ты открыл мне целый мир, и я хочу туда возвращаться снова и снова,— Эмилия уже выскользнула из чёрного платья гимназистки и опустилась на софу. Теперь можно было разглядеть её угловатые плечи, необычайно острые груди, похожие на два конуса, а ещё все те же рыжие кучеряшки между ног. Её ненастоящий двоюродный брат уже тоже избавился от галстука и рубашки, и теперь расстёгивал брюки. — Я опасался, что мужчин в Париже тоже немало,— заметил он. — Если бы ты и дальше мешкал, я бы сама отправилась на поиски. — Что, многие здешние мужчины увлекаются гимназистками? — Как будто ты сам такой не увлёкся. Наконец, брюки упали на паркетный пол, выпуская наружу здоровенный член, настоящую дубинку, какой впору от апашей отбиваться. Лизетта чуть не присвистнула от увиденного. Эмилия, похоже, тоже смогла оценить это мужское сокровище. И тут же обхватила его губами и начала обрабатывать с ловкостью и страстью прирождённой куртизанки. — А они… с той стороны… видят, что мы тут на них смотрим?— очень тихо, чтобы не спугнуть любовников, спросила Лизетта. — С той стороны это выглядит как потускневшее зеркало на стене,— отозвалася Софи чуть хриплым голосом Лизетта попыталась припомнить это зеркало. Но получилось припомнить только то, что за полгода она всего пару раз заглядывала в эту комнату и так и не успела толком её изучить. Так что она просто спросила: — А ты покажешь мне другой паноптикум нашего пантеона? — Если ты захочешь, мы посмотрим. — А что показывают там? — Там комнатка попросторней, а зеркало показывает нашу девичью купальню. В этом паноптикуме частенько бывают те, кто спонсирует наш пансион. Так что твоё тело оплатило то, что не смогла бы оплатить твоя семья. Выходит, рыжая, понимает всё правильно. Здесь действительно немного бордель. А может быть, даже и настоящий бордель… — Скажи, если кому-то из попечителей понравилась воспитанница — он может пригласить её к себе в комнату для приватного экзамена? — Тут действуют те же правила, что и в оранжерее моего дядюшки. — А какие правила там действовали? — Молчи! Всё пропустишь! — прошептала Софи, опуская украдкой ладони ей на грудь. Сперва она ласкала сквозь чуть грубую ткань платья. Это было немножко не комфортно, но от этого и особенно приятно: с приятной горчинкой, как в кофе или в шоколаде. А тем временем по ту сторону зеркала рыжая наконец-то закончила облизывать дубину своего возлюбленного и распахнула ноги, приглашая его в свою ароматную и влажную пещерку. На этом этапе Софи тоже взялась за дело. Ловкими отработанными движениями она принялась стаскивать платье с плечей своей подружки. Вот обнажились плечи, вот ключицы, а вот и выскользнула на волю грудь. Теперь Софи могла облизывать сосочки. Её язычок так и плясал, посылая в грудь сладкие импульсы. Потом Софи сама выбралась из платья и помогла освободиться телу Лизетты. Сравнивая себя с великолепным телом подруги, девушка немного стеснялась, но это смущение быстро растаяло под жаркими поцелуями черноволосой бретонки. Бросая взгляд на зеркало, она могла попутно видеть, как ненастоящий двоюродный брат старательно трахает рыжую Эмилию, не забывая играть с её язычком. Костлявая гимназистка отдавалась со страстью искушённой куртизанки. У Лизетты кружилась голова, она уже ничего не соображала и просто отвечала на ласки сильной и искушённой подруги. Тесная комната, да ещё и загромождённый двумя стульями, не особенно годилась для подобных забав — но помехи только усиливали постыдное удовольствие. Лизетта так и не поняла, как её лицо ухитрилось оказалось между ног у подруги. Она решила попробовать и лизнула заветную щёлку, что истекала волшебным соком — и солоноватый, как у зельтерской воды вкус пришёлся очень ей по душе. И Лизетта заработала язычком — сперва очень робко, чтобы не прерывать драгоценного удовольствия — и очень скоро вздохи и постанывания подруги показали, что она на верном пути… Она опускалась в негу наслаждения, словно в пуховую перину. И в конце концов просто замерла, на полу, в не очень удобной позе и по соседству с тёплым, обнажённым и прекрасным телом Софи. Лизетта понимала, что ей предстоит задать многоопытной подруге немало вопросов. Начиная с того, почему Софи выбрала для очередной забавы именно её… Но точно так же было ясно, что сейчас для вопросов не время. Сегодня их язычки и так хорошо поработали, а безмолвное общение тел было выразительней любых слов. Поэтому она просто перебирала вопросы в уме, играла ими, как шариками. Что происходит в соседней комнате, она не знала — просто догадывалась, что там тоже получили своё удовольствие и теперь, видимо, отдыхают, прежде чем проводить себя в порядок и прощаться. Лёгкий язычок прохладой лизнул по обнажённой груди. Это было несколько щекотно. Лизетта открыла один глаз — ей не хотелось тратить силы на большее. И снизу вверх, под немыслимым прежде углом, под которым все предметы причудливо искажались, словно на знаменитых гравюрах безумного Пиранези, она увидела, что дверь в их потайной паноптикум приоткрылась и в получившемся проёме блестит позолоченное пенсне господина директора. Господин директор не произносил ни слова — только смотрел и дышал. Даже он, человек искушённый и многоопытный, не мог отвести взгляд от двух цветущих девичьих тел, что примостились на полу в закутке, где толком нет места даже для двух стульев. Едва ли он всерьёз собирается их наказывать или хотя бы удивился тому, что увидел. — ведь именно у него Софи раздобыла заветный ключик. Не стоит забывать, что именно он придумал устроить в пансионате эти комнатки-паноптикумы и много раз проводил там время, разглядывая во всех подробностях тела своих очаровательных обитательниц. Но господин директор, конечно, сейчас воспользуется выпавшим случаем и прикажет для начала одеться и пойти к нему в кабинет. Могло быть даже и так, что Софи заманила её сюда не только чтобы понаблюдать за развлечениями рыжий, О которых будет забавно посудачить в общей спальне после отбоя, ну и для того, чтобы устроить эту якобы неожиданную встречу и поблагодарить господина директора за оказанное доверие ещё одним молочно-белым и нетронутым девичьим телом… И, ещё с утра совершенно невинное, сердечко Лизетты затрепетало в предвкушении ещё одного постыдного приключения.