Шекспир

      Порывы прохладного ветра колыхали вышитые золотыми нитями шторы, проникая в комнату сквозь щели в старых деревянных оконных рамах. Было темно — солнце уже зашло, так что приходилось довольствоваться скудным и слабым светом свечи из канделябра. На страницу капнул воск, растёкшись теплой лужицей и тут же начав твердеть. Романов недовольно нахмурил брови, но, не сильно огорчившись, прикрыл книгу и отложил в сторону. Несмотря на то, что он по природе своей был аккуратен и бережлив ко всему, особенно к искусству, сиё произведение он оберегать не был намерен — слишком неприятные при его прочтении складывались картинки в голове, заставляющие пальцы с невольным омерзением отдёргиваться от бумаги. Возмутительно. Ужасно. Образ столицы представлялся в книге до тошноты презренным и грязным.       Дверь внезапно открылась. Романов вздрогнул от резкого звука. Он обернулся и увидел бывшего наставника.       — Всё ещё не спите, Александр? Вы так почти не отдыхаете, а тут и зрение, по ночам читая, портите, — Михаил заботился о столице? Это странно и подозрительно. Хотя в последнее время Московский много странного делал. Сразу, как он смог ходить после пожара, от воспоминаний о котором у Романова до сих пор мурашки, он постоянно звал Александра гулять в сад. Они могли просто молча ходить, наслаждаясь обществом друг друга и природой. Первое время приходилось держать Московского под руку, так как тот был слабым, позже он сам смог прогуливаться уже без опоры, но отказаться от постоянно холодного Романова под боком не смел. Это были слишком приятные ощущения. От них тепло разливалось по телу, органы будто скручивались и переставали стабильно функционировать, а в животе начинали порхать бабочки. Было слишком хорошо, чтобы отказываться.       — Как Вы можете наблюдать… Однако, имею дерзость заметить, я — столица, а не фарфоровая кукла, и сам разберусь, с вашего на то позволения, — откинув мешающие мысли, заявил Санкт-Петербург, с гордостью вздёрнув острый подбородок.       Он не позволит говорить кому-то с собой в таком тоне, заставляющим его чувствовать себя взбалмошным мальчишкой, которого отчитывают. Его личные, трепещущие внутри чувства в данный момент не были важны — главнее репутация и умение держать себя в руках. Александр расправил плечи, осанка его была идеальной, а взгляд строгим и с напускной холодностью. Бледная кожа его слегка отдавала желтоватым в свете свечи, а руки, скрещенные в замок, покоились на книжной обложке. Острые черты столицы, сточенные худобой (кому вообще нужна еда, когда есть работа?), были словно бумага, натянутые на кости и прикрыта сшитыми точно под него нарядами — он уже расслабился вечером, снял с плеч голубую ленту повесив её на спинку стула, а верхние пуговицы его воротника, доводящие ранее до удушающего головокружения, были расстёгнуты.       — Не смею возражать, — Михаил шутливо нагнул спину в поклоне, выражая своё почтение. — Не желаете продолжить наш спор в саду? Погода на редкость хороша сегодня. Звёзды видны на небе. Нечасто такая погода бывает в Санкт-Петербурге.       — Да, красота и только, — Александр мечтательно взглянул на звёзды из окна. — Извольте прогуляться.       Романов по обыкновению протянул свою руку и дал опереться на себя, хоть Московскому это и не было нужно.       — Увольте, я не калека более, — усмехнулся Михаил, но под руку бывшего ученика взял — всё-таки, шрамы стягивало периодически неприятной болью.       — Волен заметить, Вы никогда таковым и не являлись — мимолётная слабость это далеко не приговор, — парировал Александр, кинув последний мрачный взгляд на книгу на столе и направляясь к двери, мысленно рассчитывая время сегодняшнего отхода ко сну и отдаляя его на несколько часов позже — прогулка это одно, а работу никто не отменял. Значки на бумаге не менее важны, чем звёзды на небе, а запах канцелярии столь же силён, сколько приятной под ногами травы и пыльного гравия.       — Ваша правда. Вот только эта мимолётная слабость уже не в первые, Москва горела уже множество раз, я даже не могу сосчитать сколько, — Михаил тяжело вздохнул. — Однако, судя по всему, Вы мыслями не здесь. Вы о работе опять думаете. Мне кажется, Вам пора всё-таки отдохнуть. Негоже столице постоянно работать.       — Делу — время, потехе — час, — с умным видом изрёк Санкт-Петербург, будто бы сам и слышал эту цитату от Алексея Михайловича, хотя на тот момент его ещё в планах даже не было. — Не до конца понимаю концепцию «отдыха» городов. Я ведь в любом случае не скончаюсь пока ещё.       Александр скептически посмотрел на Москву, приподняв брови, всем своим видом ставя слова бывшего наставника под сомнение.       — То, что Вы не скончаетесь в ближайшие несколько веков, не даёт Вам право не отдыхать это время. Если Вы будете постоянно думать о работе, мне будет не с кем спорить. Жизнь так сразу потеряет смысл, — Московский ухмыльнулся. Сердце Романова будто пропустило удар. Михаилу очень шло это выражение лица, как и любое другое. Он даже в гневе был прекрасен. Александру всегда приходилось сжимать кулаки, лишь бы не поцеловать Мишу в моменты его особенной красоты.       Однако слова бывшей столицы были от этого не менее раздражающими. Кем он себя возомнил, чтобы судить о смысле? Воображает из себя самого умного во всей империи, ага. Так Санкт-Петербург ему и поверит и побежит за ним, словно доверчивый щенок, бросив свои обязанности. Михаил этого не дождётся.       — А что, если работа для меня и есть смысл? — дерзко возразил Александр, с раздражением и капризностью — почти детской — фыркнул.       Столица не может позволить себе отдыхать, пока у империи трудные времена. А они буквально всегда. Войны, голод, недовольства в народе и дворянстве. Санкт-Петербург — не какая-нибудь деревушка из захолустья, он — центр культуры, политики и прочего, что гораздо важнее, чем бренные, человеческие потребности.       — Значит, пора что-то менять. Работа не должна быть смыслом, даже если Вы — столица, — Московский заглянул в серые глаза Александра, чтобы донести всю важность своих слов. Вот только напротив он увидел стальную уверенность в собственной правоте, что становилось ясно — его будет трудно переубедить.       — Отчего же? Извольте объяснить, — с некой язвительностью ответил Санкт-Петербург. — И уж не Вам мне указывать.       Они вышли на улицу. Александр нахмурился и прищурился, попытавшись проморгаться — после долгого нахождения в замкнутом, тусклом пространстве взгляд отказывался фокусироваться, а глаза неприятно болели.       — Вы забываетесь, Александр Петрович, — осадил младшего Михаил, наблюдая с неодобрением за тем, как столица прикрывает глаза тыльной стороной ладони.       — Что ж, Вы тоже, Михаил Юрьевич, — грозно сказал Саша. — Я столица Российской Империи! Явно не Вам мне указывать, сколько мне надо работать и как думать о ней. Я больше не маленький мальчик, а Вы больше не мой учитель. Думаю, я сам во всём разберусь.       Романов вздёрнул нос. Он посмотрел на реакцию Московского. Не стоило этого делать. На лице бывшего наставника читалось огорчение, слова Саши только расстроили его. От этого осознания стало ещё хуже: свет фонаря и грусть Михаила действовали отравляюще. Романов не смог больше сдерживать себя, он часто заморгал, по щеке покатилась маленькая слеза.       Московский, не думая, быстро поднёс руку к лицу Александра и смахнул пальцем мозолющую взгляд слезу.       — Прошу прощения, я не хотел, — он убрал руку так же быстро, как и поднёс, и смущённо посмотрел на дорогу. Затем он откашлялся и добавил более официальным тоном:       — Столица не должна плакать. Не соответствует статусу, Александр Петрович.       Санкт-Петербург с некоторым стыдом и раздражением сверкнул глазами и ответил:       — У меня уже настолько высокий статус, что я сам определяю его стандарты.       — Откуда в Вас эта спесивость, о, правитель? — с сарказмом процедил Михаил, фыркнув.       Хоть Александр и говорил гордо, но для Михаила с его жизненным опытом поведение того было откровенно детским.       — Не ёрничайте, прошу. Иначе, я больше не позволю Вам браться за мою руку, — мелкий шантажист этот Романов. И как ему не стыдно?!       — Только если Вы перестанете плакать при мне, — Михаил выдвинул своё условие.       — Я и не «плакал». Не докажете, — дерзко парировал Александр, выглядя будто нахальный взъерошенный котёнок.       Бывший учитель видел его и в более позорных и худших состояниях. Например, когда он рыдал после смерти Петра в его объятиях, тогда ещё маленький и неразумный. Или во время первых войн, когда испуганная столица скрывалась у Москвы в кабинете от дворцовой суеты. Или за спиной у Михаила, когда Питера невзлюбила Анна Иоанновна. И ещё много, много раз.       — Ох, с Вами спорить себе дороже. Признаю поражение, — Московский поднял свободную руку в знак капитуляции.       — В следующий раз думайте, как только захотите что-то оспорить, — Романов усмехнулся, радуясь победе.       По телу Миши снова разлилось тепло от этого вида. Надо будет почаще вызывать улыбку у ученика. Поправка: у бывшего ученика. Александр больше не тот маленький Саша, который был век назад. Он очень вырос: черты лица стали острее, взгляд — колюче, характер — жёстче. Только с Мишей он мог быть тем самым Сашей, которым был до пожара. Может быть это потому что Саша что-то чувствует?.. Нет, эту мысль даже не стоит допускать, всё равно там ничего нет, Московский только разочарует себя позже.       — Я столица, и… — вдруг Александр запнулся, нахмурился и инстинктивно посильнее ухватился за руку Москвы. Взгляд его слегка поплыл — окружение начало смешиваться в грязную, смазанную, разных оттенков палитру, в ушах зазвенело, словно на ушные перепонки повесили колокольчики, сердце гулко забилось, отдаваясь в грудной клетке, а голову пронзила острая боль, словно из одного виска в другой ему вонзили острую, раскалённую добела иглу. Быть может стоило больше спать. И есть. И отдыхать. Умирать в планы столицы не входило — это совершенно выбивалось из плотно забитого графика. Санкт-Петербург хотел что-то сказать и приоткрыл тонкую линию бледных губ, но из них вылетел лишь хриплый сдавленный вздох. Отвратительное ощущение комка в горле и жжения на кончике языка. В глазах окончательно потемнело, закрутившись вихрем, и Романов окончательно обмяк в руках бывшего наставника, словно тряпичная кукла.       — Саша, что проис… — последнее, что он услышал. Стоп, Миша назвал его Сашей? Не Александром?

*****

      Очнувшись спустя несколько часов в своей комнате, Романов не сразу понял, что происходит. Голова невероятно трещала, а раскрыть глаза было сложно. Они слипались, заставляя снова заснуть.       Переборов сильное желание окунуться в царство Морфея, всё-таки Романов окончательно проснулся. Рядом с собой в кресле он увидел всё ещё спящего Московского. Что Михаил Юрьевич тут вообще делает? Подумать над этим времени уже не было: бывшая столица вздрогнула и проснулась, как только Александр потянулся за водой, а кровать предательски скрипнула.       Но это не помешало столице попытаться взять стакан в дрожащие руки, которые не удержали такой вес. Стекло скользнуло по пальцам и упало на пол с громким звоном, залив одеяло и паркет водой и рассыпавшись грудой осколков. Александр замер, молча наблюдая, как вода постепенно растекается по ткани.       — Руки дырявые? — сквозь зубы процедил Московский.       — Не Ваше дело, какие у меня руки и… — всхлипнула столица, но договорить ей не дали.       — Мозги есть? Аль совсем в голове пусто? Не задумывались ли Вы о таких понятиях, как сон и отдых?       — Каким образом мои якобы «дырявые» руки и отдых связаны? Вы уж извольте объяснить, — требовательный тон Романова удивил Михаила. Он и забыл, что этот ребёнок (уже нет) давно стал столицей целой империи. Раньше он порой и слова не мог сказать, не то что требовать.       — Самым прямым. Если пользоваться мозгами, многое становится понятным, извольте. Если Вы бы пользовались умом чаще, то и поняли бы, что, если не отдыхать и не спать, Вы упадёте мне в руки, чуть не доводя до инфаркта, а потом с невинным личиком всё отрицать. Если спать, то и руки дырявыми не будут, — резко ответил Михаил.       Он так же не собирался отступать — закалённый сотнями лет войн и предательств он не был намерен уступать вздорному мальчишке в споре. Затем, чтобы ещё больше утверждать свою правоту, он добавил:       — Я старше, я лучше знаю. У меня опыта больше, уж поверьте.       — Я и не спорил с Вашим опытом, Михаил Юрьевич, но это не значит, что Вы имеете право вмешиваться в мои дела и указывать, что мне делать. Я — столица Российской Империи и, уж поверьте, разберусь в своих делах. Если Вы не знали, у меня очень много работы, а государственные дела отлагательств не требуют, так что, простите, но мне приходится не спать ночами и обходиться без отдыха. И я сомневаюсь, что, будь Вы на моём месте, справились бы лучше, — на одном дыхании протараторил Романов, чуть ли не переходя на крик.       — Я был на Вашем месте, причём гораздо дольше, чем Вы вообще живёте. И, как Вы можете наблюдать, в обмороки не падал. Необходимо уметь правильно распределять время, иначе какая из Вас столица? Вы не один во всём дворце. В государстве множество людей. Пусть они работают — они менее важны, чем сам город. Подумайте о последствиях. Сейчас Вы истощаетесь, а этим летом у Вас урожая не будет, — резко ответил Москва, встав со своего места и скрестив руки на груди в агрессивном жесте.       — Ох, прощу прощения, Михаил Юрьевич, я забылся. Я совершенно забываю о благополучии страны, постоянно перерабатываю. И совершенно забыл о том, что Вы опытнее меня, — саркастично извинился Александр.       — Раньше надо было думать. Смеете дерзить и саркастично отвечать мне, Александр Петрович? — в крайней степени раздражённости ответил Михаил.       Глаза его сверкнули в ярости. Беспокойство за столицу и праведный, по его мнению, гнев закипали в крови, он резко дёрнулся и дал младшему пощёчину. Голова того по инерции откинулась вбок, на щеке остался алый цвет, словно цветок мака, распустившийся на бледной коже.       По щеке Александра покатилась одинокая слеза, и тут пришло осознание своего поступка.       — О Боже… — Михаил закрыл рот рукой, в его глазах отразился ужас. — Мне не надо было этого делать. Я искренне прошу прощения. Умоляю, простите!       — Не надо извинений. Просто уходите. Я не хочу это сейчас обсуждать, — сказал Романов, повернувшись спиной к Москве. По щекам слёзы текли ручьём, но это нельзя было кому-то видеть, а Михаилу тем более.       — Не хотите? Не будьте слабаком. Словно малый ребёнок, ей-богу… — переключившись в более агрессивный и раздражёный вид, ответил Москва. — Вы — столица, а не нытик. Контролируйте эмоции. Слёзы — признак слабости и глупости. Важная фигура не может себе этого позволить.       Он переживал пожары, захваты, войны, и за это время ни слезинки не обронил. А Питер… Слишком чувствительный. Слишком хрупкий. После пощёчины ему следовало бы накричать на обидчика, но тот всего лишь заплакал, как жалкий трус. Никакой величественности.       — Да, я столица, но я и человек. Вы хоть думали, что у меня тоже чувства есть? Я могу хоть иногда побыть живым существом со своими эмоциями? Я не машина, чтобы постоянно держать лицо камнем. И если Вы этого не понимаете, это только Ваши проблемы. Я не хочу спорить с Вами, Михаил Юрьевич, Вы мой учитель и научили меня всему, что я знаю, за это я Вам благодарен, но наши мнения всё равно различаются, в том числе и в этой ситуации. Именно поэтому я сейчас прошу Вас уйти. Я не хочу продолжать этот разговор, — со слезами на глазах проговорил Романов.       — Ваши чувства никого не волнуют и волновать не будут. Ни один человек в обществе никогда не будет всецело озабочен другим. Эмоции — побочка химических реакций, ошибка, размытие рациональности и ясности. Чувства — погрешность человеческой сущности. И именно поэтому я не уйду. Я не позволю тебе утопать в жалости к самому себе. Тебе плохо? Вытри слёзы и двигайся дальше. Не будь таким… Жалким, — ответил Михаил, брови его нахмурились, сведясь к переносице.       Взгляд бывшей столице был твёрд, но без злобы, лишённый всякой эмоциональной окраски. Санкт-Петербургу необходимо было понять некоторые вещи для своего дальнейшего благополучия, даже если это осознание дастся ему болезненно.       — Жалким? Хорошо… — тихо пробормотал Александр. — Только если Вы не хотите уходить по моей просьбе и оставить в покое, я сам это сделаю.       Романов вытер слёзы, гордо поднял голову и вышел из своих покоев, специально задев плечом Московского.       Выйдя из дворца в сад, Александр побежал самый далёкий его уголок, только бы не видеть Михаила. Питер сел на лавочку, полностью скрытую кустами, и опять заплакал.       Пошёл дождь, накрапывая с тёмных небес и оросив и так порядком влажного от слёз Романова прохладной водой. Вдруг Александр почувствовал некую тяжесть на плечах, и, подняв взгляд, обнаружил над собой тёплую и плотную соболиную шубу, укрывающую его от дождя.       — Простудитесь. Вы и так не в лучшем состоянии… — пробормотал без прежней строгости не понятно как нашедший это место Михаил, склонившись над младшим и слегка прикоснувшись губами ко лбу того, проверяя температуру.       Сердце Саши бешено забилось от этого действия. Хотелось проигрывать в голове, переживать этот момент вновь и вновь, лишь бы никогда не забыть. Хотелось раствориться в воспоминании, растечься лужей.       — Вроде всё хорошо, но я настаиваю, Вам надо вернуться во дворец. Думаю, сами дойдёте, — мягко сказал Михаил. — И ещё кое-что: Вам очень идёт этот румянец.       После этих слов Московский повернулся спиной и быстрым шагом, промокнув до нитки, отправился во дворец с таким же стучащим в груди сердцем, как и у Романова.

*****

      Спустя несколько дней Михаил зашёл в комнату Санкт-Петербурга, намереваясь принести ему стопку документов и одновременно с этим ненавязчиво осведомиться о состоянии его дел. Москва постучался в дверь, не услышав ответа, распахнул её, проговорив:       — Доброго дня! Я принёс доку…       Бывшая столица растерянно оглядела, обнаружив, что в чужих покоях пусто. Он нахмурил и окликнул слугу, идущего по коридору:       — Эй, ты не видел Александра Петровича?       — Никак нет, Михаил Юрьевич. С утра уже, — ответил слуга.       — Хорошо, тогда скажи ему, что я его искал, если увидишь.       — Как прикажете, Михаил Юрьевич. Обязательно передам, — юноша поклонился и отправился по своим делам.       Московский раздумывал, где же может находиться его бывший подопечный. Мысли привели Михаила в дворцовый сад.       Там на скамейке он и нашёл Александра. Освещённый ярким солнцем Романов читал какую-то неизвестную Московскому книгу. Шоколадные кудри постоянно падали на лицо, как бы их не заправляли. Ещё одна прядка волос выбилась из причёски и закрыла обзор на книгу. Рука стоящего за спиной Романова Михаила потянулась поправить её, но вовремя остановилась во избежание неловкой ситуации.       — Эй, — Михаил окликает Александра, с вызовом глядя на него. Парень спокойно сидит на лавке, держа в руках книгу, на присутствие постороннего человека он не обращает внимания. Москва такого терпеть не собирается. — Разве куски бумаги интереснее меня? — с улыбкой произнёс Михаил.       — Это ведь не просто бумага, — тихо бросает Петербург, перелистывая страницу книги, так и не подняв взгляд. — Это Шекспир.       — Для меня это ничего не меняет, — Михаил перекидывает ногу на ногу. Он слишком падкий на внимание, не терпит, когда остаётся без него, тем более, когда речь о Саше.       — Очень жаль, — всё так же спокойно говорит Петербург, даже не подняв головы. Немного не вежливо, но сейчас можно и не беспокоиться о манерах.       — Такое безразличие может быть чревато, — с напором произносит Михаил, не желая сдаваться.       — Чем же? — Романов так и не оторвался от книги.       Москва совсем потерял терпение. Ладонь ложится на чужой подбородок, заставляя повернуть голову.       — Всё же решил на меня взглянуть, — Михаил тянет губы в наглой улыбке, когда взор Александра наконец оказывается на его лице.       — А только так и умеешь привлекать моё внимание? — с не менее наглой улыбкой отвечает Романов.       — Брось, твой взор и так постоянно ко мне прикован. Думаешь, я не заметил? — игриво спрашивает бывшая столица. И ведь действительно, Александр очень часто смотрел на Москву, а последний не мог не обратить на это внимание. Он тоже часто глядел на Петербург, пока тот был отвлечён. Он замечал его постоянную красоту, даже если её и не должно быть: заспанный с кругами под глазами, растрёпанными кудрями, таким Михаил часто находил Сашу по утрам, и это зрелище было ему по душе. — Признай же, что я мил тебе.       — Не неси чепухи, никак не мил, — отрицал Питер.       — И именно поэтому я всё ещё держу твой подбородок? — всё так же игриво спрашивает Московский, переходя на шёпот.       Романов словно сразу опомнился и убрал руку Москвы с своего лица. Он залился краской и отвернул взгляд, снова утыкаясь в книгу.       — Впрочем, мне нравилось, зря убрал, — блондин повернул голову, обращаясь взглядом на пустынный сад. Людей здесь не было, а следовательно Миша может творить с Сашей всё, что душе заблагорассудится. Поэтому он решил продолжать их небольшую игру:       — Ты так и не ответил на мой вопрос. Думал, что я правда не замечу твоих взглядов?       — Не было никаких взглядов, — отрезал Романов. — Не неси чепухи, я уже просил.       — Сам не неси, я же всё видел.       — Ничего ты не видел, — недовольно бурчит Питер, смотря в книгу, но не разобрав ни слова.       — Почему ты так противишься? Ты же знаешь, что смотрел, — Московский поворачивает голову снова, чтобы видеть собеседника. Тот сидит с румяными щеками и, не выдержав, захлопывает том.       — Потому что ничего не было, как ты не понимаешь? И не мил ты мне, не начинай это ещё раз, — он смотрит на Московского, пытается всё объяснить. Да, он врёт, нагло врёт. Но это вынужденная мера. Никто не должен догадываться о чувствах столицы к бывшему учителю.       — Не начинать что, Сашенька? — Миша снова берёт Питер за подбородок, смотрит прямо в глаза, не отрывается. Они такие серые, как грозовые тучи, но в них находится место искреннему обожанию и любви, и Москва это видит.       — Ты сам знаешь, это, — назвать это заигрыванием или чем-либо ещё сил нет, в горле будто комок.       — Позволь сделать одну вещь, очень глупую, но нужную, ибо мне мил ты, Сашенька, — ох, Романов тает от этого обращения. Спрашивать, что же это за вещь, которую Московский хочет сделать, не приходится. Губы Мишеньки, его Мишеньки, от которого он был без ума весь последний век, накрывают собственные, и великая столица Российской Империи полностью растворяется в поцелуе, недолгом, но невероятно приятном.       — Всё ещё не хочешь, чтобы я начинал? — блондин отстраняется, хитро улыбается, знает ведь, Петербург не устоит от этого зрелища. — Всё ещё хочешь утверждать, что я не мил твоему сердцу?       — Боже, Московский, замолчи и продолжай уже, — нагло требует Романов, но Михаил никто, чтобы ослушаться и вновь втягивает столицу в сладостный поцелуй.